В псовьей будке

      Существует такое поверье:       

В полуночи в лесу бродит управитель леса — огромный волк. Он всегда блюстит за людьми, но ночью особенно звереет, а в полнолуние совсем срывается со своего миролюбивого настроя, в нём просыпается дикий голод. И если вдруг кому-либо нужно пройти через лес в полнолуние, глубокой ночью, то одет он должен быть в красную накидку, покрывающую голову, и нести с собой должен гостинцы, чтобы смилостивить зверя.

      Звучит оно длиннее, с предысторией в виде отправившейся вечером девушки к бабушке через лес и в итоге заблудившейся. Нюансов там было много, но не все они стояли внимания. Основные Антон подчерпнул из где-то пятнадцати разных источников, включая родную бабулю и других жителей деревни.       Он приехал к родственникам погостить из большого города буквально на недели две. У него на работе выдался давно планируемый отпуск. Сначала планы строились вокруг путешествия в другие страны или пустое просиживание дней дома на диване перед телевизором, но затем вспомнил Антон о своей любимой и ненаглядной бабуле, у которой пару раз он гостил будучи ребёнком. Родители боялись отправлять его одного в такую глушь, к тому же наслышаны были про водящихся в тех местах диких зверях, поэтому долго визиты обычно не длились, и бабуля следила за ним настолько внимательно, что с её участка и носа было нельзя показать.       Теперь же родители ему ни по чём, он взрослый, состоятельный и любопытный. Бабуле уже лет под девяносто, но она всё равно активная, слышит и видит достаточно хорошо, сюрпризу удивляется, за сердце хватается, сразу принимается хлопотать по дому и пирожки готовить. В день приезда Антон и не думал о чём-то… неординарном.       Но вот в тот же день они разговорились с бабулей по поводу местных страшилок.       — А это всё правда, — говорит та убедительно, сильно чавкая оставшейся жидкой челюстью. — Знамо, нельзя в лес ходить. Дух у нас основною здеся есть. Большою волк-то. Так он безвереден, днём-то спокойно ходить можо, но вот в дни-те полной луны-то, ух, страшно становится. Воет, голодный этакий. Евонный вой серде-то царапает. Только агят-те и может пощадить, но и то, понимаешь, не без нюансиков, — со смешком заканчивает вещать бабуля и ладонью взмахивает, будто бы всё пустой трёп и не более того, не стоит внимания.       А Антон заинтересованно морду вертит и уточняет:       — А какие нюансы?       — Знамо какие, чай не маленький. А зверь он большой. Не дай Бог до узелочка-то дойдёт, — крестится бабуля, головой качая. — Не каждый агёнок-то такое ж примет, вот шо я тебе скажу. И хватить на сём.       Агятами в деревне называли омег. Агёнок — омега, соответственно. Антон по их суждениям как раз-таки агёнок. Он задумчиво мычит, лежа щекой на ладони, и представляет, как ночью ходили всякие через лес, грабились, насиловались и убивались этим могучим зверем. Мурашки по коже рассыпаются, но не понятно ему, от страха или от возбуждения. Антон коротко облизывается, макает баранку в чай и меняет тему на более житейскую, но такую, чтобы думать параллельно не мешала о разном, непотребном.       Заинтересовавшись легендой и утвердив, что она правдива, Антон узнаёт все важные детали, просит бабулю наделать перед полнолунием пирожков с мясом, покупает красную ткань, сидит в гостиной и вышивает на старой ручной машинке. Сначала делает себе накидочку на плечи и голову, получается недурно. Из оставшегося материала решает доделать юбчонку. Она получается совсем короткой, в половину бедра. Он смотрит на себя в зеркало, красуется и выводит, что мило. Но нужно что-то наверх накинуть, под мантию. Останаливается на чёрной короткой рубашке и такого же цвета надевает ажурные трусы, с трудом, но умещающие в себе его член. На тонкие длинные ножки надевает чёрные закруглённые оксфорды и аккуратно их завязывает.       Чтобы бабуля не увидела и раньше времени не оказалась в сырой земле, Антон накидывает поверх тёмный дождевик, и только красный капюшон по итогу торчит. В гостиной оказывается бабуля, у неё в руках большая жёлтая миска с пирожками. От них так и валит пар и распространяется по всей комнате приятный аромат.       — Ты внучатка-то сторожнее, в лес-то главное не хожай.       — Да сказки это всё, бабуль, — отвечает Антон, с улыбкой косясь в зеркало. Он вспоминает во что именно наряжен и стонать хочет от наслаждения, но ещё больше хочет пройтись в этом прикиде по холодному ночному лесу и проверить на себе легенду, касаемо размерчиков волка.       Сказкам он верит. Поэтому ночью, около полуночи, отправляется окольными тропами в лес. Куда идти не знает, крепко держит в руках корзинку, её содержимое накрывает тёмной мантией, а сам лёгкой походкой бредёт, куда глаза глядят и посвистывает достаточно громко, чтобы быть услышанным.       С крайнего дерева слетают вороны. С другого — совы. По лесу переливаются голоса встревоженных животных. У Антона трепещет сердце. С надеждой он вглядывается в грязно-синее небо, усеянное звёздами. Опускает взгляд вниз, себе на руки. Поправляет золотой браслет, облизывая губы. Ему уже кажется, будто он не один. Ощущение присутствия постороннего, знающего, понимающего и дикого заполоняет всё его нутро.       Круто вздыхая, Антон решает повернуть голову на шорох в кустах. Но ничего там не замечает. Лунная поляна освещается достаточно, но никакого злого зверя не показывает. Возбуждение от затеи перекручивается со страхом огорчения, ведь всякие подобные сказки могут быть лишь детскими страшилками, ограждающими неразумных ещё существ от голодной или разодранной лесным хищником смерти.       Ну нет, это слишком разочаровывающе. Антон тянет к корзинке руку, желая задрать край мантии и выпустить наружу дурманящий запах печёных пирожков, и в этот момент сердце у него делает громкий скачок, дыхание замирает и по всему телу проходятся мурашки, в частности они холодят ему спину. До ушей доносится приглушённый звук спешно приближающихся шагов, словно зверь не бежит, а прыгает в длину, как летящий на добычу гепард.       Не успевает Антон обернуться, как чувствует возле своего уха тяжёлое дыхание. Белый клык блестит в лунном свете. И в них же переливаются глубоким синим глаза с нестабильным, то сужающимся, то расширяющимся зрачком.       — Куда путь держишь, шапочка? — хрипит волк. — Подсказать дорогу? — и устраивает тёплые крупные ладони Антону на бёдра, дёргает их на себя и сам толкается тазом.       — Бля, уже подсказал, — стонет Антон, откидывая ему на плечо голову. — Долгий же у вас тут сервис.       Смешок волка пропадает в шее Антона. Птицы и звери вокруг затихают, только ветер шелестит травой и луна безмолвно освещает поле, на котором они стоят.       — Агёнок явно не знает, на что напрашивается, — рычит на ухо волк. В тот же момент мощным толчком в спину он валит Антона на землю, ставит его на колени и задирает юбку. Корзинка рассыпается пирожками где-то рядом. Антон заворожённо подглядывает из-за плеча. Он видит голый мужской торс, крепкие жилистые руки, выразительное лицо, покрытое тёмной щетиной и взлохмаченные волосы, сливающиеся с тёмным фоном.       — А я думал ты волк, — раздосадованно говорит Антон, но, останавливаясь глазами на крупном члене испытывает облегчение, которому улыбается, не забывая повести из стороны в сторону задницей.       — Могу превратиться, — отрывисто отвечает мужчина за ним, вдавливая левой рукой его грудью в землю.       Метаморфозы происходят постепенно. Сначала по всему телу начинают расти седовато-чёрные волосы, затем удлиняется лицо, превращаясь в морду, и милые клыки становятся более опасными — за раз грозящими перегрызть хрупкую человеческую шейку. До конца превращение не доходит, волк так и остаётся в полузверином обличии, зато заметно приобретает в силе и величине стоящего между лап хуя, такого длинного, алого и уже мокрого на головке, что Антон виляет обнажёнными бёдрами ещё раз, в нетерпении сжимая пальцы рук и ног.       Головка потирается между расслабленных ягодиц, пачкает их своим семенем и наконец проскальзывает в сжатый, но уже увлажнившийся от возбуждения анус. Возбудившийся ещё у бабушки дома, когда он выбирался из тёплой квартиры на прохладную улочку с самыми что ни на есть пошлыми мыслишками.       — Бля, хочу от тебя детей, — стонет Антон, когда член погружается в него на всю длину — намного больше двадцати сантиметров. Он толстый, твёрдый, распирает стенки и давит на все точки наслаждения, на которые только можно давить. Антону кажется, что он чувствует каждую выпирающую венку, и отлетает от этого: закатывает глаза, бездумно пытается насадиться в выдуманном им нестройном ритме, но волк от этого рычит на ухо, щёлкает пастью и начинает резче и жёстче толкаться в своём собственном темпе.       Тогда Антон понимает, что лучше уже не будет. Он приоткрывает рот, дышит тяжело, стонет, лбом то бьётся о прохладную землю с высокой щекотной травой, то поднимает его в ночной освежающий воздух. Освежающий, но не охлаждающий горячую голову. Вся природа вокруг умирает, становится бесцветным фоном, антуражем. а потом в нём набухает узел.       — Бляать! С-сука, — скулит Антон, дёрганно сжимаясь. Случайно пальцами он ловит травинки и выдирает их с лёгкостью из земли вместе с корнями. У него трясутся ноги, плечи, в целом всё тело. А волк всё толкается в него, но уже с крупным узлом, постепенно высвобождающим своё семя ему в лоно и наполняющим его живот. Член начинает ощущаться им как нечто инородное, палка или шест, с которой он тем не менее не может и попросту не хочет слезать.       Пальцы на ногах поджимаются, а на руках впиваются в ладонь настолько сильно, что оставляют там белые следы от ногтей, чуть не протыкая кожу до крови. Волк размашисто проходится по спине Антона, но морщится от ткани, и тут же разрывает её когтистыми полулапами без особой сложности. Треск рвущейся одежды смешивается с протяжным стоном, тяжёлым звериным дыханием и взлетевшими с веток ночными птицами. Длинный язык проходится по спине второй раз, слизывает пот с лопаток, скользит по шее к уху, оставляя влажный мазок на щеке.       — Какой вкусный щенок, — хрипит вполне себе человеческим голосом волк, склонившись над Антоном так низко, что практически касается его грудью. Голос у него бархатный, мурчащий или рычащий — что-то между, и от этого сочетания Антон ещё раз несдержанно сжимается всем нутром, заодно и анусом, в очередной раз ощущая находящийся в нём крупный, пульсирующий член с набухшим, постепенно опускающимся из-за высвобождающейся спермы, узлом под головкой. — Как дрожат твои лапки, — зверь по-хозяйски оглаживает Антону бока, сжимает в пальцах кожу и немного оттягивает её, играясь. Сейчас он статичен, но вдруг начинает медленно двигаться. Выходит. Не до конца. И резко толкается обратно до аккуратных яичек. Антон запрокидывает голову в громком стоне, слышном, наверное, даже в деревне. Ему сложно дальше стоять в этой позе, всё тело немеет, горит огнём, пульсирует мышцами, а промежность так и вовсе плавится под напором чужого крупного члена.       Он полностью окончательно поплыл и ловит от этого невозможный кайф. Мыслей прекратить это всё нет. В голове в целом пусто. Ему просто хорошо. Нет, не просто. Пиздец как хорошо. Охуительно хорошо. Охуенно ему.       — Значит, хочешь понести от меня волчат? — придя в более человеческое состояние спрашивает волк. — Мне подходит.       Антон не успевает отреагировать, только ойкает, когда вдруг легко переворачивается. Теперь спина приминает траву, от контраста горячей кожи и холода земли по телу пробегаются мурашки, которые он игнорирует, рассматривая, как хорошо и красиво смотрится волк между его разведённых ног, всё ещё погружённый в него достаточно твёрдым членом. Собственный стоящий уже не единожды раз кончивший половой орган лежит теперь на втянутом животе, истекая и подёргиваясь. Антон не замечал, когда подступал оргазм, все эти разы сливались воедино.       На вопрос или предложение, или оглашённый факт ответить он не успевает. Губы волка накрывают его собственные. Целоваться зверь не умеет. Видимо, всех бывших агят только трахал. Антон фырчит в поцелуй, улыбается и норовито проникает ему в рот языком, неосторожно царапаясь об острые клыки. Не до крови, но ощутимо.       Тоже кайф. Антон довольно выдыхает, облизывается и целует его ещё раз, впутываясь влажной ладонью в тёмные волосы, чтобы наклонить к себе поближе. Волк и оказывается ближе, заставляя задрать вверх ноги, и оказываясь так глубоко внутри, как не был, пожалуй, всё это время.       В стоне Антон скрещает руки ему за спиной, нечаянно разрывает поцелуй носом утыкаясь волку в шею.       Чуть позже, когда член покидает его тело, а зверь, разнеженный бурным оргазмом падает на него, устраиваясь рядом, говорит:       — Я в городе вообще-то живу.       — Да и я в лесу жить не обязан, волчонок.       Перспектива трахаться так в городе после заёбистого рабочего дня Антону так нравится, что соглашается он моментально. Волк переворачивается на спину, тянет руку к валяющемуся рядом пирожку, откусывает и, прожевав, удовлетворённо говорит:       — Вкусные. Я Арсений, кстати. Дух этого леса.       — Оч приятно, — саркастично отвечает Антон и представляется в ответ. — Надо будет у бабушки рецептик стянуть.       — Надо бы, — соглашается волк, облизываясь. — Познакомишь нас, волчонок? — добавляет, улыбаясь и подмигивая.       А куда ж Антону деваться? Конечно, познакомит. Давно та жениха от него ждёт. А что тот волк… ну то… нюансик, так сказать.       Вот и сказочке конец, а кто читал извращенец какой-то. Автор одобряет.