Акварель в глазах

Гори, звезда моя, не падай. Роняй холодные лучи. Ведь за кладбищенской оградой Живое сердце не стучит.

*(с) Есенин

Что-то тлеет меж хрустальных пальцев. В полумраке сияет. Феликс крутит вещицу в руках, пытаясь уловить знакомые ощущения, и слегка морщится, когда окурки растапливают лёд.  Дверь жалобно скрипит и приотворяется, впуская на балкон забредшую душу. — Это сигарета? — интересуется Чан, отпивая колу из банки. Феликс задумчиво пожимает плечами. С первого взгляда и за тлеющую комету принять можно. Кому как больше нравится.  — У кого украл? — тут же понимает Крис. Феликс ведь не курит. — У Хёнджина стрельнул, — неохотно объясняет тот. — В первый день ещё, забавы ради.  — И не заметил? — Да кто ж его знает, — говорит Ликс и тихо шипит, когда ещё один окурок прожигает на ледышке ощущения. Уже и забылись. Чан обводит взглядом покрасневшую кисть и устало качает головой. Вынимает из пальцев комету, докуривает. Дым растворяется во тьме ночи, а Феликс смотрит ему вслед с сожалением. Чан чешет переносицу, о чём-то размышляя, и неохотно произносит: — Ликс, ты говорил, — осторожно начинает он. — Что у Хёнджина нет денег на лечение, — Феликс кивает, подтверждая. — Но я кое-что заметил.  Холодное солнце в глазах Ли обжигает. От такого Феликса хочется укрыться вязаным пледом и дать ему в руки чай. Вдруг оттает? — Когда мы впервые столкнулись в нашем магазинчике, обратил внимание на марку сигарет, — Феликс улыбается на слове «нашем». Парень настолько крепко вплелся в сердца друзей, что теперь видит их как единое целое. Не разделяет важное на «твое» и «моё». А, может, считает их своим домом, потому что первый уже давно отошел на второй план. — Тогда была пачка Мальборо, верно? — очередной кивок, нагоняющий горячий холод на балконе - замерзшее солнце в глазах искрит. — Это… довольно дорогая марка, Ликс. И одевается он прилично. Ты заметил часы на руке? Ручная работа, такие не у каждого нищего увидишь, знаешь ли. — К чему ты клонишь? — вьюга в голосе цветёт мятным. — Феликс, я думаю, проблема не в деньгах, — говорит парень и поджимает губы.  Солнечное сплетение вот-вот прорвет бурей. Странное ощущение. Феликс моргает пару раз и, когда смысл начинает постепенно доходить до сознания, немного растерянно выдаёт: — Ты хочешь сказать, что… Неозвученный вопрос прерывает звон в дверь и щелчок - Джисон, наконец, пришел. Воодушевлённое: «Я открою» - доносится из кухни. Феликс уже хочет продолжить выпытывать у Чана (или пытать), но одна фраза резко сменяется другой удивленной: «Ёбаный сыр, а ты что здесь делаешь?». Парни переглядываются и синхронно удаляются с заледеневшего балкона. Квартира встречает двумя новыми парами глаз: заплаканными и вторыми уставшими. На вкус кофейными. Феликс переводит на них взгляд и чувствует, как солнечное сплетение, готовое вот-вот взорваться снегом, вдруг теплеет. А Хёнджину акварель в глаза бьёт: — Я объясню, — делает шаг навстречу, а Ли тихо моргает, роняя снежинки на пол. Хёнджин слегка щурится: опять всё плывёт. — Не хватает пива и чипсов, — протягивает растянувшийся на диване Чанбин, и сразу же ловит на себе взгляды: два осуждающих, один безразличный и другой Джисона - и без того убитый. — Молчу. — Я встретил его у могилы Минхо, — подаёт хриплый голос Хан. — Кажется, это ты должен кое-что объяснить, — распиливает вьюжную душу Ликса. Тот кусает губу, чувствуя, как кровь смешивается с горечью табака от неудачной попытки закурить. Думает. — Если бы я сказал тебе сразу начистую, ты бы потом в жизни к нему не подошел, — отводит солнечно-снежный взгляд, скрывая оттепель в груди. — Или ещё хуже: бегал бы потом от него… — А если бы он меня убил? — Ты меня за изверга считаешь? — обижается Хёнджин.  — Извини… — тут же возвращается в реальность Джисон. Проводит рукой по красным от слез глазам. В груди сквозит непонятное чувство. Вмиг приходит осознание: впервые за два года парень чувствует настоящее облегчение. Как бы он сейчас не хотел врезать Феликсу за утаивание такой важной информации, сердце пульсирует жизнью. Понимает, что разговор с Хваном пошёл на пользу. Хёнджин не избил его до потери пульса, не стал оскорблять и обвинять. От осознания этого неподъемный доселе груз на совсем ещё юной душе начинает цвести спокойствием. Хван правда не считает его виноватым? Хочется верить. Впервые за два года пришел к любимому, дабы растерять остатки чувств и вернуть сердце, а наткнулся на умирающую душу. Ещё и сочувствие получил… странно, но теперь слова о невиновности не кажутся отголосками утешения. Они звучат так искренне и правдиво из уст лучшего друга Минхо. Глаза закрываются от легкости восприятия. Джисон чувствует, что хочет жить дальше. Джисон готов жить дальше. Переведя дыхание, уже благодарно смотрит на Феликса и стряхивает тяжесть. Затем вдруг вспоминает: — Кстати, писал то не он. — В смысле не он? — тупит Ли, пробегаясь взглядом по Хвану, а тот подходит чуть ближе. Так странно: только недавно валялись на траве почти что в обнимку, а теперь никак не могут пробить неизвестно откуда взявшуюся между ними ледяную стену. — Я же так и не взял твой номер, — объясняет Хёнджин, цепляясь взглядом за плывущие краски. Почему… холодные? Феликс расплывался всеми оттенками красного, плыл сиреневым и бессовестно-великолепно рассыпался пурпурным. Цвета менялись, переплетались меж собой, но холодными не были. Никогда. Феликс же про лето. Бесконечное и красочное. Неужели, последние события так сильно повлияли? — Когда Джисон сказал, что ты ждал от меня сообщения или звонка, я вообще не понял, что он имеет ввиду, — вздыхает Хёнджин, как бы подбираясь словами ближе к потерянному солнцу. Нащупывает привычное. — Я ведь приходил к тебе не раз, но так и не застал дома… Феликс, писал не я, — говорит с мольбой услышать. Ли с Чаном и Бинни переглядываются, фильтруя информацию. Заявление не из простых, особенно после того, как уже придумали тысячу и один вариант контекста к ситуации.  Феликс устало наклоняет голову: — Выйдем? — кивает на дверь и удаляется первым.  Хёнджину повторять не надо, тот покорно следует по тропинкам весны навстречу родному лету. Надеется. На пороге его останавливает Чан, на секунду заглядывая в карие, на вид обычные, глаза. Еле-слышно вздыхает и достает откуда-то зонтик.  — Дождь обещали, возьми, — говорит он, получая короткий кивок в ответ и удивленный взгляд. Улица цветёт прохладой. Или то Ликс мороза нагоняет… Хёнджин в два шага преодолевает расстояние между ними и, поравнявшись с парнем, следует за ним. Не спрашивает, потому что знает: сегодня он - ключ к разгадке. — Не хотел дуться и накручивать себя, — спустя несколько минут подаёт признаки жизни Феликс. — Но последние два дня только этим и занимаюсь. Странно? — переводит взгляд на Хёнджина и невольно заостряет внимание на чёрном предмете в его руках. — Ты разве с зонтиком был? — Это мне Чан впихнул, — пожимает плечами Хван. Феликс до странного чужой. На такого смотреть – о лед разбиться. И вроде не виноват никто, но Хёнджину вдруг кажется, что он не прочь прибить себя же за беспомощность. — Феликс, я не хотел… чтобы так получилось, — выходит почти шепотом, а у Ли сердце сжимается. Накрутил себя, заставил поверить в глупую теорию об отправителе смс в лице Хёнджина, а теперь ещё и дуется. Глупо. Ну как же глупо. И ведь не было ни одной мысли о том, что то могла быть глупая шутка, коих сейчас миллионы по сети гуляет. Мозг сразу же, как по команде, вывел неоново-красным: Хван Хёнджин. А Феликс и не противился. Теперь идёт по ночному переулку рядом с парнем, что подстать мирскому искусству, и не знает, как собрать слова в кучу. Может, дело в восприятии? Хёнджин необыкновенный. А всё необыкновенное, как известно, приравнивают к неординарному и неизведанному. Люди боятся и того, и другого, правда, никогда в этом не признаются. Вот и Феликс по привычке загорается красным, а мозг выдает ошибку, стоит сознанию прикоснуться к хрупкому акварельному миру.  — Нет, не стоит, — тщетная попытка расцвести. — Ты же не виноват, что так… На мгновение по телу пробегает маленький разряд - холодная рука встречается с горячей. Удивительно, ведь теперь горячая Хёнджна, а Холодная Феликса. Ещё недавно всё было наоборот. Ликс теряется на миг, но руки не отнимает.  — Я не злюсь на тебя, — не врет, потому что и впрямь не видит смысла в том, чтобы растрачивать свои эмоции на такие пустяки. Не злится, но до боли в груди боится потерять снова. Солнечные глаза встречаются взглядом с акварельными. Уже не обжигают. Где-то внутри начинает вовсю цвести весна. Хёнджин заглядывает и заглядывается. Хочет урвать кусочек своего солнца и чувствует, как сердце замирает, когда Феликс улыбается. — Твоей улыбкой можно запросто вскрыть вены, — говорит тихо, чтобы не спугнуть. — Потому что резкая? — Потому что от такого великолепия и умереть не страшно, — усмехается Хван. В глазах играет огонек, а рука тянется к золотистым прядям волос напротив. Словно из солнца сотканы. Феликс красивый до крови из глаз и великолепный до фонтана красок в подсознании. Хочется дотронуться. Рука замирает, когда первая холодная капля касается щеки.  — Кажется, сейчас ливанёт, — Феликс прячет румянец в прохладе рождающегося дождя.  Хёнджин тянется за зонтиком, но руку перехватывают. Ликс смотрит с прищуром и цветёт улыбкой. Что-то задумал. — Не надо, всегда хотел погулять под дождем. Улица наполняется слезами неба. Реками текут сожаления и печали - так природа очищает человеческие души от боли. Оплакивает, промывает раны, латает сознание. — Промокнем? — выгибает бровь Хван, ухмыляясь, но зонт не открывает. — До нитки! — подхватывает Феликс и тащит парня за руку навстречу забытым ощущениям.  — Замёрзнем и умрем от пневмонии, — продолжает гнуть свою линию Хёнджин. — Фу, какой же ты пессимист, — бурчит Феликс, едва сдерживая смех, и уже не боясь испачкать одежду, шагает по мокрому асфальту - всё равно стирать потом. Чувствуется расслабленно. — Я реалист, — краски начинают приобретать привычный теплый оттенок и Хёнджин улыбается этой маленькой победе над морозом в душе Ликса. Завороженно следит за ребячеством парня и слегка посмеивается его детскому восторгу. Надо же, стоило лишь попасть под дождь.  — Одно и то же, — говорит Феликс, поворачиваясь к Хёнджину и почти утыкается в него носом. — Ой. Хван проиграл этот спор. Своему сердцу уж точно.  Парень поднимает руки вверх в знак поражения, а дождь всё набирает обороты. Феликс немного отходит, смущенно наклоняя голову, а Хёнджин не может и шагу ступить. Кажется, приклеился к асфальту навсегда, а взгляд – к промокшему (до нитки!) Феликсу. На улице разыгрывается настоящий ливень, а они так и стоят: лицом друг к другу и тонут не в воде, а в чувствах. Прохладные капли дождя жгуче контрастируют с горящей кожей. Обтекают малиновые щеки, просачиваются под одежду прямиком в солнечное сплетение, проникают в самое сердце, выбивая дыхание.  Хёнджин тонет. Не только в красках, что разлились по улицам вместе с реками дождя. Он тонет в чувствах к парню, чья улыбка может стать причиной смерти. Всё же не может сдержаться и касается золотистых прядей волос, что из-за влажности завились в милейшие кольца. Картинка перед глазами плывёт, а шум дождя заглушает собственное дыхание. Хёнджин будто в прострации. И кажется, что в мире больше никого нет. Никого, кроме их двоих. Затуманенный дождём и красками взгляд скользит по прилипшим к щекам золотистым волосам – белый потихоньку вымывается —, футболке, впитавшей влагу и очертившей фигуру Феликса, его прекраснейшим веснушкам и задерживается на губах. — Поцелуй уже, — говорит Феликс, наблюдая, как былая уверенность Хёнджина вмиг куда-то исчезает после сказанного. Надо же, никогда прежде не видел, как он смущается.  Внутри что-то обрывается, когда парень произносит то, что не дает покоя хрустальной душе уже который день. — Феликс, я же умираю, — говорит Хёнджин шепотом, когда Ли подходит ближе. Дождь беспощадно заглушает его слова, но не чувства. Сердцу ведь не прикажешь. И хочется рыдать от беспомощности. Хван не может утянуть за собой столь светлую душу. — Я не могу, — роняет голову вниз. — Что будет, когда… — Я подумаю об после, целуй, — и смотрит в глаза нежно. Будто, еще секунда, и разобьется на три части: желание, любовь и смерть. Ради мирского искусства. Ради заветного слова «люблю» и вкуса вишневого табака на губах. Феликс до этого момента не понимал в полной мере, как сильно его, оказывается, тянет к Хёнджину. Умрёт… Но ведь все они когда-то умрут. Почему же должны лишать себя желанного, необходимого, из-за такой глупости? Почему Хёнджин должен не позволять себе любить? Разве смерть достойна необыкновенной души? Разве имеет она право забирать пору цветущей юности у Джинни и устанавливать правила? Дождь шумит где-то в висках, а неожиданно проступившие горячие слёзы смешиваются с прохладой дождя на щеках, когда вишнёвые губы утягивают в желанный поцелуй обкусанные. У Хёнджина дыхание спирает, а мысли взрываются красками сознании, вырисовывая доселе неизвестными тёплыми цветами имя «Феликс». — Перестань думать о смерти, — пылает жаром в губы Ликс, отстранивший на мгновение. — Хватит брать ответственность за то, что тебе не подвластно. Здесь нет чьей-то вины и твоей тем более, — выдаёт, как на духу. Умоляет прислушаться. — Ты не убьешь меня один поцелуем, Джинни. Но если отвергнешь чувства через силу, сломаешь. И сам сломаешься… Хёнджину хочется кричать. От боли или радости – всё одно. Хочется касаться карамельных ямочек на щеках и веснушек, которые запросто можно спутать с ярким фейерверком ночью. Хочется целовать губы, кусать их до вишневого сока, пересчитать пальцами позвонки и забетонировать в памяти каждое родимое пятнышко. Хочется любить Феликса.  И Хёнджин выбрасывает из головы придуманные им же ограничения, установки, мешающие нормально дышать. Делает шаг, заведомо зная, что впереди его ждёт пропасть. Разобьётся или взлетит? Да уже и не важно… Потому что губы на губах, и на языке вкус мяты.  Руки под мокрой футболкой кажутся ни чуть не холоднее пламени, а Феликс, наконец, вспыхивает летом. Разгорается в руках Хёнджина, окончательно оттаивая. Сбившееся дыхание обжигает шею, поцелуи гуляют по носу, глазам, щекам. Феликса хочется чувствовать. Хочется слышать и ощущать целиком. Хочется врасти в него вечностью, влиться красками в сердце и никогда больше не отпускать. Дождь беспощадно затапливает город, укутывает двоих парней приятной пеленой затмения, прячет от лишних глаз. А Хёнджин всё целует, целует, целует… — Холодно, пойдём домой, — шепчет в горячие губы Хван, отстранившись. Феликс отвечает кивком и, оставив напоследок невесомый поцелуй в уголке губ, переплетает их пальцы и тянет за собой. Оба знают, что «домом» парень назвал свою маленькую квартирку. К Феликсу больше не сунешься. Там холодно, там смерть гуляет, и нет места для живой души. Дождь враз стих, стоило лишь подойти к подъезду. Туман, до этого обволакивающий сознание приятной дымкой, рассеялся, и теперь парни сполна ощутили все прелести гулянок под дождём: холодно, мокро и неприятно липко. Едва перешагнув порог квартиры, Хван отправил Феликса в душ, вручив полотенце и что-то из своей домашней одежды. На вопросы по типу: «А ты? Ты тоже промок!» отвечать отказался и покатился мокрым комочком на кухню, заваривать зелёный чай с мятой. Феликс вышел из душа с порозовевшими щеками и сияющей улыбкой на лице. Немного утонул в одежде Хёнджина, отчего показался совсем крошечным и милым. Такого бы в кармашек спрятать и никому больше не показывать. Время близится к двум ночи, когда, лежа в обнимку и уткнувшись в светлую макушку носом, Хёнджин вспоминает: — Ты так и не дал мне свой номер, — говорит тихо в золотистые пряди. Феликс переворачивается набок, лицом к Хёнджину, и слегка засматривается на кофейные переливы в радужке глаз напротив. — Точно, — говорит он, но подниматься не спешит. Компьютер мерно транслирует разговоры персонажей из какого-то старого аниме, создавая атмосферу, третья кружка мятного чая за вечер теплится в руках, а дыхание на веснушчатой коже убаюкивает. — Знаешь, на тебе закончились все мои знакомства, — задумчиво произносит Феликс. — На тебе закончились все мои чувства,— Спокойный голос Хенджина в тишине ночи звучал как амрита.* В комнате, полной искусства на каждом шагу, цветёт вечность. Не верится, что совсем скоро хрупкий акварельный мир разрушится, потеряв своего Творца. Мир без искусства страдает. Поэтому вселенная решила облегчить посмеяться: отправила на землю парня, а покровителем акварельной души сделала саму смерть. Даже не Апполона, будь она проклята. Так и получилось: до сумасшествия великолепно и смертельно-красиво. — Ты постоянно говоришь такие чудные и чудные вещи, — говорит Феликс и слегка запинается на следующих словах. Думает, стоит ли. Но разговор с Чаном накануне бьёт ниже пояса. Придётся. — Напоминаешь вечно цветущее искусство, а сам жить не хочешь. Хёнджина током прошибает от слов Феликса. Плечи заметно напрягаются, а брови сводятся на переносице. — Почему… С чего ты взял, Ликс? — говорит он, а горло раздирает неприятным волнением. Феликс на это лишь тихо вздыхает: — Ты мог попросить деньги у родителей, — говорит он, а Хёнджин даже не знает, как оправдаться. — И, знаешь, когда Чан сказал это, наверняка подумал на гордость. Но ты не такой. Из принципа не разговаривал бы десятки лет, но умереть бы побоялся. Если только не… — взгляд бродит по лицу, силясь поймать кофейное блаженство. Но Хёнджин отчаянно отводит глаза в сторону. — Если только сам не захотел бы умирать. Больно-неприятно. Потому что Феликс прав.  — Можешь не отвечать, если хочешь, — сдается Ликс, опуская взгляд. — Уже неважно. Уже не исправить, — рука скользит по чужой ладони, привычно обдавая теплом.  «Можешь не отвечать» - легко сказать. Но Феликс уже знает. Хёнджин был бы не Хёнджин, если бы не перешагнул через комок в горле и не озвучил: — Когда Минхо умер, — подаёт голос Хван, а Феликс устремляет на него взгляд. — Я часто задавался одним вопросом: «почему он?», — вздыхает парень, закрывая глаза. — За два года, конечно, стало легче. Но я как-то упустил момент, когда из «почему он?» получилось что-то типа: «почему не я?». Я всегда считал, что Минхо был достоин лучшей жизни. Сам был для меня многим, почти всем. Так и унес за собой в могилу все краски жизни. После его смерти всё сразу померкло. Я заставлял себя не опускать руки, поклялся жить за нас двоих. Вышло лишь существовать, жить так и не научился, — глаза закрыты, а бархатная кожа чувствует тепло рук. Заботливыми прикосновениями Феликс убирает с глаз Хвана клубничные волосы, а затем переплетает пальцы. — Пару раз даже поорал в подушку свои угрозы вселенной и вымотал себе нервы, прокручивая ситуацию в сознании снова и снова. А потом вдруг понял, что жить-то я никогда и не хотел. Минхо был не спасением, он являлся смыслом. А когда его не стало, — всё ещё трудно произносить подобное. Хёнджин поджимает губы и открывает глаза. — Не стало и повода противиться мыслям о смерти, — выдыхает Хёнджин и всё-таки осмеливается посмотреть Феликсу в глаза. Сразу же в них тонет. В сияющих солнцем и огнём радужках нет и тени презрения и непонимания. А любовь и нежность через край льются. Попадают прямо в потёртую душу, обволакивают светом любви, успокаивают. — Получается, ты не стал ничего предпринимать, потому что… — Потому что хотел закончить, — перебивает Ликса Хван. — На суицид я бы в жизни не решился, а болезнь, — усмехается парень с собственной глупости. — Как раз кстати. Я лишь выдохнул. А потом мир раскололся на цвета. Даже обидно, что судьба напоследок подкинула мне нечто подобное. Наверное, хотела заставить одуматься, а я, как последний идиот, возненавидел болезнь. И даже не за то, что смертельная, а за красоту.  Слова могут убить человека. Его душу, пронзить насквозь скопление чувств. Люди говорят пугающие вещи каждый день. Разговоры о смерти то и дело поселяются в мыслях, разрастаясь вредным сорняком в сознании. Лишь немногие осознают сполна масштабы проблемы. Продолжают жить существовать, затем однажды замечают, что голова не мыта уже две недели, сил встать с кровати ничерта нет, а желания жить и подавно. Тогда и приходит оно - осознание своих истинных чувств. Тогда человек наступает на невидимую развилку: сдаться или бороться. Тогда смерть настигает внезапно. И кажется, что лучше уже никогда не будет. Верно, ведь лишь единицы думают о том, что «лучше». Руки опускают далеко не по этой причине. Люди боятся того, что станет хуже.  Вмиг жизнь начинает скатываться по горке эмоций в пучину безысходности, а когда человек достигает точки невозврата и сталкивается лицом к лицу с тьмой, наконец, проявившей свой облик, душа начинает жалобно проситься на волю.  Далеко не всем везёт с вовремя оказанной психологической помощью. Люди обрывают  собственные жизни своими руками каждый день. Миллионы гибнут от ложного чувства, что «всё потеряно». Но их нельзя винить в этом. Нельзя винить за чувства, ведь их не искоренить. Многие закрываются от мира, пряча самое хрупкое глубоко в себе, некоторые не выдерживают…  Суицид. Поступок сильного человека или слабого? Но кто мы такие, чтобы судить? Не пережив то же самое хотя бы раз, не смеем зарекаться о понимании. Но помочь можем сполна. Феликс никак не комментирует откровения парня. Лишь смотрит глаза в глаза преданно. Даёт понять, что рядом с ним бояться не стоит. Ни смерти, ни проявления собственных чувств.  Феликс с белым маллетом, что при высокой влажности завивается в колечки, веснушками в виде фейерверка и умением находить необыкновенное в обычном.  Однажды Феликс заметил одного талантливого художника, которому в подарок от судьбы достался рак той части мозга, что отвечает за фантазию. Парень полюбил акварель в глазах и слова-загадки в речи, захлебнулся кофейными разливами на карей радужке глаз и невзначай попросил у вселенной прощения за то, что посмел прикоснуться к неземному. Феликс сошёл с ума, ведь даже смерть показалась давней подругой, ждущей того часа, когда сможет забрать в свои владения случайно забредшее на землю мирское искусство.