30
6 июля 2024 г., 17:55
placebo — running up that hill
Тэхён ненавидит все эти сборища за количество пафоса, прогнивший социальный остов и ту степень надменности, которую он получает. Однако сегодня вампиры вновь превзошли сами себя, но того ожидать, в общем-то, следовало: мало того, что всегда был скандальным шутом, не желающим принимать бразды правления, так ещё и старшего брата привёл, который вычеркнут из вампирского общества. Все вокруг косятся, но два сына Дона смотрят лишь только друг на друга или же перед собой: за спиной наследника клана возникает Сокджин, который обязан присутствовать на таких сборищах; Чимин же остаётся один под прицелом десятков пар глаз. Это, может быть, глупо, но в огромной вампирской толпе, известной своей разномастностью, лишь силуэт старшего брата Тэхёну видится цветным на фоне обыденной серости. И вместе с тем ощущается таким неожиданно хрупким, невзирая на то, что физически Пак является самым сильным вампиром в Корее, что его внезапно хочется... просто обнять. Спрятать от осуждающих глаз, как когда-то давно, в прошлой жизни, они всегда оберегали друг друга. Тэхён отворачивается. Но ненадолго: стоит лишь отцу выйти к своим верноподданным, как взгляд его глаз упирается в старшего сына и тяжелеет. В Зале Совета же повисает та тишина, которую можно резать ножом — каждый здесь ждёт, что скажет власть самому популярному в их веке преступнику, который смог чудом избежать наказания. Тэхён тоже ждёт — но не с плотоядным вниманием, как каждый здесь, а выжидательно: глядя в упор на отца и мысленно умоляя его не делать ошибок. Чимин и без того настрадался, и без того сильно раскаивается. И без того чертовски сильно уверен, что испортил всё абсолютно. — И после всего, что ты сделал, ты посмел сюда заявиться, — констатирует Дон абсолютно спокойно. — Не могу быть в стороне, если над моим народом нависает угроза, — столь же спокойно отвечает Чимин, глядя родителю прямо в глаза. — Это уже давно не твой народ, — замечает отец. — Это не так, — парирует его старший сын. — Вы все можете не считать меня наследником сеульского клана, вы можете вообще не считать, что я в клане, однако вы для меня — навсегда мой клан, потому что моей родословной никому не исправить. Дом Пак защищает вампиров Сеула уже много лет. Я был рождён для того, чтобы преклонить перед ними колено. Всё, что остаётся младшему из двоих выживших братьев — это надеяться, что остальные вампиры спишут его напряжение на ожидание бойни, что вот-вот настанет. Хорошо, что им невдомёк, что Ким Тэхёна жизнь давно научила переживать лишь за вещи в моменте, не особо растрачиваясь на непредсказуемость суки-судьбы. Разумеется, есть вещи глобальные: такие, как жизнь Чон Чонгука, к примеру, или их с братом жизнь; однако сейчас — прямо сейчас, — когда ещё ни черта не понятно по перспективам и тактикам, наследник сеульского клана не особо задумывается о каких-либо рисках. В конце концов, с возвращением старшего брата вся его жизнь превратилась в один большой риск. И геноцид здесь лишь только своего рода вишенка на многослойном торте, где коржи из дерьма, так что по ощущениям — лишь капля в большом-большом океане, может быть, Тихом. Всё, что Тэхён может сейчас гарантировать, так это тот факт, что если хоть кто-нибудь решит тронуть Чимина, то он бросится на защиту старшего брата незамедлительно. В противовес своим же словам и поступкам, противоречиво тем убеждениям, что себе в голову вдалбливал день ото дня, он это сделает, и отрицать очевидное совершенно бессмысленно. — Слова очень сильные, — сообщает тем временем Дон, негромко хмыкнув. — Я бы даже сказал, что достойные наследника клана. Их должен был говорить вовсе не ты, Пак Чимин. — Так я и не был судим, чтобы такие речи толкать, — Тэхён громко фыркает, не удержавшись. — Но даже если бы был, то едва ли все эти старые скряги дождались бы от меня чего-то подобного. — Умоляю, заткнись, — шипит Джин со спины, но если бы Тэхён его хоть когда-либо слушал, то был бы образцовым напыщенным паинькой — а именно той самой терпилой ебаной, которая бы сполна хавала всё то дерьмо, которое ему под нос суёт стереотипный вампирский социум, и просила бы ещё пару ложек добавки. Но у Тэхёна есть гордость, есть здравый смысл (просыпается по четвергам на пару часов; в такие моменты он клянётся себе, что больше ни капли алкашки в рот не возьмёт), а также есть дальновидность. Он хорошо понимает, что если с отцом что-то случится, то его уберут первым же делом — и не только лишь потому, что он бесконтрольный или же, как они тут говорят, второсортный, отнюдь. Всё дело в том, что каждый из собравшихся здесь стариков знает точно: если они не уберут его первыми, то сам он уберёт их без сожаления. Сразу же. Чимин бы их пощадил: но к Чимину и доебаться сложнее, у него вон, как подвешен язык. — Не заткнусь. Кто я такой, чтобы говорить вам неправду? — Тэхён, — призывает Дон с ноткой суровости, — прекрати пороть всякую чушь. А Тэхён всегда был в тени. И сколько бы он ни прожил в одиночестве на этой сцене под ярким светом софитов, скалиться от рези в глазах он не перестанет. Потому что нельзя привыкнуть к тому, что тебя ненавидят просто по факту рождения — или же перерождения, как и нельзя не злиться на то, что они все оказались в той ситуации, из которого выхода попросту... нет. — Чтобы я, как ты говоришь, отец, не порол всякую чушь, не нужно заниматься сравнениями двух разных личностей, — спокойно произносит Тэхён, глядя родителю прямо в глаза. — Принижать меня или Чимина на глазах у всех — это, конечно, очень отечески. Он может злиться на старшего брата сколько угодно. Но он не может запретить им двоим чувствовать. — С каких пор второй сорт имеет право критиковать слова или действия Дона? — влезает в эту стычку Советник, глядя на наследника клана из-под стёкол очков-половинок. — Знай своё место! — И ты своё знай, — немедленно встревает Чимин, сощурив глаза совершенно недобро. — Кто ты таков, чтобы так говорить о наследнике сеульского клана?! — Видишь, отец? — со смешком тянет Тэхён. — Именно это — причина, по которой ты никогда не услышишь от меня добрых слов в адрес этой толпы маразматиков. — Я запрещаю тебе называть моего младшего сына так, как ты его сейчас назвал, — без тени шутливости произносит Дон Пак, повернувшись к своему верноподданному. — Он твой будущий Дон. Прояви уважение и не позорь свою династию, Ким. Не позорь свою должность Советника и не позорь сына. — Я сейчас кончу, — влезает Тэхён с ехидным смешком. — А ты не позорь мою династию и уже свою должность! — обрубает отец. — Мне кажется, вы запизделись, — разрезает всю обстановку ленивый и беспардонный голос Хосока. — Я понимаю, что вы, кровососы, на нервах. Но моё время стоит внушительных денег, и лучше бы вам побыстрее решить все вопросы и отпустить меня восвояси. В конце концов, я и без того делаю для вашей братии слишком уж многое. — Приношу извинения, маг, — смиренно кивает Дон. — Приму их только валютой, — сообщает колдун. — Номер карты ты знаешь. Чертыхнувшись, Тэхён посылает Хосоку взгляд не без благодарности: тот вмешался так вовремя, как никогда. А потом, вздохнув, вновь оборачивается в сторону дорогого сердцу отца, который незамедлительно начинает раздавать указания по территориям. А затем чувствует. То, как Чимин ободряюще берёт его за руку, переплетая их пальцы — словно бы извиняясь за то, что младшему брату приходится это всё проходить. И, усмехнувшись, крепко чужую руку сжимает. Потому что сейчас хорошо понимает: извиняться хёну, в принципе, не за что.***
— То, что случилось, было случайностью. Ошибкой. И глупостью, — обрубает Сокджин, идя по коридору прибавленным шагом: поближе к столпившимся в Зале, подальше — от этого парня, который выходил позвонить и раздать указания оставшимся на его территории. Ещё, может быть, ради того, чтобы Намджун ощущал минимально все колебания его чёртовой ауры — сын Советника правда старается держать чувства в узде, однако выходит достаточно плохо. Он встревожен, взвинчен и отчасти даже подавлен — и самое страшное здесь заключается в том, что очень напуган, но не перспективой грядущей войны. ...Вовсе не исключено, что всему виной факт того, что Сокджин ответил на тот поцелуй. Со всем раздражением, со всей незрелостью, однако всё же не смог удержаться — соблазн был слишком велик, а все те эмоции, что он испытывал долгое время и подавлял глубоко внутри себя словно вырвались разом. Боже, это было так глупо — Намджун только шепнул ему в губы негромкое: «Ты как младшеклассник, который пытается привлечь одноклассницу тем, что дёргает её за косички», а Сокджин... откровенно поплыл. И продолжил его целовать, пользуясь тем, что с ними теперь больше нет смертного мальчика. Может быть, дело на поцелуях не кончилось. Не исключено, что Намджун трахнул сына Советника на своём же столе. Также нельзя сбросить со счетов вероятность того, что это был лучший секс у Сокджина за последние годы. Но необходимо также заметить, что после того, как Намджун кончил ему на живот, он сделал то, что, блять, сделал. Поцелуй — это блажь, о сексе можно и забыть, в общем-то, если хорошо постараться, а вот та стрёмная клякса на репутации, которую им обоим поставил Хранитель, никогда уже не сотрётся. — Будет болеть потом, да? Если оставить всё так, — это то, что Намджун шепнул ему на ухо, а потом, пользуясь тем, что Сокджин, ошарашенный послеоргазменной негой, расслабился... Укусил его, подарив не только ещё большую скорость регенерации, но и ту эйфорию, на которую так безобразно легко можно подсадить смертных. Сокджин видел этих людей, добровольно отдавших себя во власть Домов, живые только из-за того, что за ними ухаживают, как за скотом на убой, но всё же никто не берёт их в кровавое рабство — брезгливо. Он тоже брезговал: кусал сам, а себя — никогда не давал, хотя никто, если быть откровенным, и не предлагал. А тут... даже не подумал о том, чтоб спросить: сосал его кровь, словно комар, слушал блаженные выдохи, а сопротивляться такому эффекту укуса не может ни человек, ни сам вампир. Сокджин ощутил прилив крови к члену вновь, но сквозь пелену дурмана всё же смог зацепиться за мысль — ему нужно уйти. Срочно, как можно быстрее, но ему необходимо оттолкнуть этого парня к чёртовой матери и приложить все усилия, чтобы никто не узнал об этом грехопадении. Наследник рода Советников занялся любовью с мужчиной, окропив всю династию дождём из дерьма. Наследник рода Советников позволил вампиру себя укусить и пить свою кровь. Наследник рода Советников это позволил сделать даже не именитому члену Совета, а юнцу с большими амбициями, который своей наглостью его всегда поражал. Во всех смыслах этого слова. — Если ты отпустишь себя, жизнь станет легче, — шепнул ему этот прохвост. А Сокджин, замычав, слабо смог всё-таки его оттолкнуть, после чего, кое-как встав, промямлил невнятное: — Это же... изнасилование. — Ты был согласен на секс, — вскинув бровь, ответил Хранитель блядского севера. — Если бы ты не захотел, я бы не тронул тебя, Ким Сокджин. — Я не про... секс, — выдохнув резко и не прекращая попыток вытравить из себя эту сладкую негу, промычал Джин. — Я про... укус... — Ах, это, — и, плечами пожав, Ким Намджун ему улыбнулся. — Относись к этому, как к приятному бонусу. Будь Сокджин трезвым, он бы сломал ему шею. Но в тот момент он ощущал себя невероятно униженным, крайне растоптанным и совершенно потерянным: его мирок консерватора напрочь отказывался пустить туда этого парня, которому даже на Бессмертный Устав наплевать. На всё наплевать, кроме сиюминутных желаний, которые он реализует немедленно, не спросив разрешения у другой стороны. — Тем более, оно тебе не впервой. Поправь меня, если я ошибаюсь, — обронил Хранитель севера с лёгкой усмешкой. — Я не думал, что ты будешь против. Сокджин бы ему точно шею сломал. Но он в ту минуту был всё ещё сильно под кайфом, так что всё, на что его хватило, было попыткой поднять с пола штаны вместе с трусами, а потом, заранее плюнув на любые попытки одеться в таком состоянии, босиком вышел вон. Стараясь не думать, что в коридоре может кого-нибудь встретить, будучи голым до абсолюта от пояса вниз. Стараясь не думать, что его реакция на этот укус вовсе была не такой, какая должна быть у тех, кто первый раз практикует такое, и Намджун хорошо это заметил. Или что-то заранее знал. Стараясь приложить все усилия, чтобы сбежать из этого дома как можно скорее. ...— Я не думал, что это обидит тебя, — произносит Намджун здесь и сейчас, заставив его развернуться к себе и глядя прямо в глаза. — Я не сделал... то, что я сделал, только затем, чтобы уязвить твою гордость или унизить. — Тогда зачем ты это сделал? — шипит Джин, не моргая. Они вынуждены фильтровать свою речь: никогда не узнаешь, какие чуткие уши будут пригреты неподалёку. — Это делается как раз-таки для унижения. — Вовсе нет. Это вампиры сделали это таким унизительным. Непонятно зачем. В Уставе нет ни строчки о том, что так нельзя делать, но почему-то этот фактор все игнорируют. А само действие, невзирая на его очевидные плюсы, порицается так, как братоубийство не порицают, как видишь, — Сокджин морщится. Намджун усмехается. — Я знаю, о чём говорю. — Ты совершенно не знаешь, о чём говоришь, Ким Намджун, — ты совершенно не знаешь о том, через что прошёл один Ким Тэхён после того, как Пак Чимин был осуждён. Как отчаянно новый наследник сеульского клана боролся за то, чтобы имя его старшего брата если не обелилось, то хоть посерело — и насколько его подкосила вся ситуация. Тэхён не плохой, он просто тот, с кем когда-то случилось очень много плохого. Но всё-таки в нём сохранился тот стержень, что заключил в себе любовь к старшему брату — абсолютную, слепую и верную, — и стержень тот нельзя ничем омрачить. Таковы эти два брата. Будут пытаться убить друг друга до последнего дня планеты Земля, но вместе с тем будут противоречиво и невероятно отчаянно стараться сделать всё так, чтобы другой всегда был в безопасности. Намджун совершенно не знает, о чём говорит. Сокджин тоже не знал и судил слишком легко — а затем увидел своими глазами. Увидел счастливый блеск глаз Чон Чонгука — мальчишки, что без Тэхёна не протянет и дня, добровольно отдав себя на растерзание сначала во имя большой справедливости, а затем — из чувства любви. Увидел облегчение в глазах Мин Юнги, когда он наконец повстречал последнего члена семьи. Заметил, с какой благодарностью каждый из них смотрели на Пак Чимина, которого общество сделало козлом отпущения. И судить перестал. Но стал понимать всю сложность случившегося так хорошо, как сейчас понимает всю глупость, которую Намджун с ним сотворил, даже не спрашивая. — Я хочу задать личный вопрос, — вдруг негромко произносит Намджун. Почти на грани слышимости. — Я тебе на него не отвечу, — щетинится Джин. — Мне необходимо услышать ответ для того, чтобы продолжить вести с тобой диалог. — А если я не хочу с тобой разговаривать?! — Тогда бы ты не позволил зажать себя в коридоре и не стал слушать и слова. Так что, Сокджин, будь так любезен, ответь, — и, вздохнув, Хранитель снова смотрит тому прямо в глаза, — это был твой отец? Это делал с тобой именно он? Он приучил тебя думать, что это постыдно? Сокджин жмурится. И это Намджун распознаёт как ответ, а оттого, задохнувшись, бьёт по сыну Советника аурой злости и ненависти. — Больной ублюдок. — Стой, — схватив его за плечо, торопится Джин. — Это... не то, что ты думаешь. Он меня не... — слово «насиловал» ему не нужно произносить, чтобы его собеседник всё понял. — Тогда ради чего? — шипит Намджун, глядя на него прямо в упор. — Зачем ему нужно было делать такое с тобой?! — Часть... обучения, — давит Сокджин из себя. — ...чтобы знал и умел, как справляться с подобным на случай гражданки. Это для меня приятно только физически. Психологически оно ассоциируется моим мозгом с пыткой. — А мой мозг думает совершенно иначе, — вновь шепчет Намджун, подаваясь вперёд: таким образом, чтобы между их ртами остались лишь миллиметры. — Для меня это как «я люблю тебя, педантичный ублюдок», но только сильнее в тысячу раз. Я не хотел, чтобы это было насилием. Прости, что ненароком заставил тебя пострадать. Вселенная схлопывается. Разум ломается. Эмоции кренятся... не на те полюса. Кивнув, Ким Намджун уходит по коридору вперёд — туда, в сторону Зала Совета. Выдохнув, Джин, совершенно не зная, что ему теперь делать со всей информацией, которую он только что получил, позволяет себе съехать по стенке и сесть задницей на пол в надежде, что на него когда-нибудь наткнётся Тэхён и заставит встать на ноги.
