Его Высочество Канифоль

      Тихие девичьи стоны отражались эхом от стен небольшой спальни. Тонкий луч лунного света пробивался через занавески, освещая молодых мужчину и женщину, слившихся в одно целое на кровати. Рыжеволосая девушка прогнулась в спине, прижавшись грудью к мягкому матрасу, и сжала в хрупких ладонях ткань светлой простыни. Молодой мужчина же склонился над светлой тонкой спиной и начал одаривать её нежными короткими поцелуями, двигая бедрами в такт.       Он сделал ещё несколько толчков перед тем, как отстраниться и упасть спиной на кровать рядом с девушкой, тяжело дыша и изливаясь на свой же живот. Парень взял с прикроватной тумбы небольшой тканевый платок и вытер семя с кожи.       — Ты сегодня как-то напряжён, — женский голос прозвучал немного разочарованно, и она присела на кровати, обмотавшись тонким одеялом и посмотрев на парня.       — Прости, Нилу, — выдохнул он и поднялся с кровати. Надел свои домашние льняные штаны и, подойдя к небольшому столику, зажёг свечи на нём перед тем, как взять бокал вина и сделать небольшой глоток. — Я сразу говорил, что сегодня не очень удачный день.       — Опять встречался с леди Нин Гуан? — спросила Нилу, подойдя к музыканту и взяв в руку второй бокал.       — Нет, — с тяжёлым выдохом ответил Кавех и уселся на небольшую софу, потерев переносицу двумя пальцам. — Я не видел леди Нин Гуан уже неделю. Видимо, она всё своё время посвятила племяннице, которая приехала навестить её.       — А что тогда? — девушка вздёрнула бровь, делая небольшой глоток вина.       — Письмо на столе.       Нилу перевела взгляд на столешницу перед Кавехом и увидела аккуратно свернутый листок, лежащий поверх разорванного белоснежного конверта. Она подняла письмо, раскрывая его, и пробежалась глазами по содержимому. Письмо оказалось приглашением во дворец. Большие светло-голубые глаза сделались ещё больше, а через мгновение оторвались от написанных от руки строк, чтобы снова взглянуть на скрипача.       — Тебя снова пригласили во дворец для выступления?       — Для личного выступления перед принцем, — поправил её Кавех, делая новый глоток красного вина. — Он готов заплатить в два раза больше, чем театр обычный мой гонорар за выступления на балах.       — Поразительно, — Нилу ещё раз взглянула на письмо и положила его обратно на стол, усмехнувшись. — Я тоже встречалась с принцем лично.       — Что? — музыкант убрал руку от лица и поднял голову, посмотрев на свою подругу.       — Не смотри на меня так, — она хихикнула и села на другой край софы, положив свои тонкие ступни на мужские колени. — Мне было шестнадцать, я тогда только вышла на сцену. Его Величество король снова пришел к прима-балерине и привёл с собой семнадцатилетнего принца. Он тогда был совсем юн и очень скромен, вероятно, из-за этого он больше не навещал ни меня, ни других балерин.       — Кажется, Его Высочество после тебя совсем разочаровался в балеринах, — усмехнулся Кавех, издеваясь над девушкой.       — Мы даже не спали, — закатив глаза, ответила Нилу. — Он был единственным мужчиной, который устоял перед моим шармом. Хотя, может, у него мужское бессилие.       — Скорее всего, ты просто не в его вкусе, — всё ещё издевался музыкант, но девушка, привыкшая к таким шуткам, лишь недовольно фыркнула и отпила немного вина из своего бокала.       Кавех усмехнулся и отвернулся к часам на столе. Они показывали уже далеко за полночь, а их обоих ждал тяжелый день. Нилу уже успела пожаловаться на предстоящую утреннюю репетицию новой постановки и на встречу с одним из графов после неё. У балерины было много поклонников, которые одаривали её дорогими подарками, а затем посещали спальню девушки, но ей никогда это не приносило удовольствие. Она снова и снова приходила к своему давнему другу, чтобы разрядить скопившееся напряжение.       Кавех и Нилу выросли в театре. Их матери были балеринами и выступали вместе, а потому, ещё будучи детьми, они стали близкими друзьями и всегда всем делились друг с другом, с возрастом же разделили ещё и постель друг друга. Это было некое соглашение — межу ними не было никаких чувств, они лишь удовлетворяли свои плотские потребности.       — Тебе уже пора, — проговорил скрипач, скинув с себя женские ноги и поднявшись с софы.       — Уже прогоняешь? — притворно обидевшись, Нилу встала следом и, поставив уже пустой бокал на стол, принялась одеваться.       — Сама говорила, что у тебя репетиция рано утром, — отвернувшись от девушки, спокойно ответил Кавех. — А мне стоит выспаться и забрать у портнихи новый костюм перед тем, как ехать во дворец.       — Ты заказал новый костюм для принца? — девушка уже натянула на себя платье и подошла к другу, чтобы тот помог ей застегнуть его. — Хочешь охмурить нашего драгоценного принца?       — Господин Чжун Ли заказал, — тяжело выдохнув, скрипач застегнул молнию на женском платье. — И к чему мне соблазнять Его Высочество?       — Мне-то можешь не врать, — усмехнулась Нилу и повернулась к парню лицом. — Я же знаю о всех твоих романах с молодыми аристократами. Может, принц не поддался моим чарам, потому что ему интересны мужчины?       — Нилу, — Кавех прикрыл глаза, снова почесав переносицу. — Хватит придумывать небылицы. Даже если член королевской семьи и имеет такие пристрастия, он никогда не расскажет об этом. Даже аристократы скрывают это.       — Но это не значит, что он не может завести себе тайного любовника, как и все другие аристократы, — девушка не унималась.       — Я бы никогда не стал заводить роман с принцем. Мне ещё дорога моя работа, — музыкант аккуратно развернул её, придерживая за плечи, и подтолкнул в сторону коридора. — Представь, какой будет скандал, если меня уличат в отношениях с принцем.       — То есть ты видишь в принце своего потенциального любовника, но боишься за своё место первого скрипача? — уже откровенно издеваясь, посмеялась Нилу.       — Спокойной ночи, Нилу, — Кавех открыл входную дверь своей небольшой квартиры.       — Ладно, ладно, — всё ещё хихикая, девушка надела свои туфли и вышла за дверь. — Спокойной ночи.       Она пару раз помахала рукой перед тем, как отправиться по узкой улице к соседнему дому. Кавех выглянул на улицу и дождался, пока его подруга зайдет в свою квартиру, и только потом снова закрыл за собой дверь. Он тяжело выдохнул и снова вернулся в свою спальню. Скрипач бросил короткий взгляд на письмо-приглашение на столе и быстро задул свечи, желая поскорее лечь спать.

***

      Высокие чёрные врата с золотыми вставками плавно раскрылись перед каретой, позволяя ей пересечь черту каменной стены, которая была запретна для большинства людей в королевстве. Кавех пододвинулся ближе к окну, чтобы рассмотреть мелькающие в нём деревья и газоны королевского двора. Во второй раз сады уже не казались такими необычными, но всё ещё радовали глаз, и даже поздняя осень не могла изменить этого. Редкие, ещё не успевшие опасть листья деревьев казались золотыми на солнце, отчего дворец сиял ещё ярче на их фоне.       Как только карета остановилась у входа, один из слуг в сопровождении двух стражей подошёл к ней и раскрыл дверь. Мужчина, одетый в чёрный смокинг дворецкого, выпрямил спину и поднял подбородок, отходя в сторону, чтобы музыкант мог покинуть транспорт.       — Господин Кшахревар, — начал было дворецкий, но Кавех тут же его перебил.       — Просто Кавех.       Мужчина бросил недовольный, даже немного презрительный взгляд, но всё же любезно улыбнулся и кивнул перед тем, как продолжить:       — Пожалуйста, следуйте за мной, господин Кавех.       Дворецкий протянул руку к футляру со скрипкой, намереваясь помочь гостю, но тот быстро убрал его за спину.       — Я сам, — уверенно заявил он. — Не люблю, когда кто-то прикасается к моему инструменту.       Придворный завёл руки назад и, снова надев притворно-любезную улыбку, развернулся к Кавеху спиной, поднимаясь по мраморным ступеням к дверям дворца. Скрипачу показалось, что мужчина закатил глаза и даже недовольно пробурчал что-то себе под нос, но не стал акцентировать на этом внимание.       В прошлый раз, когда Кавех посещал дворец, его точно так же провожали до светлой гостиной, выделенной специально для него и Аято. Им позволили подготовиться к выступлению и даже предложили немного шампанского и угощений в честь дня рождения принца. Уже тогда их проинформировали, как стоит вести себя во дворце: строго следовать за сопровождающим, не открывать сервизы, шкафы или двери других комнат без разрешения и не шуметь. Зная эти правила, скрипач даже не задумывался о том, чтобы перечить дворецкому, он лишь осматривался по сторонам, восхищаясь картинами и дорогими предметами декора в коридорах.       Однако напряжение охватывало сердце Кавеха. И оно было ещё сильнее, чем в прошлый раз. Тогда он не был один, да и ситуация была иная. Намного проще выступать перед членом королевской семьи, когда он затерялся где-то в толпе на балу, а не сидит один в комнате и смотрит только на тебя.       Пытаясь справиться со своим волнением, скрипач даже не заметил, как они преодолели извилистые коридоры и большие лестницы дворца, оказавшись на втором этаже. Дворецкий провёл его в одну из гостиных и открыл дубовые двери, рукой приглашая войти внутрь.       Перед глазами Кавеха предстала светлая комната с книжными шкафами вдоль стен, большим чёрным роялем перед окнами и тёмно-зелёными софами посередине, между которыми стоял небольшой коричневый кофейный столик. На нём уже стоял поднос с двумя бокалами и бутылкой дорогого бренди. Шторы были аккуратно собраны, а из окна можно было увидеть королевские сады с белоснежной беседкой, окружённой цветами, которые уже давно отцвели и теперь дожидались начала следующей весны.       — Вы можете располагаться, господин Кавех, — проговорил дворецкий, когда музыкант прошёл вглубь комнаты. — Его Высочество наследный принц скоро подойдёт.       Кавех успел лишь кивнуть, и большая дубовая дверь закрылась за его спиной. Он остался в комнате один, но услышал бренчание доспех за стеной. Его это нисколько не удивило, ведь и в прошлый раз гостиную, где он сидел с Аято, стерегли двое рыцарей.       Не концентрируя своё внимание на лишних звуках, скрипач подошёл к роялю и положил свой футляр со скрипкой на крышку, почти сразу открывая его. Он сделал несколько глубоких вдохов перед тем, как отпустить глаза. Кавеху хотелось убедиться, что его костюм выглядит достойно. Хотя самому ему он нисколько не нравился. По его мнению, чёрные брюки были слишком широкими, пиджак слишком узким, из-за чего все его движения были скованными, а галстук-бабочка слишком сильно давил на шею. Будь его воля, он бы надел зауженные брюки с высоким поясом и широкую тонкую рубаху, но директор театра лично проследил, чтобы Кавех надел именно этот смокинг, который совсем не соответствовал его стилю.       Стоило скрипачу ослабить галстук и расстегнуть пуговицы на пиджаке, чтобы хоть немного расслабиться и вздохнуть свободно, как входная дверь открылась. Он дёрнулся от неожиданности и повернулся к ней лицом.       Высокий мужчина в бежевом повседневном костюме, с идеально уложенными пепельными волосами и заведёнными за спину руками прошёл в комнату, остановившись в паре метров от Кавеха. Следом за ним проследовал невысокий страж в доспехах.       — Ваше Высочество, — музыкант тут же сделал поклон перед ним, опустив взгляд в пол. — Для меня честь стоять перед Вами.       — Господин Кшахревар, — любезно улыбнулся аль-Хайтам, когда скрипач поднял взгляд. — Скорее это честь для меня познакомиться с вами лично, — он повернулся к рыцарю за своей спиной. — Прошу, оставь нас.       — Хорошо, Ваше Высочество, — кивнул Сайно и тут же вышел в коридор, закрыв за собой дверь.       — Как вы добрались, господин Кшахревар? — спросил принц, снова повернувшись к своему гостью.       — Замечательно, Ваше Высочество, — Кавех старался отвечать настолько любезно, насколько мог. — Могу я попросить Вас обращаться ко мне по имени?       Аль-Хайтам невольно ухмыльнулся от такой просьбы, но быстро вернул свой благородный вид, лишь слабо кивнув. Такое короткое проявление искренних, не наигранных эмоций заставило музыканта занервничать, но в то же время он не смог не отметить, насколько красив был принц. В королевстве всегда ходили слухи об обворожительной внешности наследника престола и его изумрудных глазах, но вблизи аль-Хайтам был ещё привлекательнее, а все слухи меркли на фоне реальности.       Принц, может, и не был сильно выше Кавеха, но его широкие плечи и грудь делали его визуально намного больше. Зелёные глаза казались ещё ярче в лучах солнца, а светлая кожа переливалась золотом. Музыкант не мог оторвать взгляд, ему хотелось ещё несколько минут насладиться красотой наследника, но, как только тот вздёрнул бровью, будто заметил зачарованный взгляд своего гостя, Кавех тут же отвёл взгляд и немного покраснел.       — Не желаете выпить? — спросил аль-Хайтам, будто ничего не произошло и повернулся к кофейному столику, на котором стояли бренди и два бокала.       — Не сочтите мой отказ за грубость, Ваше Высочество, но я не привык выпивать перед своими выступлениями, — прочистив горло, заговорил Кавех.       На мгновение принц замер, будто удивившись, но уже через несколько секунд улыбнулся и снова заговорил:       — Прошу, не воспринимайте нашу встречу как часть вашей работы, господин Кавех, — он наполнил стаканы алкоголем и протянул один из них скрипачу. — Мне бы хотелось, чтобы этот вечер прошёл в комфортной атмосфере для нас обоих.       Светло-карие глаза проследили за действием принца. Кавех хотел бы снова отказаться, но не посмел из-за статуса. Он покорно принял бокал и улыбнулся.       — Благодарю, Ваше Высочество, — любезно и немного неловко ответил музыкант.       Аль-Хайтам приподнял бокал, будто только что сказал тост и сделал небольшой глоток, и Кавех последовал его примеру. Он выпил немного терпкого алкоголя и закашлялся, нахмурившись. Парень не привык пить настолько крепкие напитки — его больше привлекали вина или сидры из городских таверн, а потому горечь бренди обожгла ему не только язык, но и горло.       — Господин Кавех? — мимолётно, почти незаметно, дёрнулся принц, когда его гость начал кашлять. — Всё хорошо? Вам дурно?       — Нет-нет, — быстро пробормотал Кавех и поставил бокал с бренди обратно на столик. — Примите мои извинения, Ваше Высочество. Мой организм не воспринимает крепкий алкоголь.       — Что же вы сразу не сказали? — возмутился аль-Хайтам. — Я попрошу служанку принести Вам вино.       — Не стоит, Ваше Высочество! — скрипач поспешил остановить его, широко раскрыв глаза и помотав головой. — Мне и вовсе не стоит много пить, иначе я не смогу сыграть для Вас.       — Точно, — казалось, что наследник престола только сейчас вспомнил, для чего пригласил Кавеха. Он усмирил свой напор и сел на софу, перекинув одна ногу через другую. — Вы уже знаете, что будете играть?       — Да, Ваше Высочество, — кивнул блондин и, подойдя к роялю, достал свою скрипку из футляра. — Но, если у Вашего Высочества есть какие-то пожелания, я с радостью сыграю что-то другое.       — Я доверюсь Вашему вкусу, — мягко улыбнулся аль-Хайтам, наблюдая за каждым действием своего гостя.       — С Вашего позволения.       Кавех дождался короткого кивка и разместил скрипку у себя на плече, придерживая её щекой. Он глубоко вздохнул перед тем, как его смычок коснулся туго натянутых струн, и его инструмент издал первые звуки. Музыкант выбрал в меру одну из своих любимых сонат — энергичную и даже задорную, по его мнению. Его глаза были прикрыты, будто это происходило рефлекторно, а тело двигалось в унисон со смычком. Казалось, что Кавех расслабился, когда погрузился в свою игру, но сердце его билось в бешеном ритме. Ему была интересна реакция принца, а потому он раскрыл глаза немного шире и незаметно развернулся всем телом в его сторону.       Аль-Хайтам не сводил свой взгляд с музыканта, но его лицо не выражало никаких эмоций, отчего сердце Кавеха пропустило ещё пару ударов. Он не мог сказать, нравится ли его игра принцу или нет. Невольно парень подумал, что он выбрал не ту композицию или всему виной его расстёгнутый пиджак, который мог выглядеть как знак неуважения и дурного тона в глазах аль-Хайтама.       Первая соната не была длинной, и меньше, чем через пятнадцать минут скрипач завершил ее. Он убрал скрипку с плеча и, посмотрев на принца, хотел что-то сказать, но тот его опередил.       — Вы скованнее, чем на балу или Вашем недавнем выступлении. Ваш пиджак Вам мешает? — аль-Хайтам спросил это совершенно спокойно, будто мог видеть его насквозь.       — Нисколько, — отнекивался Кавех, постыдившись того, что ему было неудобно в смокингах, которые были привычны для аристократов и других музыкантов.       — Правда? — принц вздёрнул бровь, а потом невольно ухмыльнулся. — Обычно люди двигаются скованно, когда их одежда неудобна или когда они волнуются. Я сомневаюсь, что Вы относитесь ко второму типу, ведь вы осведомлены о своём уникальном таланте и всегда преподносите его легко и уверенно.       От этих слов светло-карие глаза сделались ещё больше, а брови блондина поднялись ко лбу. Невольно он решил, что это был своего рода комплимент со стороны аль-Хайтама. Кавех действительно никогда не сомневался в своем таланте, но он не привык, что люди говорят об этом, как о чём-то хорошем. Его могли назвать высокомерным или слишком заносчивым из-за этого, однако принц говорил так, будто ему нравилась эта черта в скрипаче.       — Вы можете снять свой пиджак, если он Вам мешает, — продолжил аль-Хайтам, пока скрипач не мог справиться со своим удивлением, чтобы заговорить.       — Ваше Высочество, боюсь, что я не имею права, — наконец заговорил Кавех, склонив голову. — Это будет крайне неуважительно.       — Господин Кавех, — принц тяжело выдохнул и наклонился вперёд, наливая в свой бокал ещё немного бренди. — Если быть до конца честным, я далёк от музыки, а потому даже не смогу распознать, что Вы сейчас сыграли. Мне неважно, что Вы играете. Мне важно, как Вы играете. Я проникся вашей музыкой, потому что Вы всегда двигаетесь свободно, становитесь одним целым с сонатами, которые играете. А потому прошу, — он снова поднял взгляд на блондина и мягко улыбнулся, — создайте для себя комфортные условия и играйте, как Вы привыкли.       — Это был Иоганн Себастьян Бах, «Соната соль мажор», — Кавех будто усмехнулся, упоминая название композиции, но постарался сохранить уважительный тон. — Эту же сонату я играл на балу в честь дня рождения Вашего Высочества.       — А я сначала подумал, что мне показалось, — с короткой усмешкой ответил аль-Хайтам, будто наслаждаясь тем, что скрипач немного расслабился. — Снимите пиджак, если без него Вам будет комфортнее играть.       Скрипач немного замешкался, но всё-таки положил скрипку в футляр и снял пиджак. Он аккуратно сложил его и положил на спинку второй, свободной, софы. На мгновение Кавеху будто стало проще дышать, и в порыве он даже развязал галстук-бабочку, оставив атласную ленту просто висеть на шее.       Принц не переставал следить за каждым действием своего гостя. Тонкий шелк белоснежной рубашки не мог скрыть силуэт аккуратной мужской спины. Невольно аль-Хайтам провёл по ней взглядом и остановился на уровне поясницы, пока Кавех не повернулся к нему лицом, снова держа скрипку в руках. Он выглядел уже намного спокойнее, будто отсутствие пиджака или же слова о его игре придали ему уверенности. Он отбросил передние пряди с лица и расправил плечи.       — Вы сказали, что Ваше Высочество доверяет моему вкусу? — переспросил скрипач, улыбнувшись, и разместил скрипку на плече. — Вероятно, Ваше Высочество наслышан о Никколо Паганини, «Каприс номер двадцать четыре ля минор».       — Господин Кавех, я изучал политику и естественные науки в Академии. Боюсь, что мои познания в музыке разочаруют Вас, — аль-Хайтам усмехнулся, признавая своё собственное невежество в данной сфере. — Но я всегда готов изучать что-то новое.       — Боюсь, чтобы изучить всех композиторов и их работы, нам не хватит одного вечера.       Кавех почти сразу же осознал, что его слова прозвучали немного двусмысленно, будто он флиртовал с принцем, а потому, не дожидаясь его ответа, почти сразу начал играть. На этот раз композиция оказалась в разы энергичнее, а потому скрипач полностью отдался ей и даже не открывал глаза.       Аль-Хайтам же замер на мгновение от подобной фразы. Он не знал, была ли это такая шутка, насмешка или даже флирт, но по неизвестной ему причине его сердце пропустило пару ударов, когда он подумал о возможности новых встреч. Понаблюдав ещё немного за Кавехом, принц улыбнулся и решил, что он хотел бы пригласить его ещё раз.       Когда скрипач закончил свой композицию, он почти сразу начал играть новую, чтобы не начинать новый диалог и скрыть своё собственное смущение. Кавех выбрал сонату, которая была спокойной, но достаточно продолжительной. Заметив, как быстро он сменил мелодию, аль-Хайтам лишь хмыкнул, будто понял, что тот пытался таким образом скрыть своё смущение. Он наблюдал за плавными движениями блондина и наслаждался звуками скрипки.       — Господин Кавех, почему Вы увлеклись скрипкой? — спросил принц, когда очередная композиция была завершена.       — Мой отец был пианистом в театре, но для меня это слишком скучный инструмент. Я хотел играть на том, чем сложнее овладеть в совершенстве.       — А ваша мать?       — Она была балериной. Они познакомились на одной из совместных репетиций.       Аль-Хайтам невольно вздёрнул брови, вспоминая репутацию балерин в театре. Кавех почти сразу понял, о чём подумал принц, стоило ему взглянуть на него. Он хотел было опровергнуть эти мысли, но не смел поднимать такую тему, ведь, даже если всё общество знало, чем занимаются балерины и актрисы театров в свободное время, никто не начнёт обсуждать это с посторонним человеком. В их обществе работало правило: если никто не выносит это за пределы близкого круга, значит, — этого нет.       — Полагаю, больше они там не работают? — аль-Хайтам задал новый вопрос, стараясь не акцентировать внимание на непристойной теме.       — К сожалению, они оба скончались, — Кавех заметно побледнел от грустных воспоминаний. — У матушки уже совсем были плохи все кости после годов работы в балете, и она даже ходить не могла из-за боли. Потому, когда в страну пришла эпидемия пару лет назад, первым заболел отец, а мать не захотела его оставлять. И они оба скончались почти одновременно.       На момент принц застыл. Ему стало неловко, что он поднял эту тему, но ещё больше ему стало неловко от того, что тогда не всем повезло добыть вакцину, и, конечно же, королевская семья первыми получили её. Тогда аль-Хайтам тоже заболел, но благодаря своему статусу его вылечили всего за пару недель, но родителей Кавеха не удалось спасти, ведь все знали, что у работников театра не было больших сбережений.       — Примите мои соболезнования, господин Кавех, — виновато опустив голову, тихо пробормотал принц.       Хоть он и пытался скрыть свой виноватый взгляд, скрипач всё равно заметил его. Неловкость аль-Хайтама поразила его, он увёл взгляд, уже пожалев, что поддался своему порыву откровенности. Кавех прочистил горло и снова поднёс скрипку к плечу.       — С позволения Вашего Высочество я сыграю любимую композицию моей матушки. «Фолия» — Арканджело Корелли.       Принц лишь легонько кивнул, и скрипач почти сразу начал играть. Мелодия сначала показалось трагичной и спокойной, и аль-Хайтам невольно вслушался в неё, считая, что это не только дань уважения умершей матери Кавеха, но и отражение его собственных эмоций.       Наследник снова поднял глаза и всмотрелся в светлое лицо напротив. На нём не было улыбки или недавней неловкости и скромности. Оно, скорее, не отображало никаких ярких эмоций, будто скрипач спрятал их где-то глубоко в себе. Его тело говорило за него: оно двигалось плавно, но уверенно.       На мгновение перед глазами аль-Хайтама всплыл образ светловолосой балерины, которую он видел в далёком детстве. В его воспоминаниях она двигала своими руками плавно и аккуратно, но всегда оставалась в тени прима-балерины. Он не мог вспомнить её лица или же особых примет, кроме золотистых волос, но отчего-то принц был уверен, что велика вероятность, что это могла быть мать Кавеха. Аль-Хайтам не мог сказать наверняка, почему этот образ всплыл так внезапно. Вызвала ли его музыка или же движения скрипача, но этот образ заставил принца улыбнуться.       Когда композиция зазвучала немного энергичнее, Его Высочество погрузился совсем в другие воспоминания. Он почему-то подумал о своей матери — королеве, которая никогда не умела скрывать свои эмоции, которую любили все подданные и искренность которой ценили многие. Следом за её образом появился силуэт отца — короля, которая был полной её противоположностью. Никто не мог сказать, улыбался ли он искренне, таил ли где-то глубоко в душе печали или сожаления о чём-либо, и именно из-за этого его боялись, но уважали.       Но как только мелодия снова сменилась и вернулся трагичный мотив, аль-Хайтам погрузился в мысли о своём детстве, о тех походах в театр, когда он маленьким восхищался грациозностью балерин, а отец пресекал его восторженные возгласы. Он всегда говорил, что такое яркое выражение эмоций свойственно только женщинам. И со временем принц сам в этом убедился и поверил в это, ведь все мужчины, окружающие его, были сдержанными и редко показывали какие-либо эмоции, кроме наигранной любезности и презрения к тем, кто ниже них. В то время женщины вокруг него всегда были намного эмоциональнее: матушка искренне проявляла любовь, а гувернантки и служанки всегда сокрушались из-за своих неудач, словно это был конец их жизни.       Однако Кавех отличался от всех прочих. В общении он был сдержан и старался проявить любезность к аль-Хайтаму, но не мог скрыть своих эмоций, когда говорил о любимом деле или начинал играть. Его скрипка была отражением его души, и она не скрывала ничего, даже если её владелец пытался.       За небольшое выступление принц будто пережил не только своё детство, но и детство Кавеха заново. Ему казалось, что детство музыканта было ярче, чем его собственное. В нём было много воспоминаний с родителями, много запоминающихся моментов в театре, связанных как и с музыкой, так и с балетом. Почему-то в воображении аль-Хайтама светловолосый мальчишка везде бегал за своей мамой и смотрел, как та танцует и даже пытается повторить за ней. Он представлял, как этот же мальчик сидит за пианино со своим отцом и изучает нотную грамоту.       Композиция снова и снова сменялась с энергичного и жизнерадостного мотива на более трагичный и обратно, а принц не переставал представлять два разных детства. Одно было бедным, но наполненным эмоциями и любящими родителями, а второе — наполненное дорогими игрушками и золотыми палатами, но такое одинокое и лишённое родительской заботы. От этих картин аль-Хайтам невольно отвернулся и сглотнул подступающий ком в горле. Его голова немного закружилась, а глаза начали болеть.       — Прошу меня простить, — заговорил он, когда Кавех закончил свою композицию. — Мне пора идти. Дворецкий заплатит Вам и проводит до кареты, господин Кавех.       Скрипач только успел убрать инструмент с плеча и открыть глаза в удивлении, когда принц уже встал с софы и вышел из комнаты. Он успел лишь поймать силуэт его широкой спины, скрывшейся в дверном проёме. Но, даже не видя лица Его Высочества, Кавех почему-то ощутил великую печаль, которая наполнила комнату. Правда он не мог сказать, вызвал ли её он сам или же его музыка затронула самую глубокую часть души аль-Хайтама и ударила по открытой ране.