Орденские зарисовки

Апрель 1884 Лампа мигает, и Марко вздрагивает. Отводит взгляд от края стола, переводит на лист бумаги. Он остановился на полуслове, понимает запоздало. Даже завиток в «g» не дописал. Забытое перо так и лежит в руке, его кончик уже успел подсохнуть. Марко вздыхает, снимает очки и устало трет переносицу, затем бросает взгляд на лампу. Раньше он даже не задумывался, насколько человеку нужно солнце — но сейчас, проведя почти неделю в катакомбах, озаренных только астермитовым светом, чувствует: с каждым днем ​​стены словно все больше сжимаются, а потолок нависает, пытаясь похоронить его под толщей земли. Как только охотники выживают здесь годами? Марко хочет вернуться к документу и даже окунает перо в чернила — и только тогда понимает, что так и не надел назад очки. Оставляет перо, закрывает лицо ладонями. Голова гудит, а в глаза словно насыпали песка: сегодня Астольфо снова плакал всю ночь и заснул только перед самым рассветом, когда в лазарете начали включать свет. Марко обнимал его и пытался убаюкать до тех пор, пока Астольфо наконец не стих, и ему самому удалось вздремнуть лишь несколько часов. Ему несказанно везет: Марко берут на работу в Орден, пусть и всего лишь мелким интендантом, и даже позволяют поселиться вместе с Астольфо в одной палате, пока нет раненых, которых могли бы туда положить. Он пытается цепляться за это — у него есть Астольфо, тому нужна помощь, и никто кроме Марко не сможет этого сделать — и не вспоминать ни о чем другом. Не думать. Спрятать где-то глубоко, так, что он и сам забудет. Как будто этого никогда не было. Как будто этого светлого, теплого, счастливого, солнечного… Марко рвано вдыхает и опускает руки. У него есть работа, и он должен ее выполнять — иначе вряд ли его станет кто-то просто так терпеть в Ордене. Слабой рукой он надевает очки и снова берется за перо. Потолок и стены давят на плечи, склоняют голову вниз, и Марко кажется, что он в склепе. Что толща земли его больше никогда не отпустит, и он так и останется здесь, пока не умрет, пока его кости не перемешаются с чужими, а потом совсем не истлеют в прах. Он не замечает, когда в кабинет заходят — вздрагивает только тогда, когда на стол ложится листок бумаги. — Вот, мы немного задержались с инвентаризацией, но наконец-то закончили. Марко медленно поднимает взгляд. У охотника перед ним очень короткие пепельные волосы, выразительные миндалевидные глаза и длинная серьга в правом ухе. Кажется, Марко его уже видел, но все никак не может вспомнить, где именно. — Вы?.. — Анри, заместитель капитана третьего отряда, — тот почти незаметно кивает в знак знакомства. — Вы только недавно начали работать, мы пока не пересекались. Марко тоже кивает. Наверное, запомнил охотника по церкви или трапезной — все же у того весьма примечательная внешность. В следующее мгновение Марко вздрагивает. — Да, сейчас, минутку! Я запишу, что вы принесли, — он бросается к ящику, толкает стол, едва не опрокидывает чернильницу и только чудом ловит ее вовремя. Копается среди бумаг, а те, как назло, валятся из рук, и нужный журнал Марко находит далеко не сразу. Шуршит страницами, пишет лишнюю цифру в номере записи и мысленно себя ругает — такие ошибки даже новички не должны делать, а он работал управляющим у Гранатумовом больше десятка лет. — Спасибо, вы можете идти, — бормочет заместителю, не поднимая головы: нужно еще раз все сверить, но буквы и цифры лишь путаются перед глазами. Заместитель отходит, и Марко сразу о нем забывает. Он трижды сверяет каждую букву, затем пересматривает инвентаризационный отчет еще раз — все ли сделано по форме, правильные ли у документа шапка и подпись — а потом наконец кладет документы обратно в ящик. Снова устало трет переносицу — голова такая тяжелая, что, кажется, сейчас упадет на стол. Звеньк. Марко поднимает взгляд — и ошеломленно таращится на чашку с чаем, которая стоит у него на столе. — У вас там слева есть закоулок, в котором можно вскипятить воду, — заместитель — Анри, его зовут Анри — стоит перед ним все с тем же невозмутимым выражением на лице. — Возможно, вы еще не успели узнать, поэтому я взял на себя смелость приготовить вам чай. Я довольно неплохо в нем разбираюсь, и тот, что стоит у вас, вполне приличный. Марко переводит взгляд с Анри на чашку и обратно, затем снова на чашку. Свет лампы танцует на янтарной поверхности солнечным зайчиком. — Длительная бумажная работа может быть не менее изматывающей, чем охота на вампиров, а чай неплохо бодрит и поднимает дух, — голос у Анри ровный и спокойный, словно гладь широкой реки. Марко вскидывает вверх еще один короткий взгляд, затем неуверенно тянется пальцами к ушку. Его накрывают тепло и свежий цветочный аромат, Марко закрывает глаза, и на мгновение ему кажется: он — посреди залитого солнечными лучами поля, полного душистых трав, а сверху только бескрайнее небо. Нет ни каменных стен, ни тяжелого потолка, ни толщи земли над головой. Марко медленно открывает глаза. — Спасибо, — сердце бьется слабо и щемяще. Чувство каменного склепа отступает, и Марко кажется: впервые за почти неделю он наконец-то смог вдохнуть. Свет лампы, словно крохотное солнце, тайком пробравшееся в катакомбы, продолжает весело танцевать на поверхности чая.