Драббло-булочки со всех уголков Тейвата

      — Можно мне… постоять с тобой немного?       Кэйа, аккуратно пристраивавший на место безнадежно растрескавшийся кирпичик, вздрагивает и вытягивается по струнке, словно на крыше из ниоткуда внезапно материализовался сам магистр ордена. Но рядом нет ни Джинн, ни Варки — только Барбара, крошечная на фоне любых укреплений, завернутая в слои теплой одежды, как капуста. Привычного наряда церковной сестры и не разглядишь. У Барбары лицо почти такое же красное, как лепестки ветряных астр, когда те распускаются от первого ласкового дуновения. Не так уж долго и осталось ждать. Мондштадт накрывает оттепель, однако цветов еще нет, а Барбара ёжится на пронизываемой всеми ветрами площадке.       Кэйа знает, в чем дело — знает во многом из-за того, что это случается регулярно. Штаб Ордена — единственное место, куда закрыт вход всяким сомнительным типам и просто тем, кто решил ворваться без веской причины. Барбара может укрыться здесь от толпы и… от того парня. Хотя он обязан помнить подобные имена, это ему вдалбливать себе в голову что-то неохота. Зато лица запоминаются куда проще.       В общем, он. Тот самый.       — Опять? — со слабой улыбкой спрашивает Кэйа. Да уж, не привыкать.       Она почему-то медлит с ответом. Наконец, он получает некое подобие кивка.       — Почему бы тебе не попросить разобраться магистра Джинн?       — Мне что, пять лет? — слабо возмущается Барбара. Это те редкие моменты, когда её скованность и стеснение куда-то отступают, обнажая измученную излишним вниманием натуру. Человека, который вечно ищет покоя.       — Тогда почему ты не пресечешь всё это? Необязательно вести себя черт знает как, конечно, но сказать…       Барбара не отзывается. Она вообще в последнее время странная, какая-то сама не своя. То ли из-за частых встреч с Итэром (он делает вид, что не завидует, да), то ли из-за недавних происшествий, связанных с Ужасом Бури. Если проблема заключается всё же в первом, её реакцию можно понять. Страшно представить, какой шум поднимется, когда в городе узнают, что всеми любимая пастор и почетный рыцарь сбегают в лес на долгие часы и не удосуживаются даже взять с собой корзинку для пикника хотя бы ради приличий. На чужака у неё нашлось время, может, чувства, а на них — нет.       Его это как будто бы не волнует.       — Кэйа?       — Да?       Барбара смущена. Весенний холодок кусает её со всех сторон, с жадностью впивает зубы в теребящие цветастый шарф пальцы.       — Как ты думаешь, где мы окажемся через десять или двадцать лет?       Его едва удивляет этот вопрос. Прежде Барбара, забираясь на крышу, чтобы передохнуть от назойливых фанатов, говорила с ним о разной чепухе. Длилось это, как правило, недолго и носило чисто формальный характер. То, о чем спрашивала она, не следовало обсуждать «впустую».       Не в его случае.       — Никто не знает, — загадочно щурится Кэйа сквозь прежнюю улыбку. — Может, там, а может, здесь… Как думаешь, мне бы подошла роль торговца пряностями где-нибудь в Сумеру? Говорят, на этом здорово богатеют.       Но ему не суждено быть ни торговцем, ни ткачом, ни искателем приключений. Даже рыцарем Ордо Фавониус ему не суждено быть в полной мере, не теперь, когда в подкорке навсегда застряли последние слова отца. И момент, когда он решился признаться во всем человеку, который был ему ближе всех. Поплатился.       Насколько они близки с Барбарой? Имеют ли они вообще право на такие беседы?       — Ты хочешь уйти из Ордена? — удивленно распахивает глаза она. Голубые радужки как чистейший лёд со склонов Драконьего Хребта. На удивление, оттенок немного холоднее, чем у глаз её старшей сестры.       — Нет-нет, — посмеивается Кэйа. — По своему желанию я бы, наверное… не поступил так. Но мы не знаем, куда нас заведёт судьба и что будет в конце.       — В конце…       — Почему ты спрашиваешь?       Почему она не спросит об этом почетного рыцаря? Вот кто уж мог бы дать ей интересный ответ. А он что? Даже если бы ему хотелось выложить ей всю правду, он бы не стал. Он уже обжёгся один раз, открывшись тому, кто, как он думал, мог понять и принять его. Больше никогда. По крайней мере, он надеялся на это «никогда».       — Мне просто интересно, — Барбара скромно прячет руки за спиной.       По его подсчетам в это время она уже уходила. Должна была уйти.       — Скоро потеплеет, — говорит он, устремив взгляд вдаль, за городские стены. — Зацветут астры, одуванчики. Думай о нас как об одуванчиках, Барбара. Ведь когда кто-то сдувает пух, семена улетают вместе с ним в неизвестном направлении. Они же этому не сопротивляются. Они просто летят туда, куда положено.       Кэйа оборачивается к ней — и позволяет себе лукаво подмигнуть.       — Если я вдруг каким-то невероятным образом стану богатеть за счет сумерских пряностей, ты всегда сможешь прислать мне письмо. И, может быть, вместе с ответом тебе придёт мешочек с тем, что улучшит рецепт твоего пряного напитка.       Конечно, купцом ему не быть, это попросту невозможно, полный бред. Есть вещи, которых он никогда не сможет совершить. Он даже не сможет быть рядом с ней. Быть не только в физическом плане, как сейчас.       — Ты простынешь, — замечает Кэйа, хмыкнув. — Может, спустимся вниз, пока не пришлось растирать тебя?       Когда он приближается к двери, ведущей на лестницу, Барбара вдруг очень цепко и почти отчаянно хватает его за рукав и обжигает ему щеку быстрым неуклюжим поцелуем. И ощущения таковы, будто это ему в глотку влили целую чашку бодрящего варева с заоблачным перчиком, столь ядреного, что можно выдыхать огонь. Понемногу он приходит в себя, слегка ошарашенный этим странным чувством чего-то поднимающегося и закипающего внутри. В темном провале коридора слышны спешные удаляющиеся шаги Барбары.       Что ж, похоже, почетный рыцарь так и не сорвал заветного цветка.