Gravity Of Love

      Мрак изголодался. В холодных коридорах царила кровожадная тьма, царапавшая, кусавшая, рвущая. Ужас и страх сцеплялись с сумерками, голубым пламенем свечей растекавшимися по анфиладам особняка, призраком лунного света бродившими по пустынным лабиринтам. Черная бездна разверзала пасть, приглашая стать ужином. Смрад крови, тяжелый и терпкий, мутил, подкашивал, заставляя падать прямиком на острые копья-зубы. Шаг в неизвестность грозился стать фатальным. Переступая порог и леденея, гость давился зависнувшей в стылом воздухе угрозой смерти. Только если этот гость не был Пуччи. Хотя и ему часто казалось, словно нечто или некто безмолвно бдит за его передвижениями, немо наблюдает из тенистых холодных углов, неровно дышит в спину. В основном же, Энрико чувствовал себя спокойно и особенно умиротворенно в серо-синих коридорах. Его тихие шаги ощущались отсчетом часов, блуждания в вечном ночном мраке всегда приводили в нужную комнату, в покои, неизменно горячие от огня свечей и теплые от невысказанных чувств лишь для него. Такая исключительность со стороны Дио выбивала рваные вздохи, искренне счастливые улыбки и крепкие объятия. И никто не знал, что Дио бывает таким. И никому не следовало.       Почти подойдя к заветным дверям, Энрико застыл. Вновь он ощутил чьи-то глаза на своем затылке, явственно почувствовал сведенные в недоброжелательности брови и зашедшие желваки следившего.       — Кто здесь? — Невольно ставший риторическим вопрос отразился от стен глухим эхом. Пустота сохранила звенящее безмолвие. Пуччи тревожно сглотнул, резко выдохнул и без стука повернул ручку массивной двери.       Не успев ничего осознать, Энрико ощутил себя в невесомости. Легкой, беспечной, безмятежной. Кружившейся, вертящейся вокруг. Он почувствовал руки под мышками, осторожно державшие его над полом. Холод и синь коридора превратилась в смазанное рыже-горячее мыло, и лишь два позолоченных янтаря недвижимо зависли перед глазами.       — Пуччи! Я так счастлив сегодня! — Торжествующе воскликнул Дио, аккуратно опустив парня.       — Отчего же? — Тот улыбнулся краешками губ. Реальность все еще бежала перед Пуччи кривыми мазками. Восторженным и в какой-то степени счастливым Дио представал перед ним не часто, но каждое подобное мгновение Энрико записывал, как грампластинка. И эта музыка была лишь его церковным хором, божественным гласом и реквиемом.       — Оттого, что… — Дио хмыкнул, постучав пальцем по подбородку. — Сегодня потрясающая ночь. Полная луна. Тепло. — Он покосился за спину Пуччи, на открытый балкон. Молочный диск, тонущий в океане звезд, мерцал в иссиня-черном небосводе, завлекая.       — Да. Я тоже заметил. Приятная ночь. — Согласно кивнул Энрико, проследив за взглядом Дио.       — И я подумал… Предположил с надеждой, что мы могли бы…       — Мы? — Удивленно икнул Пуччи, смущенно зардевшись.       — Мы. — Повторил как-то особенно вкрадчиво, сладко-нежно Дио. Он медленно шагнул навстречу Энрико. Парень остался на месте, пристально следя за движениями мужчины, все стремительнее забывая, как дышать. Дио подошел почти вплотную, сократив и расстояние, и объем воздуха между ними. Он свелся к нескольким вдохам — несмелым, куцым, раскаленным.       Пуччи не отрывал взгляда от Дио. Что «мы»? Желание узнать плескалось в черных и глубоких, как бездна, глазах сокрушительным цунами. Дио не мог не ухмыльнуться. Все так же исключительно: ласково, понимающе. По-настоящему.       — Мы могли бы проверить кое-что касательно The World. — Произнес Дио, будто превозмогая себя. Будто этот ответ всего лишь маска для чего-то гораздо более… Другого.       — Конечно. — Кивнул Пуччи, услышав, как дрогнул от оторопи голос. Он выдавил стыдливую улыбку. Не то чтобы он ожидал нечто совершенно противоположное. Просто сам Дио, стоявший перед ним, возвышавшийся над ним, смотрящий на него — он ощущался не так. От Дио веяло дрожью скромного любовника, высокой боязнью перед святым образом. И Энрико, забиравший души и знавший, казалось, наизусть, диск Дио, рискнул помыслить греховно.       Дио заговорщицки ухмыльнулся, в его глазах заискрилось озорство и он полоснул этим игривым взглядом Пуччи, попав прямо по безумно бьющемуся сердцу.       — Тогда полетаем?       В секунду. В долю секунды. Энрико оказался на спине Дио, поддерживаемый им под коленями. Толком ничего не сообразив, и инстинктивно обхватив шею мужчины покрепче дугой локтей, Пуччи прижался к нему всем телом, зарылся носом в золотистый блонд — мягкий, блестящий. Энрико задержал дыхание. Чересчур часто и грузно вздымалась грудь, кошмарно быстро растекалась по венам кровь. Осудит ли Бог его поведение? Покарает ли его Господь за вкушение запретного плода?       — Удобно? — Спросил Дио через плечо, ощутив теплый сбивчивый выдох в собственную шею.       — Да.       — Отлично.       Кинувшись с балкона, они стремительно взмыли вверх в один прыжок The World. Трение ветра, тормозящего о кожу, морозным надрывом царапало тело. В нутре все трусливо сжималось, конечности цепенели, когда Пуччи решал взглянуть на несущийся под ними Каир, пока они перепрыгивали с одной крыши на другую: все тонуло под мрачным пологом, темно-синие штрихи теней, тускло-желтые огни бодрствовавших и сонная блеклость засыпавших. Каир окунался в таинственную тьму, и только луна — полная, далекая, и ее белесая крошка, распыленная по небу, — созерцали в теплой ночи еще более теплые сердца.       В какой-то момент Пуччи перевел руки на мощные плечи Дио, посчитав, что душить мужчину, быть может, не особо комфортно. Ладони потели и он пытался не слишком плотно прижиматься к мертвенно-бледной коже, что под лунным светом чуть ли не серебрилась. Видеть эти белые поблескивания на переливах мускулов, вдыхать запах его волос, вьющихся на ветру, чувствовать его крепкое тело под собственным. Это было пределом мечтаний. И от неверия в претворение желаний в жизнь ночное рандеву казалось чудесным сном. Чересчур реальным и запредельно приятным.       — Что именно ты хотел проверить, Дио? — Шепнул Энрико в затылок мужчины. Ветер и скорость подхватывали срывающиеся слова и с пренебрежением отбрасывали назад. Пуччи молился, чтобы в них потерялся и трясущийся в благоговении тон.       Отскочив от очередной крыши, они вознеслись к луне. Застыли в воздухе. Холодное белое свечение выцепило черные силуэты, превратив двоих в чернильный оттиск. Отполированное мраморное блюдо уложило в себя темные кусочки давно остывшего и сочного, пышущего жаром. Голубоватый отсвет мрачного неба, серо-белого небесного светила мягко стелился по коже, покрытой мурашками. С легкостью развернув Энрико к себе лицом и бережно поддерживая его за спину, Дио всмотрелся в глаза парня, руками упершегося в его плечи. И тот, казалось, нарочно широко распахнул веки, позволяя смотрящему утопать. Зрачки Пуччи увеличились, теперь и вовсе слившись с радужкой в черную топь. Он отчаянно пытался дышать ровно, сохранять остатки самообладания. Но Дио наклонился чрезвычайно близко и смотрел нестерпимо нежно. Без намека на хищность и пошлость. Ухмылка терялась в теплой улыбке, уголки которой впивались в чуть румяные щеки. Глаза, блестевшие не хуже луны, медленно скользили по взволнованному лицу Энрико.       — …Проверить? — Словно трусливо прошептал Дио.       Пуччи терпеливо ждал. Что последует за боязливым вопросом? Что сделает Дио? Что сделает сам Энрико, если…       Время остановилось.       Все замерло в нервном ожидании. В безумном томлении. И Дио, заледеневший от внезапной робости, не мог сорвать оцепенение на протяжении долгих, драгоценных двух секунд. У него оставалось еще семь, чтобы завершить рисковый трюк. Эта идея, сама мысль была настолько глупа и беспечна, по-детски придурковата, что реализовывать задуманное было унизительно. И так же, как это было постыдно, так же было тревожно и сакрально чувственно.       Тело Пуччи, застывшее в его ладонях, его лицо — обеспокоенное и с голодом ищущее объяснений, его глаза, горячие бордовые щеки, губы, приоткрытые от обуявшего страха и вожделения, — все в Энрико кричало от изнеможения и недосказанности, причиной которых стал Дио. Стал, был и будет. Он решил так, вероятно, еще в часовне. В их первую беседу, душевный разговор за бокалом вина. В секунды их первых откровений и обнаженных слабостей. Дио понимал, прекрасно осознавал, что любим этим юношей в той же степени, что любим им и Богом. Быть может, даже больше. Чувства Пуччи лежали на поверхности, и он особо никогда не скрывал раболепия и безграничного восхищения мужчиной.       И Дио любил Энрико. Он отвечал ему немой взаимностью, частыми прикосновениями и объятиями, улыбками. Он хотел, чтобы Пуччи видел его любовь. Ощущал бессознательно и благодарил. Так и происходило. Оба добровольно связали души, сковали сердца и существовали в тихой истоме уже не снисходительности, а милости и ласки. И как бы счастливы они не были, оба безбожно врали не только друг другу, но и самим себе. И Дио, и Пуччи жаждали, как жаждут воды в пустынях, большего, тесного, греховного. Нежного, горячего, близкого.       Но Дио попросту не мог очернить того, кого любил впервые так искренне. Не мог запятнать очаровательную наивность и безоговорочную преданность. Не мог ранить его самим собой, дав волю идиотским чувствам. По крайней мере, не в открытую.       Ладони Дио отпустили Энрико, аккуратно упав тому уже на щеки. Запечатанное исступление, скрытый ужас, мерцавший в темных глазах манили. Дио приблизился к лицу Пуччи, коснувшись его кончиком носа, хрипло прошептал с надрывом: «Я люблю тебя, Энрико Пуччи. Пожалуйста, прими мою любовь. Прости меня». Слова потускнели в остановленном времени, выцвели, став прошлым. И в настоящем — все еще замороженном в секундах, Дио сомкнул губы на губах напротив. Едва касаясь кожи, смял с осторожностью, мягко надавил, плавно и медленно, моля о невозможном ответе, провел по всей поверхности. Он смущенно поклонялся нежности и теплоте губ Пуччи. Целовал их подобающе спокойно и тихо, заботливо поглаживая его щеки. И с каждым поцелуем, новым мнительным слиянием с омертвелой в отсутствии времени кожей, в мыслях мелькало, горя, далеко не в первый раз: «Люблю тебя».       Оторвавшись почти болезненно, Дио провел большими пальцами по родным щекам. Энрико выглядел неизменно напуганным и потаенно заинтересованным. Лишь губы — чуть покрасневшие, зацелованные в первый и последний раз.       Время возобновило свой ход.       И Пуччи, не успев вдохнуть, взлетел ввысь. Оказавшись подброшенным, он резко выдохнул, подавив крик. Колотившееся сердце подскочило к глотке, разогнав бурлившую кровь. Он с животным ужасом разглядел на уменьшившийся в мгновение Каир под собой. Ледяной воздух полоснул кожу, и иней дрожи покрыл каждую клетку тела. Зависнув на долю секунды, Энрико вдруг ошеломленно охнул, и с отвратительной тревогой понял, что Дио рядом нет. А он — парит в десятке метров над городом. И уже, кажется, падает.       Невидимая сила толчком потянула вниз, стылый воздух хлынул под одежду, оглушительно засвистел в ушах. Рев крови и барабаны грудной клетки рвали перепонки, а Пуччи продолжал лететь вниз с сумасшедшей скоростью. Мысли терялись, стремглав ускользали, оставаясь где-то под луной. И среди спутанных предсмертных страхов вырезался один: «Он решил от меня избавиться».       Земля была совсем близко. Так чувствовал Энрико, в панике смеживая веки, и все сильнее притягиваясь к пыльным дорогам под спиной. Кричать было бесполезно. Молиться? Сожалеть? Обижаться? Пуччи мог бы, не будь он самим собой и не любя Дио настолько, чтобы прощать и понимать того слету. В любом случае, Энрико нашел мужчину по собственному желанию. Нашел и полюбил. Он ясно осознавал, на что шел и чем рискует. И если Дио решил, что бросить его бренное тело на грязные трущобные переулки Каира — праведно, то Пуччи примет смерть как великомученик…       — …Я не позволю тебе пострадать… — Выдохнул знакомый голос на ухо.       Пуччи задержал дыхание, не размыкая зажмуренных век, внезапно оказавшись не в кипящем потоке морозного ветра, орущего в голове. Тело больше не тянуло вниз, а лежало на родных руках, схваченное кошмарной дрожью и паникой. Они медленно опускались. Ладонь Дио покоилась на его плече, крепко сжимая и притягивая к своей груди, вторая поддерживала ноги под коленями. Больше не ощущая угрозы стать размозженным кровавым месивом, Энрико приоткрыл глаза, найдя лицо Дио над ним. Ни тени злобы и ненависти. Лишь несвойственная… тоска.       — Прости, что напугал тебя. — Дио расплылся в улыбке-извинении, сильнее прижав Пуччи к груди. Тот, припав к ней щекой, вновь прикрыл веки и облегченно выдохнул.       — Все в порядке, Дио… — Обнадеживающе улыбнулся Энрико. В его объятиях моментально отпали жуткие домыслы о предательстве, о смерти. В объятиях Дио Пуччи был счастлив, и отчего-то ощущал фантомные движения на своих губах.