Колдовской цветок

      В этом не было ничего божественного, думал я, разглядывая толпу обезображенных священников и не стоящих на ногах послушников. Так было каждый безбожный год, каждую весну, полную грязи и луж. Они делали вид, будто идут навстречу не алкогольному гостеприимству, а чтобы даровать надежду и милость Господнюю. Их расшитые золотом одеяния были чем только не замараны, демонстрируя истинную суть празднества крестного хода.       Осипшие голоса больше не пытались стать одним, лишь бы звуки походили на слова человеческие, а не на рев подбитого зверя. Платки слетели с девушек, оголили ноги. Кажется, что вот-вот обнажатся полностью, оставив только распятие на шее, да икону в руках.       Провожавшие толпу братья едва-ли могли остановиться взглядом на чем-нибудь, старший упал около крыльца, сон тянул его к земле, будто камень на спине, который он не в силах сбросить. Глядя в их поплывшие лица, я каждый раз убеждался, что человечество создано обреченным на гибель. Израненное животное, несовершенная работа Господа Нашего, созданная по Его подобию.       — Христос воскресе. — Раздалось по правое плечо. Из-за гомона не было слышно чужих шагов, застав меня врасплох. Вздрогнул. — Не позволите войти в дом? Похоже, сестра Мария оставила у стола крест, а без него ход продолжать не можем, надеюсь, что вы войдете в наше положение.       Редкость, да и только, встретить в сегодняшний день человека без оттенка медовухи на языке и твердо стоящими ногами. Я неспеша повернул голову, разглядывая неожиданного собеседника. Совсем молодой, лет двадцать пять отроду, небось только три обета дал; смоляные вьющиеся кудри и гордо вскинутый подборок — басурманские корни, неместный. — Воистину воскресе. — В кои-том веке ответил я. — Конечно, милости просим, раз такое дело.       Дверь открылась с тягучим скрипом. Видимо, эту старушку не пощадило священное зверье со знаменами. Бутылки, грязные плошки, спящий на лавке пьяный отец. В какой-то степени мне даже стыдно, что юноша видит это безобразие. Около стола в самом деле лежало металлическое распятие Иисуса Христа. Приняв его в руки, татарчонок, все также гордо поднявший подбородок, направился к выходу. Хотя бы он не делает вид, будто рад мне и обстановке вокруг, думал я, благодаря таким как он, человечество насыщается отравленным воздухом, лишь бы жить.

***

      Вторая моя встреча с татарчонком случилась знойным летом, когда от солнца прятались ни то, что люди, даже звери. Крестьяне не могли вынести и часу под палящими лучами, трудились через силу. Если так будет и дальше продолжаться — голодная зима выдастся. Но чрез седмицу ливанул дождище, да такой силы, что крыша монастыря стала стыдливо протекать, порождая плесень. Денег на ремонт не было, пропили еще в Пасху, было решено собирать отряд крепких мужей для благородной помощи, во имя Господа Нашего.       Двери монастыря открылись передо мной нехотя, будто знали, что ничего хорошего я за собой не несу. Но я и сам не был уж так рад, чтобы осыпать лики святых поцелуями. И как я оказался в рядах помощников — неизвестно, но следил за нашей добросовестной работой уже знакомый басурман, периодически чем-то помогая: то донести, то подать — но за работу тяжелую не брался. То ли из-за собственной слабости рук, то ли из-за натянутых до предела наших мышц и пота, стекающего на пол больше, чем осиротевшие капли дождя, он так и оставался непреклонным наблюдателем.       Буду честен, на него, как и он на нас, я тоже смотрел. Изредка, не в упор, чтобы не отвлекаться от молотка с гвоздями в моих руках. Ему было скучно, работа для его маленьких рук давно была выполнена. Клюя носом, склонял голову, позволяя отросшим после пострига кудрям свалиться на лицо, щекотя нос и заставляя татарчонка презабавно морщиться. Смотрел изредка, правду говорю!       Я уже почти и забыл во имя кого делалось столь доброе дело. Когда все уже было завершено, молодой дьякон по-обыкновенному вскидывает горделиво подбородок, оценивая проделанную работу. — Неплохо, — После долгой молчаливости сказал дьякон, — неплохо, — Повторил еще раз, — Монастырь благодарит вас за проделанную работу. Вы можете ступать, да хранит вас Бог. — Голос его не разил той благодарностью, о которой он говорил, а меня будто в прорубь ледяной в Купала день окунули. — Может Господь нам и с урожайностью в этом году поможет? — Татарчонок глазами хлопает, теряя всю высокомерность, — Церквушке вашей и без того месяца четыре осталось и то, если Богу дом его так мил, а мы, если так и будет, то засуха, то дожди, как волки выть будем, обгладывая кости ближнего. Шел бы ты туда, откуда свалился к нам на головы. — Бунт мой мало кто поддержал, вступаясь за басурмана, но семя сомнений уже посеяно.       Побагровев от возмущения, тот ушел, оставив после себя осуждающие взгляды селян, направленные на меня, и заделанную крышу с полом. Надеюсь, что на подобное мероприятие меня больше звать не будут.       Я не знал, чего хотел добиться от мальчишки грубым словом. Вот так всегда — не имея возможности высказать все разом главному виновнику, люди перекладывают вину на другого, более беззащитного, на того, кто не сможет дать отпору. И не буду мучать себя напускными терзаниями душевными, оправдываться, что не было другого выбора — это и есть для меня прямая дорога в геенну огненную.

***

      В наше время, безбожность — хуже язычества. Неудивительно, что история того дня разлетелась по поселку всего за ночь. Все-таки слухи разносят не только бабы, но и мужики.       На меня давила совесть, раз за разом заставляя вспомнить покрасневшее лицо татарчонка. А, возможно, не совесть, а мама, глядящая на меня так, будто я оскорбил не монастырь, а ее. Хотя, наверное, так и было. В который раз, хмуря свои брови, от которых остались лишь еле видимые волосинки, та хваталась за мой рукав, требуя, чтобы я взмолился к святым, прося отпустить грех мой, пока не поздно, пока новость не дошла до отца — человека грозного и не терпящего богохульства. Долго отнекиваться я не мог, уж больно волнующаяся была мать, уж больна сильна надо мною совесть, проявляющаяся в этом неровном заломе бровей и залегающих морщин, старя и без того не молодое лицо.       В воскресный день было решено посетить монастырь, чтобы исповедоваться. Все-таки, несмотря на мою непричастность к духовной жизни, извиниться перед дьяконом я должен, чтобы не разочаровать Ее. Надеялся я, что татарчонок будет на литургии и вчитываясь в священное писание, станет морщить нос из-за щекочущих кудрей. И вот уже ноги в изношенных ботинках сами шагают по дороге, минуя коровьи лепешки и лужи, кривящие моим отражением. Посёлок весь известен мне ещё с малолетства, родился здесь, да и не уезжал ни разу за пределы. Вот тут, взглянув направо, покосившийся дом с серыми от грязи окнами и заросшей травой у самой двери — тут жила вдова, которая застала смерть сначала мужа, потом уже и детей. Слева — труп мертвой псины, лежавший тут уже дней пять — на беднягу наехала телега, а та, из-за хромой ноги, удрать не успела… А вот и расположившийся на окраине перед лесом монастырь, все как положено: въезжие ворота, монастырские стены, столовая, колокольня, спаленки и наконец собор — устремился к последнему, сходу вслушиваясь в разговоры.       — Что тебя гложет, сын мой? — Устало пробормотал дряхлый священник. Кажется, что тот только и стоит день за днем, выслушивает остальных. Сам он, не имея сил вывалить на кого-нибудь свои нечестивые пороки, наконец стряхнуть ответственность, вникает говорившему. В ответ совсем бесстыдный взгляд, паства здесь точно ни впервые, возможно, что постоялец. Подумав о том, что можно поведать с таким-то лицом, мурашки ползли стаей по мне. Интересно, а что бы говорил на ухо старику горделивый басурман такого, что позволено знать только Богу и проводнику Его. Он казался далеким от этого послушника, почти святым на фоне бесстыдного взгляда.       А людей становилось меньше, будто назло. Ссутулившийся старик еле стоял на ногах, задавая прихожанам вопросы такие же редкие, как и изжившие себя волосы на голове. Жаль, что я не успел на литургию, думалось мне, пока людей становилось все меньше. Подходила моя очередь говорить.       Рассказ о грехах моих и не занял малую долю тех, кто ходит сюда каждую субботу или воскресенье, выбрав самое явное, что могут посчитать недопустимым, я выложил священнику. Тот, совершенно незаинтересованный, зевнул что-то в ответ. А ведь, с татарчонком я так и не обменялся взглядом. — Видал, батюшка, у нас в селе людей прибавилось. Несколько раз проходил мимоходом малец, сразу видно, что не наш, волосы темные, а глаза так и горят голубым огоньком! Эх, таким как он, молодым, по плечу многое. Старик вмиг оживился, чуть расправил спину и наконец-то заимел возможность поговорить не о мерзости человеческой. — Ишь ты! Да это дьякон наш, Алексий, хиленький мальчишка — топор над головой поднимет, чтоб полено расколоть, да инструмент сильнее окажется, сам на землю потянется и Лешку за собою. — По-отцовски улыбнувшись, говорит священник. — Поднимется, стряхнет грязь с одежд, подбородок вздернет и давай по новой. Этим он, кажется, сейчас и занимается. — Может помочь ему? Убьется ведь. — Улыбка собеседника заразила и меня. Пожимая плечами, старик пошаркал вглубь монастыря, иногда опираясь о стоящие предметы, бросая короткое: «Ну, помоги, коли хочешь».       Ни Бог, ни вселенское зло, ни даже Совесть — ничто не держало меня истуканом в этом месте, и я поспешил удалиться. Мои мирные шаги наконец отозвались от облезших стен с иконами, а те, будто благодаря, молили меня больше не приходить. Они были счастливы увидеть, как я приближаюсь к выходу, будто не их тела протыкают стрелы и мечи, будто не роняют они слезы горя за других, а рады моему уходу настолько, что глаз режет. Выходя, заворачиваю налево, мимо колокольни и часовни в сторону спальных корпусов. Там, на углу расположился дровяник: ближе подходишь — начинаешь слышать стук топора, а взглянешь — и макушку черноволосую выловишь. — Зачем явился? — Татарчонок лишь коротко бросил взгляд за спину и заставляя меня задаться вопросом если у него на затылке вторая пара глазищ озерных, пока не выдохнул угрюмое: — Псоватый. — возобновляя попытки справится со древесным злодеем. Стиснув зубы покрепче на грубость, я подошел ближе, перехватывая топор, занесенный над макушкой чернявою, усмиряя змеиное желание всадить его в эту же голову. Останавливало лишь то, что дела его явно плохи: тот весь краснющий, пот катится бесконечным потопом, а нарублено им совсем худо-бедно. — Помочь пришел. — Орудие мысленного убийства опустилось вниз, раскалывая полено на четыре части. — Да кто просил тебя?! — Фыркнул дьякон. — И без тебя живется нам отлично. — Однако снова поглядев на кучу древесины, потом на свои руки, покрывшиеся мозолями, а уже в конце на спасителя, тот все-таки поумерил свой пыл. — Я должен сделать это сам. — Не узнает никто, не боись. — Снова взмах и удар. — Мне не тяжело, а ты и время меньше потратишь, и сил.       Закончили к полудню. Складывая готовые дрова, я краем глаза заметил пробоину в деревянной стене, ограждающую монастырь от проблем в виде пьяных гуляк и лесных жителей. Не выглядящая как со временем сама по себе образовавшаяся, привлекла больше моего внимания. — Вам забор продырявил кто-то, может заделать? — Окликнул дьякона. — Или ждете, когда к вам ночью волк на трапезу приползет? — Та зона леса безопасная, каждый уголок обчесали, а дыру сделали те, кому было лень ходить за бревнами. — Расслабившемуся под вечер Алексию не хотелось язвить и грубить только что оказавшему ему помощь, хоть и противному, но человеку. — Вечереет, скоро ворота будут закрываться. Благодарю за помощь, а теперь иди. Боюсь, еще немного и придется тебе, как воришке, через дырень убегать средь ночи.       Улыбнувшись на прощание, я поспешил уйти.

***

      Отец всегда чувствует себя одиноко. Не желая оставаться один на один со своими мыслями, даже в ночи, тот в который раз открывает бутыль медовухи, предлагая посидеть. Пить не пью, но сложно не прийти, когда он смотрит на меня без дневной грубости, а с удушливой усталостью. Треплющий мою рубаху шальной ветер, проникал через распахнутое окно, трогая не меня одного, но и все вокруг. Пламя почти догоревшей свечи дрогнуло, извращая в ужасе тени всего на секунду. — Неспокойно в селе. — Одним ухом внимая захмелевшему бреду, другим убаюкиваясь букетом звуков за окном, я разлегся на излюбленной отцом лавкой, прикрывая глаза в усталости. — Мужики все, как один, говорят, что дитятки их, изучившие лес вдоль и поперек к пяти годкам, ныне наотрез отказываются на шаг к нему приблизится, будто утащит что… — Он делает щедрый глоток, подкашливая. — Может сговор был шуточный или еще чего, но из головы никак выбросить не могу. Бабка твоя тоже мне твердила, что детина чувствует зло лучше любого священника или ведуньи. И ведь не проверишь: страшно за тушу свою. Сразу вспомнился басурман со своим рассказом о дружелюбности леса. Однако, додумать мне не позволила колыбель природы, уже затянувшая меня в свои колючие еловые объятья.