Колдовской цветок

      Сквозь темные дали я видел чей-то замытый силуэт. Вроде иду за ним, а удаляется. Вроде по земле иду, а не чувствую. Чувство страннющее, однако отчего-то подозрений и ощущений неправильности у меня не вызывало. Я все шел да шел за ним, или за ней, свято веря в то, что плюгавая тень приведет меня в место, где все пролетающие на краю сознания вопросы сразу найдут место на полочке ответов. В лицо мне постоянно что-то било, похожее на еловые ветки, однако ухватится за них все не получалось, как не получалось и избежать удара.       Время, которое мы уже вместе прошли, все никак не выходило посчитать. Я будто назло терялся и путался в цифрах, сбиваясь со счета. Часы казались мне чем-то неустойчивым и постоянно меняющим скорость, похожими на неуклюжего жеребёнка, только научившегося ходить на своих ножках-соломинках. И единственное, на что я мог положиться был слух. Изредка где-то угукнут совы, взмахивая тяжелыми крыльями, а где-то зверь взвоет. И чем дольше я шел за посланником ночи, тем яснее становилось, что дальше от меня отставало все людское: семья, жители, деревня — будто ничего не могло меня взволновать и заставить вернуться. И вот настал момент, когда скрюченная изнуренная тень остановилась, к чему-то вытягивая чернявую ручищу.       Свет проник в мой разум так же резко, как и началось наше приключение. И оттенки мира возродились, и почву чувствовать я стал, и мыслить здраво начал. Однако безродный силуэт покинул меня, оставляя наедине с поехавшей набок избушкою и плесенью под ногами. А вопросы так и не нашли свой ответ, создавая новые. Лишь тряпичные куколки, стоящие у зачуханного оконца, выглядели свежо: одна большая, наверно с моих два кулака, а за ней, цепляясь за сарафан, выглядывала маленькая. Малютка за мамой будто дрожала от сырости прогнивших досок, так и прося, чтоб их отнесли куда-то, где тепло и сухо. Но стоило мне взять в руки игрушки, как я очнулся на лавке, а рядом басом храпел отец, на фоне которого были почти бесшумны мягкие шажки и шорох метёлочки. Улыбнувшись, я повернул голову на звук. Мама с самой зорьки хлопочет по дому, грустно поглядывая на бутыль, на тот, что был из-под медовухи, похоже отец скинул его во сне локтем, тот и треснул. — Хороший сосуд был. — С сонной хрипотцой в голосе сказал я. Мама вздрогнула, испуганно повернувшись на меня. Она закусила обкусанные много раз губы, увидев, что я совсем не сплю. — Я тебя разбудила, да? Ты, наверное, и не спал толком, лег поздно… — Немного с упреком сказала она, недвусмысленно посмотрев на треснувший бутыль. — Он пил один, не беспокойся. — Я попытался подняться с лавки: все тело затекло и покалывало. Еле встав на ноги, я оперся об бревенчатую стену, стараясь сохранить равновесие ног, которые не ощущались сейчас моими. Лавка была слишком маленькой для сна.       Мама глядела на отца с искреннем беспокойством и любовью. Хотя любовью теперь это было сложно назвать, это, скорее, привычка и зависимость. Она стала боятся его больше, чем любить с того момента, как появился на свет первый сын — Велислав. Он стал нажираться, будто от горя, уходить из дому и возвращаться через день-второй. Матушка поседела рано, не спала ночами, в одиночку растив Славку, пока отец пропадал Бог знает где. Но она не хотела позорно остаться одна, поэтому прощала, любила, беспокоилась и жила бок о бок с этим человеком, даже когда детин стало пятеро: одна девчушка и четверо мальчишек.       Эту историю мне по секрету рассказывали много раз старшие братья и сам Велислав, который неоднократно чувствовал на себе приклад отцовской руки. — Юронька, ты занят сегодня? — Я вздрогнул, заслышав собственное имя. Тело уже давно отмерло, конечности двигались легче. Зевнув, я прикрыл раскрывшийся по-медвежьи рот рукой. — Совсем нет. Неужто крыша снова в церкви потекла? — Нотки неохоты разрезали мой же слух почти до совестного состояния, но мне желалось досмотреть тот дикий сон все еще глодавший мое любопытство. Чувство тревоги осело где-то внизу. — Скажешь тоже! Вы так ее отремонтировали, что на службах там только в потолок и смотришь, а не на иконы. — Вздохнула она, откладывая метлу в угол комнаты. — Старушка одна у другой окраины деревни помощи просила. Живет тут дольше всех, но тело к старости подводит: не может она даже воды натаскать, чтоб чаю попить. Вот иногда к ней приходят помогать ребятки со всей деревни. Сходи и ты, а то пропадет ведь. У нее совсем никого не осталось.       Не слышал никогда о старушках у окраины, думал я, но все же кивнул, мол, помогу. Сначала бы умыться, причесаться да поесть, а не подвиги совершать...

***

      Банные процедуры давались тяжело, я оглядывался по сторонам, словно кто-то глядел на меня, готовый напасть. Кто-то маленький, малозаметный, но заставляющий мое сердце в опасении биться сильнее. Ощущение чужого присутствия не отпускало даже тогда, когда я уже вышел из дому к той старушке. Свалив все на странный сон, который я уже и не помнил, игнорируя нападки чужого взгляда, я пошел к дому старушки быстрее, наступая и в лужи, и в помёт животных, и на чей-то хвост.       Улочки, аллеи и рощи пробегали мимо меня, а лес наводил неприсущую мне панику: неподвижный, величественный, нависающий надо мной. Вот ведь старая! Разве не опасно поселяться прям у подножья леса? И вот наконец-то показался ее дом. Видно, что старый, но с любовью починенный в некоторых местах, мох, как болячка, охватил часть постройки, направленной к лесу, но оттого и смотрелся дом чуднее, сказочнее. Я бы даже не удивился, если дом сейчас подпрыгнул на куриных ногах и помчался в сторону, куда был обращен тот мох.       Будто почувствовав, что приближалась молодая живая кровь, старая женщина вышла на крыльцо, прищуриваясь, присматриваясь, потом улыбнувшись, спустилась ко мне, чтобы отворить калитку. — Ой-ей-ей! Знала ведь придет кто-то, блинов настряпала… Как звать-то тебя? Кирюшка иль Велиславка? Все вы, детки Федюшины, на одно личико для меня, на бабушку чем-то похожи, Клавдиюшку… Эх, Царствие ей Небесное. — Начала старуха сначала весело, а к концу и вовсе помрачнев. Пропустив меня в дом, схватившись за правый бок, старушка поковыляла аккуратным шагом в сторону маленькой печки. С удивлением заметив, что нигде не видно икон, я снял свою шапку, не успев даже сказать: «Мир дому вашему», как в руки мои сунули блин. — Ешь давай! За бабушку. Так как звать тебя, заюшка? Закинув в рот угощенье, я облизал пальцы, стараясь скрыть кривость лица от по-детски позорного «заюшка», но все же представился. — Юрием звать, младший сын я. — Мои слова еле можно было различить, пока вытирая бороду от масла с блинов, попытался ответить. Но, похоже, бабуля слышала и не такую неразборчивую речь, сходу понимая меня. — Еще что ли нарожались? С каждым годом вас все больше и больше! — Я нахмурился в ответ и только сейчас в голову пришла мысль, что знает она о нас чересчур много для женщины, живущей на окраине, вдобавок почти не ходящей. Не может так далеко информация идти. И о бабушке покойной знает, и о старших сыновьях, и об отце... а ведь об имени бабушки не знал даже я, отец отчего-то хмурился постоянно на тему эту да отворачивался, будто детина малая.       Бабушка тем временем вынесла мне корзинку преогромную, тупой ножичек сунула в руку, указав в сторону кривых деревьев, которые были видны из хиленького окна. — Можешь грибочков принести на засушку? Растут в дальней части леса необычные такие, с фиолетовой шляпкой, на мухоморы похожие. — Такие разве есть? — Выгнул неверяще бровь, но тут же добавил. — Я, быть может, чего и не понимаю, но лес вдоль и поперек рассекал с малолетства, не видел ни разу никаких грибов фиолетовых, тем более похожих на мухомор. — Так лекарственные они и очень редкие, чего ж ты думаешь я до годков этих дожила? Давай-давай, иди. И трусить не смей, спать тоже не надо, а то мало ли волк какой голодный пробежит, а ты ему уже и на блюдечке будешь. Давно я, конечно, в лесу никого отсюда не видала, но осторожность не помешает. — Она подтолкнула меня к двери так, что я чуть не упал.       Поудобней взяв корзину в руки и положив туда лезвие для срезки, я пошел на поиски. О сне я думать давно и перестал, переключив внимание на старуху. Странная она: слышали о ней все мало, а знает она про всех много, вроде не ходит, но силы у нее имеются — чудеса! За раздумьями я шел все дальше, не слыша даже стрекотания кузнечиков или птичьего хора. Потом чуть не запнулся о корягу, прошел мимо муравейника большого, но ни муравейчика не увидел, будто сгинули все или притаились. Замерев на месте, я подозрительно прислушался — где-то вдалеке была слышна бессвязная какофония звуков, начавшая сразу давить на мою голову, будто молотком шибанули сдуру, как по церковному колоколу. По мере приближения звуки становились все более странно-неясными: хохот, топот, урчание, жужжание, рев и крик — совершенно несовместимое между собой, в моменте мне даже показалось, что я бредить начал, но все было до одури ясным, оттого и более пугающим. Мой уверенный ход становился все более неспешным, но подойдя к ближайшему кустику и притаившись, я все же выглянул посмотреть на творившееся, и меня тут же вырвало. Обронив корзинку и ножичек, я скорчился на траве, выплескивая назад остатки блинов. Там на полянке среди деревьев будто ожили все страшилки, которая мама рассказывала в детстве, однако приобрели более жуткую и мерзкую форму: и кто-то на людей похожий, но то по две головы хохотущих, то лица на грудине кричат и плачут; и существо, чьи конечности давно едят трупные черви, а на лбу глаз застеленный желтой пленочкой, и все переминается с культяпки на культяпку с противным скрежетом; и на чертиков похожие сидели на камушке… Глаза, лица, конечности — что только было не так! Мои ноги и руки будто окаменели — я не мог поверить тому, что видел. Сила нечистая… Запах гниения заставлял меня задыхаться. Когда тело наконец отмерло, и я оступился назад, с слышимым грохотом навалился на дерево, видя перед собой свисающую за седые волосы с ветки живую голову с лопнувшими по всей коже гнойниками. Из моей груди почти вырвался крик, но вперед него, все-таки, ускользнул от меня мир перед глазами, вырывая меня из бесовской карусели силуэтов…

***

      Щеки горели огнем, кто-то нещадно бил их, будто жестокими еловыми ветвями из сновидения, потихоньку разум снова возвращался ко мне, и я, к моему несчастью, вспоминал о том, при каких обстоятельствах упал. Широко распахнув глаза, я резво поднялся, ударив головой нечто, что пискнуло и отступило на пару шагов. Помутнение в глазах ушло, и я разглядел того самого татарчонка, в чью голову я любезно не всадил вчера топор. Он смотрел на меня больше с беспокойством, чем с раздражением за удар, но это не мешало ему, хватаясь за нос, осыпать меня словами на тарабарщине. Я неловко отвел взгляд, когда укол вины вонзился куда-то в грудь. — Ты сильно не серчай, не нарочно я. Кто ж людей так будит? — Только и прохрипел я, ощущая как в горле было сухо все это время. — Есть чего-нить попить? — Спросил я и, между делом повертев головой понял, что солнце уже почти скрылось за горизонтом.       Алексий наконец-то перестал болезненно морщиться и бранить меня, вытащив из пояса бурдюк с водой и протянул мне. Залпом опустошив сосуд, я отдал его обратно татарчонку, все еще не решаясь вставать с земли. — Ты чего здесь разлегся-то? Я хоть и говорил, что та часть леса безопасна, но эту мало кто проверял. — Он в подозрении наклонил голову и на глаза его свалились кудри. — Колдовал тут что-ли? — За грибами решил сходить, старуха одна попросила. — Мы с дьяконом оба опустили взгляд к моему пустому валяющемуся лукошку. — Не нашел. — Думалось мне, что не стоит говорить ему о странных силуэтах, быть может, упал я по дороге просто да и сознание потерял. — А здесь грибы и не растут, Юрий. — Сказал резко и серьезно Алексий, глаза его смотрели на меня со злостью, мне даже показалось, что его озерные глаза золотом плавленым отдают. — Голову мне не морочь. И чтоб больше я здесь тебя не видел, иначе доложу. Я удивленно вскинул брови, не понимающе глядя на дьякона: «Как это не растут? Даже мухоморов?» — Похоже, пошутила над тобой бабка. Пойдем, я тебя провожу. — Настаивал татарчонок, с грубостью сунув мне в руки корзину с ножиком. — Будь по-твоему.       Я был совсем в смятении. Сегодняшний день, начиная со сна, напоминал какую-то бурю из неясных мне вещей. И было стыдно, что дьякон наблюдает за моей рассеянностью. Я надеялся, что он сохранит это в секрете, негоже ведь широкоплечему мужику опасливо оглядываться на каждый шорох.       Доведя меня до избы, дьякон без интереса попрощался, идя своей дорогой. В дом я идти не спешил и, поставив лукошко на лавочку у крыльца, пошел до баньки, напряжение сковывало ноющее тело, прося поблажки. Растопив печушку и скинув рубаху, я залез на полог. Жар бил мне в лицо, металлический крестик жег кожу на груди, будто в наказание за что-то, покрывшись испариной я почти задремал, чувствуя легкие похлестывания веником. Легкие удары опускались на спину, заставляя млеть, даже не понимая сначала, что руки то мои вдоль туловища лежат. Я резко подорвался, падая с лавки на пол. — Чего вскакиваешь, окаянный! Я не закончил еще. — Раздался хриплый голос. Подняв голову, я встретился с существом похожим на маленького старичка, который в своих двух ручках держал березовый веник. — Ложись назад. — Ты кто?! — Рявкнул. В горле у меня пересохло то ли от жары в бани, то ли от постороннего. Проглотив слюну, я ошарашено смотрел на старика. — Ой, так ты еще и в самом деле меня видишь! Банник я, Поплешей звать. — Улыбнулся старик, и на морщинистом лице показались ямочки. — Банник? Чертовщина, сплю опять что ли… — Пробормотал я, не придумывая ничего лучше, кроме как нагим из бани выбежать. Что ж… Утро вечера мудренее?       В ту ночь я не уснул.