всё ради Эрика

Этот выходной был достаточно насыщен на события, ещё назло сопровождала приятная погода, солнышко, лёгкий ветерок, не очень холодно, по сравнению со всей зимой. Красота, одним словом. Слишком хороший день для похорон друга, настоящая подлость. После этого в школу на занятия, из приятного в эти будни лишь ночёвка с Эриком. Это было так странно и лицемерно идти дальше веселиться с другими детьми от лица Маккормика, пока тот будет лежать в земле и гнить. Мальчик чувствовал себя таким виноватым за это, попутно пытаясь оправдать себя великой любовью с Картману. Эти оправдания никак не помогали ему, всю ситуацию ухудшал недавний случай в морге. Каждый раз всплывало то спокойное лицо, окровавленные пальцы и эхо бегущих ног по стерильным коридорам. Вспоминая эти кадры, он будто впадал в транс, уставившись в одну точку. Ничего в этом мире не волновало, как самокопание по этому поводу. Он знал, что есть причина такому странному поведению и чувствам. Это было что-то на неподсознательном уровне, и это вырвалось тогда так неожиданно. И такое пугало. До чёртиков пугало. Вот бы рядом был дедушка Фрейд, что доходчиво объяснит, дело не в нём, а в холодной матери или деспотичном отце. Но рядом не было того кто бы выслушал. Даже если бы такой человек был, то страшно и трудно в устной форме сформулировать правильно все эти больные мысли, чувства и прочее. Нет смысла говорить об этом попу или врачу. Он не ждал помощи снаружи, он искал её внутри себя, а всё что в итоге получал это молчание внутреннего голоса. […] Обыкновенное американское кладбище расстилалось на просторном поле, а редкие деревья и кустарники дарили прохладную тень. Бледные надгробия, как напоминание о целой прожитой яркой жизни, стояли, омрачняя всё вокруг. Ещё эти каменные глыбы напоминали о том, насколько все равны и одинаковы, всех будут ждать опарыши и забвение. В итоге за все свои заслуги ты получаешь место рядом с алкоголиком, умершим от цирроза печени. Баттерсу не были известны люди, чьи надгробия соседствовали рядом со свежей могилой Кенни. Земля всё ещё была холодной и жесткой, как-никак был на улице всё ещё февраль. Холодный и свирепый, снег не думал таять, лишь наоборот набирал массу своими белыми и тяжёлыми хлопьями, что хрустели под прессом ботиночек. – Надеюсь, те соседи-покойники были хорошими людьми – пронеслось в голове мальчика. Атмосфера была как на всех похоронах, кто-то плакал, кто-то сдерживал слёзы. Лео пялился тупым взглядом на дубовый 160сантиметровый гроб с бордовой обивкой. Впервые за долгое время на покойнике были не обноски старшего брата Кевина, а новый классический костюм. – Ставлю 10 баксов, что костюм и гроб арендовали, потому что семья Кенни настолько нищая – прошептал Эрик и хихикнул, закрывая рот рукой, никому не было смешно, но это не останавливало шатена ржать, как дохлая чайколошадь. – Ох, бедный Эрик, он так сильно горюет по своему другу – прошептала чья-то мамаша другой. Этот истерический смех с закрытым ртом сложно было отличить от плача, у жиртреста даже навернулись слёзы. – Хм, действительно новый костюм…Кенни в нём такой красивый – подумал про себя Баттерс, всё вокруг становилось белым шумом, даже сам Картман. Возможно, тот припомнит Лео об этом, что тот промолчал после очередной гениальной шутки, но это уже казалось таким неважным. Лео и Эрик тоже были в таких же классических чёрных костюмах. Всё настолько было удручающим, что похотливая часть мыслей вытеснялась, даже не было брошено взгляда на объект любви. Никаких мыслей про то, что было бы классно потянуть Эрика за этот галстук и слегка придушить. Тяжёлые мысли давили на пах, перекрывая доступ крови. […] Святой отец уже заканчивал свою речь, и тогда выстраивалась небольшая очередь к гробу. У младшего Маккормика не было слишком много друзей, так же как и у его родителей-алкоголиков. – Будь я проклят – частично эта мысль была произнесена вслух, движением искусанных губ, что в итоге вылетело непонятным нечленораздельным шипение. Та «встреча» до сих пор прокручивалась в голове до тошнитиков, он вроде бы и прожил тот случай, но запах, кожа, кровь, холод. Да, Лео целовал труп Маккормика в лоб, но это было помешательство, дурман, а сейчас настолько противно, сколько не от тела, сколько от себя. Чем ближе подходила очередь к Баттерсу тем быстрее билось сердце, а глотку будто перекрыло для глотания слюней и частично было тяжело дышать. Считай, от такого слёзы уже наворачивались, но это ужасное внутреннее состояние прервал Стивен, что положил руку на плечо сына. – Иди и целуй, не будь ханжой – было сказано более или менее ласково, ведь были рядом люди, но отец наклонился к уху Стотча младшего и прошептал холодным и деспотичным голосом – иначе никакой ночёвки с Эриком – эта сволочь знала, как добиться своего. – Ох, только не это. Столько всего сделано, а по итогу всё испортит лишь какой-то Кенни? Хо-хо, нет – подумал мальчик и наконец, через боль сглотнул комочек слюней, будто слова Стивена дали второе дыхание, которое недолго продлилось, когда он вновь увидел это умиротворённое лицо. Всё ещё не давал покоя тот незашитый разрез. Как этого до сих пор не заметили? Ублюдки, так нельзя обращаться с телами, даже нищего придурка. Все эмоции вперемешку кипели одним наваристым бульоном, но вкус данного супчика, грубо говоря, не очень. Возможно солянка и окрошка вкусные из-за такого кол-ва, казалось бы, несочетаемых продуктов, но не стоит перебарщивать. Любое лекарство запросто может стать ядом. И в таком подвешенном состоянии Леопольд приблизился к дубовым доскам. Тот же друг из морга, но в костюме и с венком, такой голимый и отвратный пафос, фе. Пот стекал рекой, будто это было невыносимое табу, что было на самом деле не так. И без того мучительный процесс осквернял надоедливый голос Картмана за спиной. В такие моменты Баттерс уже не вожделел любимого, наоборот раздражало, но он ничего не говорил ему, боялся испортить отношения, Эрик не потерпит к себе неуважение. – Ну, давай уже, быстрей засоси его и пошли. Нам ещё в школе слушать про новую шлюху Гаррисона – Эрик толкнул локтём Лео в спину. Мальчик и без того с осторожностью склонялся, стараясь не делать лишних движений, а этот толчок сбил его, из-за чего Баттерс плюхнулся прямо на лицо Кенни, прислонившись полностью губами и щеками к холодному лицу. Волна ужаса накатила его, это не было ощущения дежавю, это действительно повторилось, он это проживал заново. Мальчик шарахнулся и попятился назад с широко открытыми глазами, пока не закричал истошным детским голоском и не упал спиной в снег. Его охватила истерика, при которой уже ничего не успокаивало. Все смотрели на Баттерса, с шоком. Эрик оглядывал его сверху вниз с какой-то долей отвращения, непонимания и похожего ужаса. Стивен должен был быть в ярости, но тот находился в таком же помешательстве несколько секунд, пока не подбежал к сыну. Внутренняя паника овладела Стотчем, он не прекращал кричать, пялясь на гроб и схватившись за голову, сжимая волосы до боли. Поступали слёзы, дыхание становилось обрывочным и двойным, двое вдоха и один дрожащий выдох, комок в горле мешал дышать и глотать, он задыхался от этого, усугубляли ещё и вязкие слюни, которые стекали, перемешиваясь со слезами и соплями. Трясло тело достаточно сильно, мальчик и сам качался из стороны в сторону. Он чувствовал себя больным, ливер внутри содрогался. Глубокие вдохи и выдохи никак не помогали, душа пыталась сжаться, хотелось просто исчезнуть. Как только отец не старался успокоить, сначала тряс за плечи. – Баттерс, в этом нет ничего ужасного. Прекрати притворяться! – Стивен продолжал трясти мальчика. – Ты будешь наказан на две недели за своё притворство! – руки уже сжимали плечи, брови нахмурились. – Баттерс? Пожалуйста, прекрати! – отец отпустил плечи и обхватил лицо сына, вытирая его слёзы. – Сынок, всё хорошо. Это всего лишь труп Ке…о боже – лицо приняло понимающий вид, Стотч старший и сам замер в ступоре, пока не повернулся, оглянувшись на присутствующих взрослых. – Чего вы все стоите?! – он смотрел в помешательстве. Взрослые люди стояли и глазели, будто никогда такого не было и вот опять. Баттерс смутно помнил, что происходило дальше, и слов отца толком не различал. Он частично очнулся, обнаружив себя на лавочке, закутанным во что-то, а в руках бутылка воды. Во рту была всё та же вязкая слюна, Лео попытался сплюнуть на снег, приоткрыв рот. Со спокойствием наблюдая за тем, как тягучая нить свисала и отчаянно цеплялась за обветренные губы, он всё больше выкатывал шарики слюны, но та не отступала. Больше никакой тревоги, страха, печали или радости. Ничего. Он был пуст. И теперь Баттерс гадал, он умер или жив? Что лучше, чувствовать боль или быть полностью опустошённым? Боковым зрением он заметил кого-то, кто садился рядом. Планы изменились, и мальчик быстро сглотнул ком обратно, повернувшись к гостье. Это была Карен, как и все она, была в трауре, эта девочка действительно ценила и любила этого покойника, даже стыдно становится за тех взрослых, что мало знали Кенни, но рыдали так, будто потеряли Ким Чен Ына. Стыдно становилось и за себя, что он вот так всех шокировал из-за незначительного толчка. – Я всё испортил – Баттерс отвёл взгляд, а потом и поник головой. – Не-а. – Почему ты так считаешь? – Эти люди не будут скучать по Кенни, а ты будешь. Ты единственный кто искренне плакал. – Она не понимает… - очередная мысль. Лео лишь снова схватился за голову, только на этот раз не сжимал волосы до клочков – никто меня не понимает, я так одинок, я так болен. – А мне нравится твоя игра в Кенни. По крайней мере, мне не так грустно – Карен не смотрела на Баттерса, её взгляд был направлен на то, как закапывают гроб, обсыпая его землёй. Она казалась такой отстранённой и непонимающей. Возможно, она не до конца осознавала концепцию смерти, как и большинство детей. Стотч и сам так и не понял, что это такое. В церкви святой отец говорил про рай и ад. Надо вести себя так, как говорит Библия. Вроде как это нормально целовать покойников, рыдать в истерике и чувствовать себя жалким ничтожеством. Баттерс поднял голову, спокойно оглядел Карен и посмотрел туда же, на погребение, он вздохнул. Через минуту молчания маленькая девочка осторожно подсела ближе и обняла блондина. – Братик. […] Эрик обмолвился лишь о том, что Баттерс ведёт себя, как баба и в этом не было ничего такого, подумаешь, труп засосал. У него явно было другое представление о морали, если оно вообще имелось. Тяжело с таким человеком спорить, всё что можно услышать это «и чё». Хотя тот растерянный взгляд говорил о чём-то. Тогда не было ни насмешки, ни открытого призрения, шок и неприязнь. Мальчику хотелось узнать, почему именно такая реакция, но вряд ли Картман захочет раскрыться в этом вопросе. Остальную часть дороги до школы они спокойно шли, обсуждая всякое. Точнее жиртрест смеялся над всеми проходящими, задевая за самое больное. Лео лишь поддакивал и слегка стыдился, что принимал в этом участие. Да, ему бы тоже хотелось быть таким «бесстрашным» и без комплексов, но не вредным злюкой. В конце концов, этот засранец смог и успокоить мальчика, помог отвлечься от этой накручивающей спирали тревоги. Баттерс взглянул на себя и понял, что всё ещё в классическом чёрном костюме, ему было нужно переодеться, поэтому на ходу он стал лазить в своём рюкзаке. Звук молнии и надетый капюшон, он был готов. В свою очередь Картман и слова не проронил об этом, продолжая разглагольствовать про гнусного еврея Кайла, которого не было на похоронах из-за какой-то там простуды. […] Учебный день прошёл без курьёзных происшествий. Стотч отыгрывал роль, другие воспринимали это как должное. Был крайне грустный аспект в этом всём, что Баттерсу приходилось быть другим человеком. По крайней мере, был плюс, над ним вечно шутили, что он бедный. Лео это никак не задевало, ведь это не касалось его жизни. Даже стал себя лучше чувствовать, ведь над ним не издевались из-за реальных, насущных проблем и изъянов. Тяжело притворятся кем-то другим. Лео бы точно хотел, чтобы Эрик ценил его личность, а не наигранную маску Кенни. Чем это он не устраивал Картмана? Кто первым же соглашается на новую авантюру? Баттерс! Кто успокаивает жиртреста? Баттерс! Он бы хотел возразить, но зачем кого-то расстраивать? Уже начинало вечереть, учились сегодня ребята до 5 часов вечера, Лео предстояло сделать уроки дома, а потом идти к Эрику на ночёвку. Небо переливалось алым, рыжим с лёгкой голубизной, дни становились длиннее. Ах, скоро весна, время расцвета сил, весеннего обострения Картмана, ещё чуть-чуть и каникулы. Жизнь, казалось, в обозримой перспективе будет прекрасна. Возможно, когда Эрик подрастёт, то заметит все эти старания Стотча, а пока он будет терпеливо ждать и наслаждаться простым совместным времяпровождением. – Наконец долгожданная ночёвка. Сколько уже времени прошло? Два или три месяца? – Баттерс выходил из школы в достаточно приподнятом настроении, он чуть ли не шёл вприпрыжку. Лицо его сияло, хотя это не было видно из-за капюшона. План работал, ещё чуть-чуть и Эрик созреет, он будет, наконец, готов принять любовь Лео. Стоит только быть слегка терпеливым. Но какое к чёрту терпение, он прямо здесь готов разорваться от счастья и вожделения, которое испытывает лишь от подобных мыслей. Возможно, скоро схватит приступ, когда дело дойдёт до реальности. Он упадёт в обморок, он подумает, что это сон, что угодно, но не поверить в реальность происходящего. Всё было слишком хорошо. Возможно, что отсутствие Кенни будет удручать, но это стоит того. Баттерс шёл в гордом одиночестве. Другие ребята следовали в противоположную сторону, он и не против побыть наедине с мыслями на этот раз. Маккормик больше не посещал его мысли так назойливо, о нём напоминала лишь исхудавшая курточка, которая сейчас продувалась под вечерним ветром. Снова полетели чёртовы мягкие снежные хлопья снега. Когда уже потеплеет и всё растает? Зима так бесит. Позвоночники снежинок хрустели под давлением ботинок, небольшие клубочки тёплого пара окутывали личико, ещё пару десятков метров и будет виднеться родной дом. Закат израсходовал все свои силы, оставляя лишь тускловатое алое послевкусие, а посреди белый диск, что уходил в забвение. Собственные мысли были прерваны столкновением с кем-то. Баттерс по привычке начал извиняться и говорить, что он растяпа, но сразу же заткнулся, когда увидел своего…двойника? Точнее он увидел оригинал. – Ох, привет, Баттерс, а ты видел там Стэ… – Кенни что-то молвил и расспрашивал, да, он был близко и его прекрасно слышно, даже не смотря на куртку…куртку? – хэй, а почему на тебе моя куртка? – но его слова не доходили, Лео тупо пялился с широко раскрытыми глазами, зрачки сужались и были видны чистые голубые и глубокие глаза – Баттерс? – Лео взял Кенни за щёки и слегка сжал, от чего губы стали бантиком – чувак? – снова Маккормика проигнорировали, когда его лицо ощупывали. – Живой – проконстатировал факт лже Кенни. Это звучали так наивно и по-детски, с надеждой и радостью. – А должен быть мёртвым? – ухмыльнулся друг. Настала минута тишины, чем дольше она длилась, тем более фальшивым казалось былая улыбка на лице Стотча, пока он не сделал спокойное лицо. – Да – со спокойствием сказал Лео. Оглушающий удар пришёлся в челюсть, а потом Маккормика затолкали куда-то в кусты. Кенни ничего не понимал, но начал бороться в ответ. Оба мальчика в рыжих куртках валялись и кувыркались по снегу до тех пор, пока победу не одержал, казалось бы такой слабый, Баттерс. Оба запыхавшиеся, а клубы тёплого пара изо рта увеличились вдвое или втрое, грудные клетки жадно растягивались, пытаясь вбирать больше воздуха. Зубы победителя были оскалены, а уголки рта стремились вниз, брови скосились к переносице. Ещё чуть-чуть и пойдёт пена со слюной сквозь узкие щёлочки меж зубов. – Какого чёрта? – спрашивал Кенни, с недопонимаем и испугом на лице. – Ты думаешь это забавно да? – глаза не покраснели, но из них текли слёзы – забавно смотреть, как я из шкуры вон лезу ради всего этого, а тут появляешься ты! Ты! Я столько терпел. А что в итоге? Я готов вытерпеть многое, я достойней! Я лучше! Буду я, я достоин занять это место, я многое делаю лучше! Я, а не ты! Я! – этот, казалось бы бред, выслушивал Кенни, но его лицо изменилось во что-то понимающее и заботливое, когда он начал гладить Баттерса по щеке, вытирая часть слёз, а мальчик же закрывал своё лицо от стыда. – Что с тобой случилось? – Ты не понимаешь. Я ужасно болен – слова звучали как какой-то принятый и смиренный факт. – Я всё пойму и приму. – Так прими же свою смерть и сдохни по-человечески! – интонация изменилась на скрипящую и слёзную ярость. Маккормик ничего не успел ответить, его шею предательски сжали до побледнения костяшек на руках. Слышались лишь хрипы, руки чувствовали вибрацию от голосовых связок, что пытались выдать крик. Это продолжалось не минуту и не секунды, это длилось целых 4 и 32 секунды минуты. 4 минуты и 32 секунды Кенни умоляюще смотрел и не желал мириться с этой болью, а что Баттерс…он мог выдавить лишь приглушённое «прости». Широко раскрытый рот перестал строить гримасы, как и закатившиеся глаза, которые устремились битым стеклом в никуда. 1, 2, 3, 4…пульсация оборвалась, но даже так руки не желали размыкаться. Когда руки ослабили хват, то потянулись уже к неживой плоти на щеках. Мёртвый. – Нет, нет, нет! Блять нет! – Стотч напрасно тряс тело, а позже и вовсе прижал к своей груди голову друга, впиваясь пальцами в шелковистые волосы. Слёзы тут ничему не помогут, но мальчик снова задыхался от такой трясучей истерики. Стоило только оцепенению ужаса ослабнуть, как тот принялся целовать лоб и щёки, приговаривая мольбы о прощении. – Умоляю, прости я-я не. Прости! Кенни. Прости. Ты б-был…таким добрым, умоляю – жалобный плачь не прекращался даже когда Баттерс тащил тело вглубь леса. Снежные хлопья не думали прекращать своё движение, они облепили часть трупа, некоторые застревали между ресничек, но таяли через какое-то время. Тело ещё было тёплым. Как только Кенни был достаточно далеко утащен, то Баттерс обнял его и прижимал к себе снова, как какая-то мать с мёртвым дитём. Мальчик опять плохо помнил всё в промежутке от тех обнимашек до того, как он сел за уроки. Это было всё на автомате с трясущимися руками от холода или стресса Если это вообще имело дело быть в реальности, даже крови на куртке не было, хотя откуда ей взяться. Отца не было дома, считай везенье, не надо оправдываться за опоздание, но часы давно пробили 6 вечера. Где мог задерживаться папа? Ох, только этого не хватало. Ужасный день, самый худший.