Закроешь глаза, а когда откроешь — я здесь

За несколько дней Эда поняла о Серкане Болате несколько вещей. Первое — ему идёт вся одежда. И та, в которой он спал на первом этаже её дома, и та, в которой он сидел за своим длинным столом в офисе главного архитектурного бюро Стамбула. Подлецу всё к лицу — это выражение, по мнению Йылдыз, идеально подходило Болату. Сегодня он был в светло-голубой рубашке, идеально обтягивающей его мускулистые руки, и тёмных брюках, и Эда бы соврала, сказав, что не думает о том, как мужчина, называющий себя её мужем, будет выглядеть, если засучит рукава. Она много не помнила, но была уверена, что до сих пор ценит в противоположном поле больше всего улыбку, голос и руки. Кстати, с голосом Болата у Эды тоже были определённые, как она называла это в своей голове, проблемы. Столкновение его низкого тембра с её мурашками, тянущим ощущением в животе и перехватом дыхания стало уже закономерностью. Второе — его окружают красивые вещи очень высокого качества. И, она уверена, заоблачной стоимости. Взять хотя бы кольцо, что девушка носила на безымянном пальце. Во всём вокруг Болата чувствовался класс, свойственный его семье, о которой Йылдыз прочитала достаточно в Гугле. Дорогие авто, лучшие часы, аромат, который, Эда была уверена, стоил как всё, что стояло на её туалетном столике в жизни, где её комнату не наполнил такими же дорогими вещами, как у него, Серкан. И в своей коллекции девушка нашла новые флакончики. Вечером после первого появления в Art Life Эда, подгоняемая уже осязаемым интересом, провела ревизию в своей комнате, обнаруживая всё больше и больше нового. Среди всего были и дорогие брендовые духи, и хоть Эда не пользовалась ими, потому что прогибаться под Серкана Болата была не намерена, но не сдержалась и наедине с собой послушала ароматы, чтобы констатировать: они были такими же благородными и изысканными, как у него. Третье — он ест только правильную пищу, игнорируя десерты, вероятно, и алкоголь, и, кажется, об этом знает даже тётя Айфер, потому что за завтраком в их доме сегодня на столе стояли непривычные для Эды блюда. И, как ни сложно было догадаться, именно к ним тянулись руки Серкана в те моменты, когда между ними не было диалога, каждую реплику в котором Эда отбивала, будто кручёный мяч на теннисном корте, или когда он не смотрел на неё, забыв про еду, а она делала вид, что не замечает его взгляда, и наслаждалась завтраком. Серкан Болат казался продуманным до мелочей, каждый его поступок походил на очередной шаг в прописанном безошибочно алгоритме жизни, поэтому Эда очень удивилась, когда по пути в офис, он перестроился в другой ряд и повернул не к Art Life. Йылдыз была уверена, что в системе робота Болата произошёл сбой. — Куда мы едем? — она убавила громкость радио, которое заполняло тишину с момента, как они сели в машину. — Хочу познакомить тебя с кое-кем очень важным для меня, — Серкан даже не повернулся к ней, смотря на дорогу. — Надеюсь, это не неловкое первое знакомство с твоей матерью, — с надеждой произнесла Йылдыз. — Нет, Эда, к твоему счастью, я пока сам хочу уберечь тебя от свекрови. — Почему? — оживилась она и развернулась к нему. Болат сделал вид, что не услышал вопрос. — Серкан! — было сказано требовательно. — Эда? — он взглянул на неё и приподнял бровь. — Почему ты скрываешь меня от своей матери? — она могла хоть сто раз потерять память, но вот что было неизменно: Эде нужно было знать всё, что от неё скрывали. — Потому что тебе и меня пока хватит. — Не хочется это признавать, но как же ты прав! — выдохнула девушка и вновь потянулась, чтобы прибавить радио. Звучал проигрыш, песня заканчивалась, и силой мысли Серкан попытался достучаться до диджея — было необходимо, чтобы Эда услышала ту самую песню именно сейчас. Ту, в которой нежный женский голос, очень похожий на то, как поёт Пырыл, рассказал бы историю их любви. Первые ноты, и Болат, узнав знакомое вступление, широко улыбнулся. Эда, заметив это, в мыслях поставила третью галочку: руки, голос, улыбка. Полный комплект. Не удивительно, что она пропала один раз и, кажется, пропадает повторно. Ты — дворянин благородных кровей, Я — цветок, который только раскрылся. Возможно ли, как ты думаешь, Что ты тоже полюбишь меня? Мужчина продолжал улыбаться. — Почему ты так улыбаешься? — не удержалась от вопроса Эда. — Тссс, — попросил он. — Просто послушай. Ты бросил нежный взгляд и тут же убежал от любви, Между нами нет полного согласия, Если бы ты тоже влюбился в меня... Почему-то у неё по рукам побежали мурашки. Песня звучала лирично, красиво и проникновенно, но дело явно было не только в этом. Эда уже научилась узнавать ощущение того, как со дна памяти пытается подняться какое-то воспоминание, и это явно было оно. Девушка прикрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться только на словах. Мы с тобой начали с ненависти, Я не могла этого вынести. Я жду, я открою, если ты придёшь и постучишься в мою дверь. Проигрыш будто бы помогал подняться чему-то из глубин. Лестница. Прозрачная стеклянная дверь. Она поднимает руку и стучит. Мы с тобой начали с ненависти, Я не могла этого вынести. Я жду, я открою. Что было бы, если бы ты постучал в мою дверь. Эда Йылдыз. Эда Йылдыз! Она открывала глаза, но этот голос, его голос, зовущий её по имени, оказывается не голосом из реальности. Серкан вёл машину и не звал её. Ты для меня самое важное в жизни. То есть... да, самое важное. Его голос в её голове звучит явственно, но как-то странно, будто Серкан пьян. Может, она зря думала, что алкоголь, как и, скажем, жареная картошка, не вписываются в его жизнь? Эда даже глаза не закрывает, а его голос так чётко звучит в её голове. — Серкан, останови, — просит она, и когда он поворачивается к ней, то замечает, как она побледнела. Они почти у его дома, где их ждёт Сириус, второе знакомство с которым было запланировано на сегодняшнее утро, и Болату нужно буквально полминуты, чтобы припарковаться. — Эда, дыши, дыши, мы почти на месте, — просит он и открывает окна, чтобы салон наполнился прохладным воздухом. Лестница. Ты такой тяжёлый! Она включает душ и заводит мужчину под струи воды, сняв свою кожанку. Белый хлопок рубашки намокает, и её пальцы сжимают ткань тёмной жилетки, избавляясь от неё. Мужские руки опускаются на талию и притягивают Эду к себе. Это рывок, страстный и животный, но при этом нежный, не пугающий. Она уже слишком хорошо запомнила запах, окутывающий её в воспоминании, так пахнет Серкан Болат. И его нос касается её носа, пока они в белых рубашках и брюках стоят под струями холодной воды. А затем картинка темнеет. — Эда! — реальность пытается пробиться сквозь пелену, Серкан уже остановил машину и, отстегнувшись, держал лицо любимой в своих ладонях. — Эда, я здесь. Эда! Она пытается выплыть, но её захлёстывает водой, ледяными струями в его душе, и девушка, обмякнув в пассажирском кресле, теряет сознание. *** Эда открывает глаза и оглядывается. Она на сером диване, накрыта тёплым пледом. Под боком что-то тёплое. Девушка приподнимается и, осознав, что это такое тёплое, восклицает: — Сириус! Мальчик мой! Серкан, сидящий на барном стуле у стойки у неё за спиной, тут же вскакивает. — Вспомнила? Ты вспомнила? Он в несколько шагов оказывается рядом и садится у неё в ногах, тревожно смотрит на Эду и своего ротвейлера. Серкан Болат. Авария. Потеря памяти. Забытая свадьба. Акции его фирмы. Девочки и тётя за завтраком с ним. И, самое ужасное, то воспоминание, ей теперь с ним жить: они мокрые в душе. Слава Аллаху, хотя бы одетые! Эда пытается вспомнить свадьбу. Помолвку. Утро перед аварией. То, почему она вообще оказалась девушкой Серкана Болата. Чистый лист. Сделав глубокий вдох и прижав к себе Сириуса, Эда машет головой: — Нет. — Но ты назвала Сириуса по имени, — хмурится Серкан. — Как-то само собой получилось, — растерянно шепчет она, гладя пса. — Увидела его и... — Это хорошо, очень хорошо. Молодец, Сириус! — Болат тоже кладёт ладонь на шерсть пса и взъерошивает её. — Он скучал по тебе. Эда обнимает собаку. — И я по нему, — уверенно говорит она. Пусть она не помнит, как оказалась замужем за Серканом Болатом, пусть даже не помнит, как сегодня оказалась в этой квартире, но она помнит тепло этого пса, помнит, как назвать его, помнит, как эта собака важна для неё. И пусть это собака Серкана Болата. — Это твой дом, да? — спрашивает девушка и ещё раз оглядывается, теперь разворачиваясь всем корпусом: большое панорамное окно, лестница наверх, кухня и, сердце всё же пропускает удар, стеклянная входная дверь. То, что она вспомнила, происходило здесь. И ей уже в принципе не нужен ответ на заданный вопрос, но Серкан отвечает. — Да. Я бы сказал, наш. Наш дом. Она глубоко вдыхает. Два обморока за такое короткое время явно будут перебором, но сердце вновь учащённо стучит. Интересно, как она там, в прошлом, справлялась с такой реакцией своего организма на этого мужчину? — Эда, — Серкан придвигается к ней. — Всё нормально? Ты что-то вспомнила в машине? Он надеется, что песня, та самая песня, на которую он так надеялся, прозвучав на волнах радио, помогла любимой. Запустила какой-то механизм, благодаря которому Эда вспомнила что-то такое, с чем даже не смогла справиться, впечатлившись. Серкан точно был уверен: прошлое не исчезает, даже при таких страшных обстоятельствах, как авария, оно просто уходит на глубину. И он будет плыть столько, сколько понадобится, чтобы добраться до своей жены там, на глубине. — Кажется, да. Что-то всплывало. Но я не смогла, не смогла схватиться за воспоминание и размотать клубок, — она врёт и не смотрит ему в глаза, вновь переключив внимание на Сириуса. — Ясно, — обречённо вздыхает Серкан. Не получилось. — Хотя, знаешь... — ей хочется рискнуть, а он задерживает дыхание, когда девушка берёт его за руку и, скинув плед, ведёт к двери. На вешалке при входе висит знакомая чёрная кожанка. Именно в ней Эда помнит себя в вернувшемся под песенный аккомпанимент воспоминании. Она выходит за дверь, накинув на плечи кожанку, и стучит, оставив мужчину в квартире. — Только не говори, что из всего, что ты могла вспомнить, ты вспомнила именно это, Эда Йылдыз, — говорит Серкан, открыв дверь. — Это? Что это? — она не переступает порог. — Ночь, в которую нас было трое: я, ты и слишком много виски во мне. Я плохо помню ту ночь, Эда. — По иронии судьбы, я тоже, Серкан Болат. — хмыкает Йылдыз. — Даже после того, что было в машине, какие-то крупицы. Она делает шаг в квартиру. Потом ещё один, маленький. И оказывается ближе к нему, чем в любой момент до из тех, что сама помнит. Осознанно близко. — Что ты делаешь? — выдыхает он и кладёт руки девушке на талию. — Провожу эксперимент, — тоже на выдохе еле слышно отвечает она, сокращая расстояние между их лицами. — Тогда в душе... — Ничего не было, — когда Серкан еле-еле машет головой, кончики их носов соприкасаются. — Ты уверен? Ты же плохо помнишь ту ночь... — Эда не отстраняется, эта близость, ей же самой инициированная, кажется девушке такой естественной, что она даже не пугается из-за рук Серкана Болата, выводящих круги на её талии и спине. — Но я помню каждую ночь, — его голос срывается, и ей кажется безумно соблазнительным, что происходящее так влияет и на него. — Каждую нашу ночь, где что-то было. До мельчайших подробностей. До каждого вздоха, соовавшегося с твоих сладких губ. Тебя нельзя забыть, Эда Болат...