Будь что будет

      Достоевский и Чуя заходят в ресторан, ловя на себе недовольные взгляды. В основном, они направлены на Накахару, так как он точно не предполагал, что его излюбленный товарищ приведет его не в простую кафешку, а в грёбанный мишлен!       Чуя в принципе никогда особо не наряжался — надевал то, что подобрала тётя, а она знает моду и стиль как никто другой. Ему по душе были большие футболки, широкие штаны или джинсы и обычные кеды.       Вряд ли можно назвать его довольным своим телом — он весит шестьдесят килограмм для своего роста в метр шестьдесят. Это не так много, вовсе нет. Просто именно Чуя считает, что у него точно есть лишний вес и поэтому слегка — совсем немного — комплексует, но никому это не скажет.       Их приводят к столику, официант кладёт меню на стол и уходит. — Ну и место ты выбрал, — вздыхает Накахара. Фёдор одет, как обычно, очень прилично. Деловой белый костюм — но без галстука — наверняка дорогой, сшитый по заказу.       Достоевский вообще очень любит и ценит дорогие вещи. Будь то костюмы, обувь или предметы интерьера. Но в особенности он любит красивых людей. Скорее всего, это потому, что не считает себя таковым. Поэтому его всегда тянет к лучшему, дорогому, иногда слишком вычурному, но прекрасному. — Слишком? — усмехается Фёдор, даже не открывая меню. Он часто бывает в этой сети ресторанов, так что полностью знает всё наизусть. — Я думал, что у тебя важный разговор. Не думал, что настолько важный, — Чуя приподнимает бровь.       К ним подходит официант, они делают заказ.       Чуя не то что бы голоден, нет. Именно поэтому заказывает салат и чай. А Фёдор считает, что лишать себя удовольствия вкусно поесть — грех, поэтому заказывает стейк из мраморной говядины средней прожарки и вино. Вино, конечно, Шато Петрюс — их любимое. — Мне очень нужен дружеский совет, — тяжело вздыхает Фёдор, когда официант уходит. — Дружеский? — Называй как хочешь, — он пожимает плечами. — Через неделю я улетаю в Россию, и до того времени мне надо разобраться с этим делом. — Раз это так важно, то я внимательно слушаю тебя.       Достоевский тяжело вздыхает. Однако по его лицу никогда не понятно — грустит он или радуется, счастлив или в депрессии, злой или любвеобильный. Лицо как чистый лист — ни единой эмоции, только глаза выдают всю серьезность ситуации, что Накахара сразу замечает. — Есть один молодой человек… — он замолкает на секунду, теребя пальцами белую салфетку. — Мы с ним давно знакомы, даже дружим. Но… Я не знаю, хочет ли он… — Переспать с тобой? — Чуя его перебивает и еле сдерживается, чтобы не засмеяться. Серьезно? Фёдор хочет любовных советов? Что-то новенькое… — Нет. Не так банально, — русский закатывает глаза. — В общем, он, вроде как, очень мне нравится. — Тебе? Нравится? Фёдор, ты удивляешь меня, — Накахара подпирает рукой подбородок и с усмешкой смотрит на собеседника. — Это серьезно, Чуя, — хмурится Достоевский. Это плохой знак. Безэмоциональный человек показывает эмоции. — Ладно, допустим. Не пробовал признаться? — Он такой романтик, — Достоевский пытается улыбнуться, но получается как-то натянуто. — А я совершенно нет. Я даже цветы подарить не могу. — Ты мне подарил сто одну розу на восемнадцатилетие, — вздыхает Чуя, вспоминая удивление отца, когда курьер доставил цветы. Шуму было… — Это другое. С тобой мы просто иногда спим, а он… — Достоевский молчит. Черт, все реально так плохо? Неужели он… — Черт, я правда влюбился. — Ну… — Накахара делает глубокий вздох. Он ненавидит лезть в чужие дела, тем более в отношения, но этому русскому человеку точно нужна помощь. — Попробуй говорить такими словами: ты — любовь всей моей жизни, — он кладет свою руку поверх ладони Фёдора и сжимает, делая влюбленный взгляд. Зря всё-таки в театральный не взяли! Такую звезду упустили! — Я рад, что встретил тебя. Ты освещаешь моё существование как солнце землю. И я буду бесконечно счастлив, если ты согласишься со мной встречаться.       Достоевский долго сидит, будто загипнотизированный, а потом резко отмирает и лезет в карман пиджака, доставая оттуда бумажник с ручкой. — Подожди. Я запишу это! — Долго тут сидеть будем? — недовольно спрашивает Ацуши, замечая на себе взгляды каких-то… Аристократов? Как ещё назвать людей, которые, чтобы поесть, надевают одежду за дохрена тысяч и миллионов йен, а то и долларов.       Дазай тем временем прячется за меню и слушает, о чем говорят за соседним столом. Удача на его стороне — их не заметили.       Ацуши, поняв наконец, что его не слушают, тяжело вздыхает. А мог бы сейчас провести время с Рюноске… Сделать домашку, поиграть в компьютер, погулять… Но он сидит в ужасно дорогом ресторане, где даже воду не может позволить. Чувствует себя тоже паршиво.       В один момент он замечает, что глаза Дазая как-то странно блестят. Не так, как перед слезами, но что-то не так. Либо он злится, либо расстроен, либо… Либо скоро опять начнется. — Дазай, нам надо идти, — говорит Накаджима. Осаму, впрочем, тут же встает с места и быстро уходит. Он не оглядывается, когда его зовут, он не смотрит вперед и… Пустота.

***

      Он просыпается ближе к полудню следующего дня. Это ужасные несколько часов. Дазай еле двигается, у него сломана рука, вывих стопы, трещина на второй руке и, конечно, сотрясение. Повезло, однако, что оно не тяжелой степени. Но чувствует себя паршиво.       Первый, кто к нему заходит, врач. Он говорит всё то же самое, что и Дазай уже знает. Затем заходит отец и Ацуши. У обоих лица, как будто приведение увидели. — Ты как? — спрашивает Ацуши, садясь на кресло у небольшой тумбочки. Отец Дазая молчит, стоя всё ещё в дверях. — Живой, — с грустью вздыхает Осаму. — Прости, пап, — он смотрит на отца, — опять тебе оплачивать лечение.       Фукудзава тепло улыбается. Если шутит, значит всё хорошо. Он подходит ближе и садится на край кровати. — Я позвонил Йосано. У тебя ведь опять началось? — Недавно, — усмехается Дазай. — И когда она придет меня пытать? — Скоро. А пока тебе нужен отдых, — с этими словами, попрощавшись, Фукудзава и Ацуши выходят из палаты, оставив Осаму одного.       Дазай закрывает глаза и откидывается на подушку. Боже, даже тут не получилось умереть. И почему он вообще разозлился? Или расстроился? Что произошло?       Из-за действия таблеток и каких-то лекарств, Осаму совершенно не может сосредоточиться на событиях вчерашнего дня. Пустыми глазами, он замечает, что на той самой тумбочке, рядом с которой стоит кресло, где сидел Ацуши, находятся медицинские инструменты. Он усмехается сам себе — вот так и вспомнит про вчера. Вынув из своих вен катетеры с лекарствами, он медленно снимает ногу, садится. Голова кругом, но он аккуратно поднимается, тут же хватаясь за спинку кресло, чтобы не упасть — всё-таки боль он не так сильно любит.       Руки Дазая сами тянутся с скальпелю, который непонятно почему лежит в обычной палате — видимо, перепутали. В этот момент он благодарит врачей, что бинты с него сняли, иначе сам бы он не смог. Схватив скальпель, он падает в кресло. Его глаза пустые, он ничего не видит перед собой, только одну цель — почувствовать себя живым и вспомнить, что было вчера.       Дазай медленно, но достаточно сильно, проводит инструментом по внутренней стороне руки, не задевая вены. Тут же выдыхает от нахлынувшего ощущения удовлетворения и свободы.       Конечности немеют, голова пуста. Кровь льётся из раны, щекоча руку. Кажется, всё-таки задел…       Он теряет сознание.

***

      Чуя уже две недели не видел Дазая в школе.       Он звонил ему раз сто, отправлял сообщения, но ответа так и не последовало.

Накахара начал переживать, вдруг что с ним случилось, но идти к его отцу не хотел. Возможно, он боялся услышать плохие новости…       И вот, сегодня, в четверг, он выловил Ацуши в коридоре и напрямую спросил: — Ты не видел Дазая? — Нет, — отвечает Накаджима, вспоминая слова Осаму о том, что никому нельзя говорить, что он в больнице по тем самым причинам. — Блин. Ладно. Не знаешь, что с ним? — Звонил пару дней назад, он сказал, что приболел, — пожимает плечами Ацуши. — А на мои звонки не отвечает, паскуда, — вздыхает Чуя и прощается с Ацуши. Видимо, всё-таки придётся зайти к директору.       Подойдя к кабинету, он видит, что дверь приоткрыта. Директор, видимо, с кем-то общается по телефону, но Чуя слышит лишь отрывки разговора: — Да. Да, я знаю, что это нормально в его возрасте. Если мне понадобится твоя помощь, то обязательно позвоню. Хорошо. Спасибо тебе, Ринтаро.       Накахара стучит в дверь и выглядывает из-за неё. — Фукудзава-сан? — Да. Можешь войти, Чуя, — пригласительно указывает на кресло возле своего стола Фукудзава. — Я… Хотел бы спросить, где Дазай? — спрашивает Накахара, проходя в кабинет и закрывая за собой дверь. В кресло он не садится, стоит у двери, щёлкая пальцами за спиной. — Мой сын сейчас в больнице. А что? — спрашивает директор, поднимая бровь. — Что-то серьезное? Он не отвечает на мои сообщения и звонки. — Не знал, что вы подружились, — удивляется Фукудзава. То дерутся, то друзья… Что за молодежь пошла? — Типа того. — Я могу взять тебя с собой в больницу сегодня, если ты свободен. Без меня не пустят к Осаму, — говорит Фукудзава. — Могу заехать к шести, удобно? — Хорошо. Спасибо, сэр. — Не за что.       Чуя приходит домой, застав отца, как обычно, в гостиной за работой. В его руке бокал вина, а на столике очень много бумажек. О чём они, Накахара предпочитает не знать. Он здоровается, проходит на кухню и видит, что на столешнице лежит папка. Любопытство берет верх и Чуя открывает документы. — Пап? Что это за отчеты? — спрашивает он хмурясь. — Это… Просто старые бумажки, — говорит Мори, даже не оглядываясь. Он и сам не помнит, что там оставил. Вино всё-таки вдарило. — Не заостряй. — Но… — у Накахары буквально брови ползут наверх. — Тут имя старшего брата Дазая. — Что? — Огай тушуется, чуть не выронив папку. Он встает, подходит к столешнице. Черт, та самая папка! Мори не хотел, чтобы Чуя узнал об этом так. — Ода Сакуноске. Он носил фамилию матери, поэтому они отличается, но я точно знаю, что это он, — Накахара кладет папку обратно, поворачиваясь к отцу. — Возможно, это не он. — Пап? Ты что-то мне не договариваешь? Как это может быть связано с твоей работой? — Чуя, — говорит Мори, забирая папку, — я правда не могу сейчас об этом говорить. Возможно, позже. Не сегодня, — он уходит обратно, кладя папку в самый низ, чтобы Чуя точно ничего не прочитал. Если, конечно, уже этого не сделал.       Фукудзава отвозит Чую в больницу. Их быстро пропускают и они поднимаются на второй этаж. Накахара держит в руках шоколадку — ту самую, которую Дазай любит больше всего. Он еле-еле смог её найти. — Он в двести второй палате. Пойдем со мной, — они поворачивают налево и натыкаются на палату. Фукудзава отходит от двери. — Ты можешь пройти, я уже был у Дазая утром. — Хорошо, — говорит Накахара.       Он входит в палату, закрыв за собой дверь.       Дазай лежит на кровати, его руки, как обычно, перебинтованы, но только в районе предплечья пусто. Он поворачивается и, когда видит своего посетителя, очень сильно удивляется, что даже видно по его лицу. — Чуя? Ты что тут забыл? И кто тебя пустил сюда? — Дазай хмурится. И Чуя не понимает, почему. — Твой отец. Ты… — Накахара облизывает нижнюю губу и, набираясь смелости, продолжает. — Ты хотел… — Хотел. Но не вышло, — грубо отвечает Осаму, смотря на Накахару. — Из-за этого мне опять ходить к Йосано. Чёрт, да когда всё получится?!       Последние слова он буквально выкрикивает. Чуя вздрагивает. Он никогда прежде не видел Дазая таким — его глаза полны ненависти, но всё такие же глубокие, смотрящие в саму душу, отчего Накахаре не по себе. Но еще больше его пугает вся ситуация. Он подходит ближе. — Почему ты это делаешь? — спрашивает Чуя хмурясь. — Ты не понимаешь, что делаешь больно не только себе, но и близким, Дазай? Ты хоть знаешь, что я надумал за эту неделю, пока ты не отвечал на звонки и не появлялся в школе? — всё это произносится на одном дыхании. Чуя нервничал. Он и сейчас нервничает. Этот Дазай его до гроба доведет! — Ты понимаешь, что испытал Ацуши? А твой отец? Тебе совсем никого не жалко?! — Заткнись, Чуя! — рявкает Осаму, хватая Накахару за запястье и наклоняя к себе. — Это совершенно точно тебя не касается! Меня не нужно спасать! — он шипит эти слова в лицо Чуе. Но тут его голос дрогнул. — Просто… Дайте мне уже умереть.       Накахара кипит. Он буквально сейчас взорвется и сам пришибет этого суицидника. Мало того, что заставил переживать, так еще и не жалеет об этом!       Накахара знает, что это неправильно. Он должен переживать за друга, конечно. Но тут… Он чувствует, что Дазай стал для него чем-то большим. И пусть он трахался с Фёдором, с Мичидзо. Осаму… С ним всё по-другому. Именно поэтому Накахара идет ва-банк: — Я знаю, что случилось с Одасаку. — Что? — глаза Дазая тут же приобретают новое выражение. Они сузились, в уголках проступают слезы. — Что ты сказал? Клянусь, Накахара, если ты пиздишь, то… — Я знаю. И я бы сказал тебе, — Чуя выпрямляется, скинув руку Осаму. — Не будь ты таким упрямым ублюдком. — Чуя. Это не просто кто-то. Это мой старший брат. Я должен знать, — глаза Дазая уже полностью в слезах. Одна капля стекает по щеке, оставляя мокрый след. Как бы Чуя хотел сейчас прикоснуться, стереть её пальцем, огладить скулу… Поцеловать…       Но он не делает этого.       Глубоко вздохнув, Чуя говорит: — Я тебе расскажу, когда ты выйдешь отсюда и придешь в школу с чистой головой. Иначе не жди от меня никакой информации. Кстати, это тебе, — Накахара достает шоколадку и кидает на край постели. — Надеюсь, станешь диабетиком и сдохнешь в подворотне. Удачного выздоровления.       С этими словами Чуя вылетает из палаты, оставив Дазая одного. У него глаза на мокром месте, руки трясутся. Он берет шоколадку и, вместо того, чтобы улыбнуться любимой сладости, плачет еще больше. Кажется, что все эмоции, который он когда-либо сдерживал, не показывал, сейчас выходят наружу. Он тихо плачет в палате около двух часов, пока к нему не постучатся. Это пришел отец. — Всё нормально? — Да.       Осаму врет, и Фукудзава видит это. Красные глаза, опухшие щеки. Все говорит об одном — он плакал после разговора с одноклассником. А Фукудзава видел от силы несколько раз, когда Дазай так рыдал. Последний был на похоронах Оды. — Не знал, что ты дружишь с Чуей. — Я говорил. — С одноклассником. Ты не говорил, что подружился с парнем, который тебе бесил. — Так вышло, — он вздыхает. — Пап… Помнишь, ты говорил, что у тебя есть знакомые в Англии… — Дазай мнется, но договаривает. — Они всё ещё не против меня принять?       Фукудзава слегка удивлен сменой темы, но на вопрос сына отвечает охотно: — Они ждут твоего решения до января. Ты уверен? — Полностью. — Тогда я позвоню Агате, как только ты выздоровеешь, — улыбается Фукудзава, вставая с кресла. — Кстати, не говори никому, — говорит Осаму, смотря в окно. Уже почти ночь, а ночная Йокогама — восьмое чудо света. -Что я уеду. — Даже Чуе? — Особенно Чуе. — Думаю, что ты обсудишь это с Акико, да? — грустно улыбается Фукудзава. Дазай поворачивается к нему и пожимает плечами. — Наверное. И с тобой, но позже. Просто прими моё решение. — Хорошо. Завтра принесу крабов, — с этими словами Фукудзава выходит из палаты.       В эту ночь Дазай не спит, также как и Чуя.