Яблони цветущие

Ветер, тёплый, летний-летний, гонял под солнцем песок. Даниил поморщился и сощурился. Он немного, совсем каплю, завидовал теперь змеям – веки у них были прозрачные, они всегда оставались начеку, даже когда моргали. И никто не знал, что на секунду их тоже слепит жестокий, непривычный песок, открытый ветер, изрезанный высокой травой. Она ему-то достаёт едва не по грудь. Но он змеёй не был. Моргнул, и выплыли из-под внимания строки учебника. Моргнул – и треснуло что-то по голове. Он не обернулся, не открыл глаз, тут же пихнул локтем в бок: из-за спины звонко зашипели. – Больно же, Дань! Он открыл глаз и всё-таки дал взгляду стечь себе за плечи. Сашка, кто ещё. – Мне тоже больно. Главное сказать с таким лицом, чтобы и в жизнь не поверили, что ему может быть больно. Больно или не всё равно. Сашка – Александром язык такого назвать не повернётся – как-то вмиг поник, ссутулил плечи под виной. Даниил своим, обтянутым какой-то неуместной здесь рубашкой, только неопределённо дёрнул. Рубашка летом была неуместной. Он здесь тоже был неуместный – насквозь городской, весь сотканный из сугубо столичных привычек и черт, он был слишком прямой линией в Богом забытом южном городишке. Зачем городские ездят летом из Столицы, отдыхать на дачах, пить вино и играть в простые карточные игры? Отца сюда привела служба, Даниила – то, что его ещё нельзя было оставить самому по себе (ни мнению отца, ни мнению Даниила это не соответствовало). Вот и пришлось коротать часть лета здесь, у дальней родственницы или не родственницы даже, коротать лето в полных зелени и песка, пышных каких-то, необъятных дворах, высиживать в южном душно-жарком воздухе. С городскими – хотя какой это город, разве сравнится он со Столицей? – мальчишками мириться и делить пространство, но вовсе не игры и тем более не дни. Не сдались ему они. Он им, вечно супящийся, серьёзный и ботанический насквозь (Даниил даже не отличал от черёмухи сирень), тоже не сдался. Так и проводили рядом время. Попробовали задрать разок да получили ответ. У Данковского отец был военным и к воспитанию сына относился соответствующе. Получили разок и отстали, продолжили песок гонять полустоптанными, дрянного вида башмаками. Один только прицепился, долговязый какой-то, несуразный, выцелованный солнцем, да недостаточно, с выцветшими и почти что светлыми волосами. Выглядел ровесником, видел издалека, зачем-то пошёл потом строить по нитке свою свору – старший, значит, – а как вычехвостил громким, чётким, звонким голосом, и к Даниилу подошёл. Говорил всё так же чётко, но мягче. Пытался строить старшего. Пытался по-столичному – прилично. – Ты хорошо себя держишь, – «даром что щуплый» неозвученное, но выпирающее слишком уж явно. Даниил привык к этому неозвученному. У отца в голосе оно скребло сталью, неудовольствием, иногда – скупой похвалой, когда преодолеет предел собственной конституции. Здесь было безобидным, плохо скрываемым, искренним восхищением. – Данковский, – больше объяснился, чем представился, он. Мальчишка вдруг выосанился и протянул руку жестом мужчины к мужчине: – Блок. Пожали. Познакомились. Теперь среди гонявших песок была одна знакомая макушка. Данковский – иногда – поглядывал. Сашка – иногда – поглядывал в ответ. Он редко вёл себя как Александр. Часто ошивался рядом. Как теперь. Друзьями они не были, но знакомство заимели. Он был вежлив и неглуп, и с ним было проще, несмотря даже на загар, на веснушки, на какую-то драную куртку с большого мужского плеча – всё, что было между ними таким разным. Поэтому Данковский не бесился, сидел под тенями не то сиреней, не то черёмух – деревья здесь были редкими, всё больше трава эта да солнце – наблюдал. Сейчас тоже наблюдал, взглядом. Даже почти препарировал. Сашка под этим взглядом помялся. – Да я это, яблоком… И кивнул на землю: правда, яблоко. Даниил запоздало сощурился от того, как заныло в затылке, посмотрел на это яблоко чёртовое. Оно было залежалое ещё с зимы, мягкое, от удара кожица и вовсе надорвалась, и воздух медленно закисал запахом брожения. Яблоко лопнуло и осело. Было противно. Даниил поднялся на ноги, чтобы отмыться. Он был уже готов даже головой в бочку, варварски, по-деревенски, лишь бы только на нём не осталось и следа этой гнилой мерзости. На периферии загорелое, недоцелованное (бледные какие-то, водянистые, пугливые веснушки) солнцем лицо сначала побелело, потом замерло, потом двинулись руки. – Постой… Даниил не остановился. Даже когда впечатался ботинком в это гнилое яблоко – не раздора даже, не недомолвки, так, – плечом дёрнул и ушёл. Ему ещё голову мыть и перечитывать последний раздел, про остеологию. Всё смазалось, забылось, поплыло под летним солнцем и от нелепой сцены. Голову мыть – и начищать ботинки, тут такие же неуместные, как он сам, как его книги и как залежалые яблоки летом. Во дворе он обнаружил, что на каблук налипла косточка. Быстрый шаг раздавил её, но не измял; пахло миндалём и сладкой гнилью. Даниил подумал и сунул косточку в землю у двора, воткнув её глубоко в землю указательным пальцем. Всё равно мыть руки. Он уедет отсюда так же навсегда (сюда отца, кажется, вообще занесло по какой-то недомолвке), забудет лицо родственницы, которая вряд ли ему родственница, и Сашки, и яблони из этой косточки никакой не получится. Сейчас истекают ещё медовым соком две солнечных, душных, не любящих его недели.