Яблони цветущие

Гимназистская форма смотрелась на нём не так нелепо, как, кажется, должна была. Веснушки почти смыло. На лице колыхались тени от выцветавшей, тревожимой ветром листвы. Данковскому зачем-то хотелось держаться за ручки портфеля, но он сидел так же ровно, как и Саша. Ровность у них была разная. Данковскому было привычнее. Саша держал её изо всех сил. Зашуршал по стеклу дождь, где-то блеснуло – гром присыпал чужие слова. – Здравствуй. На секунду Даниилу почему-то стало приятно, потом неприятно – не от Саши, не от встречи даже, не от своего поведения тогда. Лето было давно, лето за год успело выцвести, лицо подскоблить наждачкой, и всё равно он почему-то помнил. Теперь узнал, пускай время сработало даже лучше памяти: темнее волосы, взрослее лицо, и отпечаток какой-то серьёзности коснулся черт: подбородка, переносицы. Нелепая такая, ещё слишком прямая, но уже приживавшаяся. От лета почти ничего не осталось. Саша был гимназистом, не его другом – но, кажется, сама судьба их судила быть товарищами. – Здравствуй. Дождь зашуршал сильнее. В гимназии зачинался шум. Даниил смотрел на Сашу, севшего с ним за одну парту. На то, как прямо он держал спину. На то, как иногда Саша смотрел на него: не белел, замирал только, потом отворачивался. Данковский не моргал.

***

– Хочу быть как твой отец, – заявил ему Саша с той же серьёзностью в голосе; во всех своих чертах. Даниил перехватил в руке портфель и вскинул брови. Дождь к концу занятий почти что прекратился, но небо не прояснилось. В Столице редко бывало ясно. Иногда, после дождя, тучи сходили, и Столица блестела, омытая дождём, радостная, новая. Чаще она была каменная. И небо у неё тоже было каменное. – Хромать, получать хорошую пенсию и много курить? – Военным, – ответил Саша, даже не дрогнув. Даниил считал, что лучше уж было иметь контузию на ногу и выкуривать в день неприлично много дорогих папирос. Но какое-то жёсткое вдохновение смотрящего на него Александра, какая-то странная, нежная, как осыпанные дождевыми каплями свежие, зелёные пока редкие листья, такая же, как они наивная – вера в непопираемое, неизбежное лучшее; они не давали ему высказать свои мнение. О том, зачем военные курят, как пытаются гнуть весь мир под свои идеалы и как мир, состоящий из сражений и пуль, гнёт их. О том, что случается с идеалами. Он смолчал и кивнул. Все свои собственные соображения по вопросу вдруг показались ему болезненно неважными; каждое слово против, каждый пример, каждое лицо – отца, его друзей, собиравшихся иногда на вист и никогда не задерживающихся за самой игрой, – любое его слово прошло бы мимо, может, не задело бы даже кожи, даже самой оболочки этой уверенности, оборачивающей молодой, зелёный, мягкий идеализм. Тяга ли это к справедливости (картина: отчитывает своих, помельче, понаглее, но послушных) (ещё одна: замер с птенцом в руках, который, наверное, выпал из гнезда, его и выглядывает в жидкой кроне), или восхищение почитаемыми примерами (все фамилии на слуху, портреты даже и те в лицо узнают), или обыкновенная мальчишечья мечта, в которой растят, когда там, чуть дальше грома, беспрестанная, на столичные дожди похожая война. Это неважно – это не разбить. Стало горько; шли молча. Блок попробовал забрать его портфель. Данковский не понял – или сделал вид, что не понял – и не отдал. Вымытая тротуаром мостовая парила начинавшей пахнуть прелостью опавших листьев, и в ней отражалась та же серость, разрезанная шагом двух гимназистов. Один замер: Даниил замер следом, когда по левое плечо стало пусто, и обернулся. Саша склонился над каким-то тощим деревцем, вытянувшимся посреди плиток ближе к краю. Оно было толщиной хорошо если в мизинец; омытая дождём его листва, нежная, зелёная, зубрилась по краям. – Яблоня, – пояснил Блок. Под взглядом Данковского обнажившиеся его мягкие, почти что летние черты, смазались – смутился, нарочито выпрямился. Едва не протянул руку. Данковский пожал плечами, отвернулся – и плечи его затряслись. Он беззвучно засмеялся.