Яблони цветущие

Квартиры, положенные военным, были роскошные: дорого меблированные, не меньше, чем в три комнаты. Дорогое дерево, резная мебель, этаж, самый центр Столицы. Особое место в самом каменном сердце. Окна на сторону, где чаще всего видно солнце. Окна на сторону, где видно реку. Резные рамы. Данковский сидел за столом и курил в блюдце для чайной кружки. Сервизы тоже были, большие и богатые – на жену, на детей, на гостей, на видимость нормальной жизни. Никакой нормальной жизни у Блока быть не могло. Никакой нормальной жизни не могло быть у Данковского. Но и квартира ему не принадлежала – он даже позволил себе представить лица знавших, где он сейчас живёт, и на душе стало мрачно хорошо. Блока боялись – почитали. К нему прислушивались даже Власти. Он смог отбить у них даже Данковского парой бумаг и стойкостью. Данковскому не особенно хотелось отбиваться или быть отбитым; его согласие ехать, его согласие продолжать существование – в своё время всё это было результатом скорее отсутствия явно выраженного протеста, чем явно выраженного согласия. Какие-то формы приобретать это согласие начинало только в последнее время. – Хочу кофе, – заявил Данковский, потушив сигарету о блюдце. Серебряный портсигар лежал между ними. Блок сидел напротив – вырезанный на вымазанной фонарями ночи своей белой рубашкой и откинутой на спинку стула шинелью – смотрел устало и всепозволяюще. Данковский закинул ногу на ногу. Не встал. За окном кружила метель. Даниил не встал, зато встал Блок – Данковский смотрел с пристальной внимательностью на то, как он перераспределял вес на не повреждённую ногу – он смотрел до того, пока не понял, что уже смотрит не как врач, тогда стало дурно – и расправил плечи. Теперь в его плечах было куда больше войны, хотя и вряд ли хоть кто-то был этим доволен; Данковский усмехнулся мысли без радости, выкрутив окурок. Блок обернулся на его усмешку и, кажется, её разгадал. Он остановился у патефона. Данковский откинулся на спинку стула, вытянулся и забрал у него из опущенных рук сигарету. Спину прострелило. Он закрыл глаза. Боль, тишина – скрип иглы, мягкий шелест. Усталый взгляд, в котором не осталось сил для нежности, но нежность всё-таки ещё немного была – замер на его лице и ощущался кожей. Первые ноты. Не торжественные и не тоскливые. Не очень мягкие; шершавые скорее, обшарпанно-радостные и одновременно горькие. Заливистый романс о плохом хорошим тоном. Что-то о яблоках, оставленных к зиме. Кажется, они танцевали под это когда-то. Кажется, это было очень давно. Кажется, этого не было вовсе. Всё это было давно. Память ненадёжна и хрупка, их давно изломало, как яблони ломает морозом. Данковский выпрямился, когда боли стало меньше. Александр терпеливо подался ближе, ткнулся подбородком, бритым день или два назад, в макушку. Данковский не глядя поднёс к его рту сигарету. Александр коснулся губами его пальцев. Даниил глухо засмеялся и не убрал руки.