Корпоратив #3826

Утром Виктор проклял всё на свете: от брюк, до заокеанских капиталистов, которые, сами того не подозревая, несли бремя ответственности каждый раз, когда что-то в жизни Виктора шло не так. Поскольку будильник не сработал, Виктор отчаянно метался по квартире, пытаясь ускорить попытки собраться, и судорожно приводил себя в какой-никакой порядок. Парой движений зачесал русую копну волос вбок, натянул на ноги уродские совпаршив-брюки и единственную в доме белую рубашку. Стоял у зеркала и пытался разобраться с бабочкой, которую раз за разом перекашивало вбок под нервными пальцами. — Лари... — крикнул Виктор и также резко замолк. Не до конца проснувшийся мозг прошибло осознание: Лариса ушла ещё вчера вечером. Виктор сбавил темп истошных утренних сборов и обратил внимание на свои отекшие от высохших слез глаза. Следом в отражении засветилась и педантично заправленная половина кровати, на которую сквозь белесую тюль падал луч утреннего майского солнца. Вспомнил, наконец, что с Ларисой они вчера поссорились, вот она и ушла, а будильник не сработал по одной простой причине: его никто и не заводил. Нехорошо получилось. Очень нехорошо. Махнув рукой на проклятую бабочку, Виктор последний раз окинул взглядом светлую комнату и выштормил из квартиры с горящей внутри надеждой не опоздать. *** Огромная статуя балерины, возвышающаяся в просторном театральном фойе, сегодня блестела особенно по-праздничному. Ещё со дня открытия её натирали до такой чистоты, что если бы не ограждение, можно было бы ненароком заговорить со своим отражением, приняв его за другого человека. Но так как сегодня был день стратегической важности, по крайней мере, для репутации предприятия, на ограждение надежд поубавилось. А дотошное руководство ещё за месяц до праздника выдало киломертовое распоряжение о требуемых мерах подготовки театра. Людей было даже больше, чем в дни премьер, когда народ приходил на новые спектакли, желая оказаться в числе первых, кому достались билеты. Сегодня даже з закрытыми глазами было понятно, насколько пришедшие гости были далеки от пролетариата. Женская половина пестрела нарядными платьями, мужская пестрела не так сильно, но одета была не менее солидно. Эти же люди формировали деловито беседующих кучки, которые то и дело вспыхивали скабрезным смехом, когда среди нескольких человек находился один удачно шутящий. Виктор жутко не любил натягивать улыбку и обмениваться тошнотными формальностями, дабы не занизить социальный рейтинг своей кислой рожей. Чтоб заставить себя согласится пойти на подобные мероприятия, ему каждый раз приходилось совершать огромное волевое усилие. В моральном плане это давалось легче, когда они собирались с Ларисой вместе. В физическом же отличий почти не было. Виктор всё равно лежал в кровати дольше, чем нужно, с той лишь разницей, что просыпался не от солнечных лучей, как это случилось сегодня, а от легкого потока ветра, заставляющего задрожать ресницы закрытых век, когда Лариса открывала окно. — Твоя социофобия начинает меня пугать, никогда не знаешь, каким на этот раз будет предлог остаться дома — говорила она, наглаживая импортным утюгом рубашку. — Никогда не знаешь, какой цвет волос я увижу на тебе, когда проснусь. А моя социофобия, Лариса, это ничего иное, как отсутствие желания подлизывать кому-то зад, — говорил Виктор и хватал её за руку, затаскивая к себе в постель, прежде чем она успела бы ответить. Потом они лежали в обнимку минут пять и пялились в потолок. — Лариса Андреевна, — звучало хрипло и сонно. — Чего, Вить? — Давай не поедем никуда. — Давай. Перед руководством сам будешь отчитываться. — Я им скажу, что ты сожгла утюгом мою рубашку, а я просто не хотел позорить честь предприятия своим внешним видом. После этого всегда организованная и собранная Лариса истеричным движением скидывала с себя чужую руку и хваталась рубашку, которая так и осталась под раскаленным утюгом. Витя же потягивался и мысленно отсчитывал пару секунд до того, как Лариса не постесняется швырнуть в него эту самую рубашку (хорошо хоть не утюг) и припечатать сверху обещанием, что в следующих раз вообще ничего гладить не будет. Потом они всё равно смеялись. Сегодня было не до смеха, да и собственный помятый вид волновал несильно. Виктор какое-то время потоптался по периметру, подмечая свежие коммунистические плакаты, напоминающие о том, какой на дворе месяц и что в него положено делать порядочному советскому гражданину, потом вернулся к фуршетному столу в фойе, чтоб съесть зацепившееся за глаз канапе с оливкой. А когда случилось провести короткую экскурсию по театру группе детей (образцово одетых и, скорее всего, декоративно отобранных) даже повеселел. Те проявляли завидный интерес: — А на сцену можно? — осмелился спросить один. — На сцену можно через тернистый путь балетной академии. — ответил ему Виктор. Но сносное настроение продержалось недолго, и когда Виктор стоял у слегка опустевшего к тому моменту фуршетного стола и подносил ко рту уже второй бутерброд с икрой, в уши что-то дало. — Петров! — Да, блять, — почти одновременно прошипел себе под нос и повернулся. Найти источник крика было несложно. Лицо улыбающегося и энергично машущего рукой Ласточкина просияло в нескольких метрах, а сам он бодро направился к Виктору, не обращая внимания на толпу. — Какая удача! Рад тебя видеть! — Здравствуй, Стефан. Ласточкин встал и с нисходящей с лица улыбкой огляделся по сторонам: — А где подружка твоя? Только не говори, что опять работает. — Не знал, что тебя чужие подружки интересуют. — Чего? — Ничего. — Вот и славно, раз ничего. Там дело к тебе есть одно. Ребятки из техотдела со светом никак порешать не могут. Сделаешь? Виктор не ответил. Целиком запихнул бутерброд в рот и принялся медленно прожевывать, не отводя безучастный взгляд от Ласточкина, лицо которого начало вытягиваться в гримасу отвращения. Извиняться за доставленные неудобства зазнавшийся худрук не собирался. Вне зависимости от ответа. В любой другой ситуации Виктор бы уже послал его куда подальше, по крайней мере, мысленно. Однако сегодняшний день уже был одним сплошным неудобством, и если так подумать, то посидеть полчаса за проводками да кабелями было перспективой поприятнее, чем шататься весь день по театру, избегая периодически появляющихся в поле зрения коллег, знакомых и знакомых знакомых, которые обязательно поинтересуются: «как вы-что вы, Виктор?». — Сделаю, — отозвался Виктор, наконец, дожевав, и вытер ладони друг об друга. — Ну и отлично. Ласточкин с нескрываемой брезгливостью похлопал его по плечу и удалился. Виктор всё-таки отпустил в пространство беззвучное «пошёл нахуй». Развернулся обратно к столу и плеснул в бокал из бутылки, которая показалась ему наиболее безобидной. Понюхал — вроде не крепкое, и поплелся к лестнице. Пить он, по правде говоря, не собирался. Если чего и не хватало в организме так это человеческого завтрака, желательно в виде овсянки и чая. Лариса готовила чудесную овсянку, которую Виктор ел за милую душу, и всё не мог понять — а в овсянке ли дело? Он пробовал приготовить такую сам, в итоге выкинул и кашу, и безнадёжно испорченный сотейник. Нет, дело точно не в овсянке. Дело в самой Ларисе. Видимо, студенческие годы, которые ни разу не щадили молодой ум, выдрессировали у неё привычку пять раз подумать, прежде чем за что-либо браться. Вот у неё всё и выходило из-под лёгкой руки (это у Виктора были две левые, разве что мозг работал когда надо). Помимо благоразумности, Лариса ещё и обладала способностью концентрироваться на любом занятии с одинаково сильной отдачей. И тогда уже было не важно, что именно она делает: завтрак готовит, укол ставит или оперирует горячо любимого Виктором домашнего хомяка. Или отсчитывает Виктору капли успокоительного, когда этот самый хомяк всё же подох — как объяснила сама Лариса — от сердечного приступа — увидев своими маленькими глазами-бусинами пролетающую за окном дрофу. В момент мысленный треп заглох. Виктор почти дошёл до техотдела на втором этаже — осталось только свернуть за угол — когда увидел Ларису в конце коридора. В красивом голубом платье и блестящей заколкой в волосах. Красивая. И знал же, что рано или поздно встретит её среди толпы. Но когда это случилось, в груди всё равно начало неприятно жечь. Захотелось подбежать и извиниться за свою глупость. Однако было одно но. «Но» стояло рядом с Ларисой и увлеченно о чём-то рассказывало, сопровождая слова активной жестикуляцией. Виктор скрипнул зубами и чудом не раздавил ладонью бокал, когда увидел сеченовского заместителя рядом со своей девушкой. Заместитель — чудаковатого вида персонаж с пуделиными кудрями на макушке и проводками у виска, даже не заметил прожигающий взгляд в нескольких метрах. А вот у Виктора настроение испортилось безбожно. Он, как игрушечный солдатик, сменил направление и шмыгнул за угол. Нужную дверь нашел моментально. За дверью несколько юных работников, которых Ласточкин панибратски нарек «ребятками» суетились над большим неработающим прожектором. Они спешно объяснили, в чем дело, и поспотыкались на выход, когда хмурый, как туча, инженер одарил их таким диким взглядом, который любой неопытный сотрудник предприятия считал бы как «у вас есть минута на объяснения». И хоть самого Виктора проблема со светом волновала в последнюю очередь, вопросов не возникло ни у кого. — У Ласточкина была одна задача — не набирать на работу недееспособных дятлов, и он даже с ней справиться не смог! — крикнул Виктор, перед тем, как последний парниша в рабочем костюме выбежал из помещения. На следующие двадцать минут Виктор притих и молча возился со внутренностями прожектора. Мог бы и меньше, если бы руки не тряслись. А мог бы вообще откинуть инструменты и бросить всё к чертям собачьим. В голове был шторм, но желания переварить увиденное всё не появлялось. Что тут переваривать то? Ну, топчутся вокруг Ларисы стрёмные типы советской элиты, и что теперь? Топчутся и топчутся. Она взрослый человек, сама всё объяснит. Виктор пропустил момент, когда зыбучие мысли начали засасывать всё глубже, и даже не услышал, как в двери кто-то постучал. Зато услышал чужой акцент на пороге, прозвучавший следом. — Товарищ Петров? Скрипучий, будто кто-то прошёлся вилкой по фарфору. Виктора передернуло. Ещё полчаса назад казалось, что после колких реплик Ласточкина, которые резали по живому, день уже не станет хуже. Но блядский сеченовский пудель уже смог достать по гланды, при чем одним своим присутствием. И это он сейчас стоял в дверях. Точно он. Пудель так-то носил имя. Его звали Михаэль. С ним первый раз Виктор познакомился ещё пару лет назад, но с того времени они особо не пересеклись. Виктору он сразу показался ненадежным: весь из себя такой вылизанный, с извечным алым, как коммунистическое знамя, галстуком и лакированными туфлями, на которых, кажется, даже пыль не оседала. И голос его с каждой встречей всё сильнее сквозил неискренностью, если не сказать лицемерием. Словом, человеком он был таким, с которым не то что общаться — стоять рядом зябко. А сегодня вообще невыносимо. Сначала он мнется возле Ларисы, а теперь вот так просто заходит, куда никто не звал, и как ни в чем не бывало, начинает разговор. Аккуратно закрывший за собой двери Михаэль подвоха, конечно же, не заметил: — Не ожидал вас тут увидеть. Работаете даже в праздничный день? Это похвально. Глаз у Виктора невольно задергался в ответ на непрошеное одобрение. Что там говорила Лариса, нужно делать в подобных ситуациях? Глубоко вдохнуть, медленно выдохнуть, потом повторить. «Кислород влияет на тонус коры больших полушарий мозга. Дыши». Жаль, что кислорода тут было недостаточно. — Ну, как говорится, любишь с горочки кататься, люби и саночки возить, — прошипел Виктор, со всех сил пытаясь сохранять спокойствие. Повернулся. Заместитель непонимающе моргнул. — Пословица такая, — пояснил Виктор. — Хотя я знаю, вы же тоже работаете. Сеченов, наверное, как всегда, поручениями заваливает. Я видел, как вы вокруг него бегаете. Ничего такого Виктор не видел, но, судя по выражению лица собеседника, попал прямо в яблочко. Тот, кажется, пропустил через себя эмоцию растерянности — не ожидал, паскуда, что внимание так быстро сместиться в его сторону — но всё же собрался забыв разве что разомкнуть, стиснутые в кулаки пальцы. — Что ж, может, вы и правы. Мы все тут своего рода трудоголики. Возможность работать с академиком Сеченовым для меня действительно честь. В пиздеже Михаэль явно был хорош. И в наглости, как оказалось следом, тоже. Он протянул руки к кривой бабочке на костюме Виктора: — Позвольте. И со знанием дела поправил её. Виктор мог поклясться, что в этот момент в голове что-то скрипнуло от злости. Захотелось перехватить запястья и сломать пару пальцев. — В шпионаже вы тоже были бы не промах. Генетическое, наверное. Михаэль моментально убрал руки и уставился шокированным взглядом из-под густых бровей: — Простите? И хоть фраза вырвалась неосознанно, на лице у Виктора было ровно ноль сожалений о сказанном. — Знаете, товарищ Петров, может и хорошо, что вы не в зале со всеми. Вам, наверное, действительно больше идёт танцевать среди роботов, а не разговаривать с живыми людьми. Михаэль развернулся, намереваясь уйти, но Виктор не нашёл в этом повода заканчивать диалог. Орал теперь уже в спину: — Я так-то инженерией занимаюсь. Но если вам нравятся пляшущие мужчины, то могу распечатать буклет с расписанием спектаклей. Мы всегда рады новым гостям. — До свидания, товарищ Петров. Хлопнула дверь. Виктор, недолго думая, дернул многострадальную ручку и крикнул вслед по коридору: — И кстати, Шток, красные галстуки у нас носят либо октябрята, либо пидорасы! И на первых вы не очень похожи! Ответа ожидаемо не последовало.