Следующим летом

Хочу то, что мне

не принадлежит, Хочу «его», но знаю,

у нас ничего не выйдет.

Smother — Daughter

      — Ты не можешь молчать! Вы оба… похуже моего деда! — вопит Сынмин.       Чонин только ухмыляется в экран телефона и с трудом переворачивается на другой бок.       — Ладно Чан. Но ты — мой друг, почему не хочешь поделиться? От того, что вы оба не придаёте произошедшему даже малейшей важности, я начинаю визуализировать всё ужасное и прекрасное одновременно.       — Кому-то пора завязывать с просмотром дорам, — весело откликается Ян. Ким по ту сторону глушит крики в подушку.       Чонин сейчас и сам чувствует себя героем дорамы. Валяется на кровати, болтая с другом по телефону, глупо хихикая над тем, как провёл вечер с парнем, в которого влюблён вот уже столько лет.       — Чан сказал, вы гуляли, — предпринимает новую попытку Сынмин.       — Точно, я познакомился с Чанбином.       Старший вновь задушено стонет, а Ян едва сдерживается, чтобы не расхохотаться в голос. Чонин и в детстве не торопился делиться секретами, с возрастом нежелание перетекло и на другие аспекты.       Когда Ким догадался о влюблённости, Яну не хватило сил признаться, что чувства корнями уходят глубоко в детство. Может быть, знай друг всю плачевность ситуации, не наседал так с расспросами.       — А после того, как вы проводили Чанбина…       — Утопили десятку в море и отправились по домам.       Чонин выползает из кровати неохотно, убирает звонок с громкой связи и плетётся в ванну.       — Хватит додумывать для этой истории финал. Хорошо проведи выходные, пока.       — Я тебя ненавижу, — долетает из трубки едва слышное ворчание.       Прохладный кафель под ногами острыми иголками впивается в кожу. Чонин влезает под воду с улыбкой, прокручивает ворчание Сынмина и всё же смеётся. Если проигнорировать глупость происходящего, обречённость на провал и неумолимую тоску, то смеяться есть над чем. Лето предназначено для того, чтобы стать взрослее.       Выйдя из ванной, Чонин забирает высохшую одежду. Из-за морской воды на футболке появились белые пятна — придётся отправлять в стирку. Губы снова трогает мягкая улыбка.       Закинув в рюкзак бутылку с водой, Ян бесшумно выползает на улицу. Утреннее солнце мягко касается макушки, отражается от окон домов, превращается в солнечных зайчиков. Летнее утро — самое лучшее время.       Чонин идёт неспешно, наслаждается морем и отсутствием людей. В рюкзаке шумит бутылка воды, под ногами хрустит надутый с пляжа песок. Дойдя до пирса, Ян замирает. Под солнечными лучами мир отличается: утративший мягкость, выставивший наружу острые углы; будто произошедшее ночью случилось во сне.       Скамейки, с небольшой ржавчиной на ножках, давно высохли. Чонин направляется к той, на которой сидел вчера. Пластиковая лодка всё так же стучит бортом о металлический край.       Прижав колени к груди, Ян смотрит на море. Повторить ночное происшествие при свете дня — невозможно. Слишком настоящей получится картинка, такую не вытравить из памяти и не наложить поверх что-то ярче, как заплатку. Только в темноте собственные чувства не кажутся удавкой.       Рядом, с громким выдохом, приземляется тело. Скамейка тихо скрипит, а Чонин испуганно глазеет на парня сбоку. Чанбин улыбается от уха до уха, совсем не удивлённый неожиданной встречей.       — Привет. — Младший только кивает, продолжает смотреть с настороженностью, как маленький зверёк. — Ты чего тут в такую рань?       — А ты?       — Бегаю по утрам. — Ян поджимает губы и невольно глядит на прозрачную воду. Хорошо, что для Чана утро — время после обеда, столкнуться с ним нос к носу всё ещё страшно. — Хочешь пройтись?       Чонин неловко соглашается. И не сожалеет — с Чанбином комфортно.       Старший идёт еле-еле, делится мелочами из жизни и задаёт ненавязчивые вопросы. Чонин кивает, отвечает и чуть улыбается. Со стороны и не скажешь, что встретились во второй раз.       Асфальтированная дорожка, как и в прошлую прогулку, сменяется на песчаную тропу. Но теперь по сторонам кустарники и разросшаяся трава. Когда места для двоих становится мало, Чонин молча отступает назад, отрывает взгляд от песка под ногами и оглядывается. Дома давно остались позади; в некоторых местах кусты тонкими ветками залезают на тропу, цепляются за карманы; за кустами трава разрослась в высоту, скрывая в себе редкие ромашки; вдалеке маячат кроны деревьев, плавно перетекающие в рощу.       Чанбин шагает уверенно: умело обходит цепляющиеся ветки, не спотыкается о торчащие из земли булыжники, с острыми краями. Весь в чёрном, посреди зелёного моря, смотрится неправильным пятном. Первая нотка паники проклёвывается в мозгу, и Чонин замирает.       — Почти пришли, — не оборачиваясь, оповещает Со.       Ян кивает, шагает вперёд и чуть встряхивает плечами: по спине ползут мурашки.       Зелёное море в итоге остаётся позади, тропинка расширяется, выпуская вперёд. Чонин вновь замирает, только теперь от восторга.       Пляж явно дикий: песок на пару тонов темнее от привычного — светло-жёлтого. С одной стороны расположился расколотый волнорез, будто кто-то принёс его сюда специально и бросил как пришлось — хаотично. Никаких скамеек, лежанок или прочих удобств; и море, кажущееся чужим.       Подобные места — прелесть далёких от столиц приморских городков. Вот почему морские границы такие расплывчатые. Вода не окутывает сушу равномерно, где-то пляж будет мельче, где-то глубже; на какую-то сторону всегда выкидывает ракушки, а с другой обязательный спутник — медузы. Через пару лет это место может затопить или оно, наоборот, обмельчает. Море — непредсказуемо.       — Ну как? — интересуется Чанбин.       Чонин охотно кивает, втягивает свежесть носом и наслаждается тишиной.       Со направляется к разбитому волнорезу, копается в одном из сколов и выуживает оттуда завёрнутый в плёнку цветастый кусок ткани. Плед небольшой: как раз для двух людей и толике свободного пространства между. Чанбин недовольно оглядывает волнорез с другой стороны и цедит сквозь зубы:       — Второй опять скоммуниздили — выродки.       От наигранной злости Чонин не удержавшись, смеётся. Чанбин напускает строгий вид и расправив плед, объясняет:       — Моя сестра когда-то думала учиться на дизайнера: в доме полно ткани, которая теперь ни на что не годится. Я сшивал куски побольше и прятал их здесь, чтобы после пробежки отдохнуть.       Ян вновь смеётся. Представить как Со, весь такой мрачный и серьёзный, сидит в обнимку со швейной машинкой — нереально.       Плед, который теперь лежит на песке, повидал жизнь. В некоторых местах светлая ткань давно пошла жёлтыми пятнами, в углах виднеются следы от затушенных сигарет, где-то торчат нитки.       Устроившись с краю, Чанбин хлопает рядом. У Чонина вновь просыпаются сомнения. Со ему никто, и пытаться подружиться им нет никакого смысла. Старший наверняка хочет о чём-то поговорить, других причин существовать не должно. Ян устраивается на другом краю, гораздо ниже Чанбина, чтобы при разговоре избежать зрительного контакта, упирается подбородком в колени и ждёт.       Жара потихоньку просыпается, липкими пальцами касается шеи. Солнце забирается выше, приятный до этого жёлтый свет, превращается в белый, слепит. Из-за ветра шевелится трава за спиной, по воде бродят едва заметные волны, смешиваются на горизонте с небом. Чонин, как кролик перед удавом, замер и смотрит только в одну точку.       — О чём думаешь? — вкрадчиво интересуется Чанбин.       — Ни о чём, — отвечает Чонин и тут же поспешно добавляет: — Красиво. В Сеуле лето похоже на ад. Температура зашкаливает и в окружении бесконечных высоток воздух сухой. Прошлым летом я приезжал домой не надолго, а когда вернулся, тут же простыл.       — Простыл?       — Кондиционеры, — снисходительно объясняет Чонин. — Уже не помню, откуда шёл. Стояла такая жара, что пот струился крупными каплями и ветер был отвратительный — сухой, горячий будто от обогревателя. Помню, что решил дойти до общежития пешком. По пути заскочил в универмаг, а там кондиционеры. Меня и продуло.       — Никогда не болел летом, — задумчиво тянет Со.       — Ничего не потерял. Лежать с температурой, когда вокруг каждая поверхность раскалена — то ещё удовольствие.       — Поэтому торчишь тут, хотя мог остаться в Сеуле? — Чонин чуть напрягается, закрывает глаза на секунду, пытается спрятать эмоции поглубже.       — Нет, общага летом не функционирует.       Звучит на удивление спокойно, будто всё действительно так и вышло. Чонин хотел остаться в столице, но невыносимая жара и общежитие, выгоняющее всех по домам, решили за него. Это не он сбежал за неделю до закрытия, потому что в печёнке зудела тоска по детству.       Тишина больше не кажется умиротворяющей. Собственное глупое сердце набатом стучит в висках, горло в судорогах сжимает спазм.       — Он уедет, как только лето закончится, — произносит Чанбин, так тихо и спокойно, будто рассуждает о сачках для ловли бабочек. — Знаешь ведь?       — Знаю, друг говорил. Лично не слышал.       Чонин усмехается. Чан для него — близкий человек на протяжении стольких лет, идеальный пример для подражания, первая любовь. И теперь, когда старший собирается вернуться домой, об том знают все, кроме Чонина. Двойной удар, будто Ян совсем ничего не значит.       — И до последнего не услышишь, — так же спокойно продолжает Со. — Подробностей не знаю, но Чан винит себя в том, что ты отдалился. Я думал, он накручивает, и окончательно в этом убедился, когда вчера увидел тебя. — Чонин напрягается, сжимает пальцы в кулак. Хочется заткнуть уши лишь бы не слышать. — Что угодно, но он тебе не безразличен. Не принимай на свой счёт, но у тебя на лице всё написано.       — Не понимаю, о чём ты, — цедит младший.       — Разумеется.       Чанбин касается плеча в мягком жесте. Чонин тратит оставшуюся концентрацию на то, чтобы не разрыдаться из-за обиды. Всё с самого начала пошло не так. Следовало признаться, получить отказ и забыть. Наказание за нерешительность обходится втридорога.       — Я веду лишь к тому, что Чан уедет и, скорее всего, больше не вернётся. Не отпускай его и себя с грузом на сердце.       Если Сынмин подначивает рассказать о чувствах, потому что для него происходящее — очередная дорама, только теперь с возможностью поучаствовать. То Чанбин мыслит другими путями: взрослыми и не такими ранимыми. Но оба говорят идентичные вещи — Чан считает себя виноватым в том, чего не совершал.       Только у Чонина пазл никак не складывается.       Всё детство Бан хоть и был добр и улыбчив, никогда не посвящал младшего в свою жизнь. Проводил время с друзьями из университета и часто зависал в онлайне с теми, кто остался в Австралии. Порой возникало ощущение, что Чан знает каждого в маленьком городке и с каждым ближе, чем с Чонином.       Ян не дорос для серьёзных разговоров, прогулок в общей компании и уж тем более не дорос, чтобы видеть в нём хоть кого-то. Подумаешь, в окружении больше нет назойливого ребёнка, вечно стремящегося забрать всё внимание себе.       Картинка явно не сходится, потому что не хватает важной детали. Чонин её искать не собирается. Не хочешь знать ответ — не спрашивай.       Когда Ян был маленький, через три дома от его, жил мальчик. Они ходили в одну детсадовскую группу, а потом и в школу. Чонин всегда восхищался его смелостью, бойкостью и тем, как вокруг него кружили девчонки в сарафанах. А потом мальчик расплакался посреди коридора из-за того, что кто-то старше подставил подножку. С того дня, когда образ растаял, следом растаяло восхищение и симпатия.       В начальной школе произошло то же самое. Кажется, это был чей-то брат. Чонин специально уходил домой позже остальных, наблюдал и набирался смелости, чтобы подойти. Когда незнакомец переехал в Пусан, Ян неделю проходил с грустной миной, но в итоге забыл.       Поэтому в этот раз всё пройдёт точно так же. Чан уедет — Чонин пострадает и забудет, нет нужды нарушать то, что работает.       — Идём, — зовёт Чанбин. — После обеда тут как на сковородке.       Всё та же улыбка, взгляд тяжёлый, но без намёка. Словно никакого разговора не состоялось. Будто один из них не вывернулся кишками наружу.       

✧✧✧

             Приглушенный свет успокаивает. За зашторенными окнами гаснет солнце, жара облепила кухню изнутри и уходить не собирается. Совсем недавно — с ярмарки — мама привезла ветки лимонного и апельсинового дерева. Они нелепо торчат из огромной вазы, стоящей на полу. Сладкий запах не вяжется с тяжёлой духотой, но женщина оказалась непреклонна: на кухне не место кондиционерам, а цитрусовый аромат пробуждает аппетит. Стоило ли ради такого калечить деревья, Чонин не уверен.       Продолжая ковыряться в тарелке, Ян вздыхает. Кукуруза и горох, слегка недожаренные, лопаются во рту сладким соком, остывшие спагетти отодвинуты в сторону. Обычный субботний вечер. Сквозь открытые окна доносится шум из соседних домов, многие тоже ужинают.       Каждые выходные родители уезжают в Пусан — традиция, появившаяся, когда Чонин поступил в университет. Чонин только рад, ведь его наконец не таскают повсюду, как карманную собачонку. Но именно сегодня тишина давит на плечи. С ночного купания и разговора с Чанбином прошло две недели.       Едва движущееся до этого время, теперь летит. Ян наблюдает за соседскими окнами исподтишка и знает: Чан теперь встаёт рано утром. Представить, что в доме напротив будет жить кто-то чужой, не получается.       Тарелка отправляется в холодильник. Свернувшись на кровати, Чонин упирается взглядом в телефон. Крики соседских детей слышатся со второго этажа куда лучше. Знакомый, приятный смех раздаётся среди шума громом. Ян вытягивается по струнке смирно, прислушивается и только потом выглядывает наружу.       Чан сидит на ступеньках собственного крыльца, вертит в руках белый пакет с вытянутыми ручками и разговаривает по телефону. Английская речь долетает до ушей обрывками. Бан кажется весёлым. Бассейн всё так же стоит на заднем дворе, хотя воды в нём уже нет. Идеальная картинка для объявления о продаже.       Старший будто чувствует, что за ним наблюдают, поэтому поднимает взгляд кверху. Чонину бы дёрнуться назад, спрятать боль глубоко внутрь, уже поздно что-то менять. Чан зависает, вытянув руку вперёд, пакет по инерции прокручивается ещё один раз и с шумом останавливается.       Пусть Ян для Бана ничего не значит. Зато для младшего Чан — давно больше, чем просто соседский мальчишка. Он не хочет, чтобы в доме напротив жил кто-то другой. Не хочет забывать. Не хочет терять вот так.       Чан что-то отвечает, убирает телефон в карман и вытягивает из пакета мороженное в яркой обёртке.       — Делюсь, — уже громче, с едва заметной улыбкой, говорит старший.       Ян отлетает от окна будто ошпаренный. Глотает воздух, и закрывает рот ладонью. У них нет времени на это, так к чему.       На ватных ногах Чонин всё же спускается. Вытаскивает из холодильника запотевшую бутылку колы и выбирается на улицу.       — Открою дверь, а тебя там нет, — шёпотом загадывает Чонин.       Но Чан всё там же: сидит на деревянных ступеньках, размеренно жуёт мороженное. Ян подходит молча, прячет взгляд в неостриженной траве и протягивает полупустую бутылку колы.       — Твоё любимое, — кивает на пакет старший, — с шоколадной крошкой и орехами.       — А у меня дома торт, хочешь? — шепчет младший, хотя знает, что Чан терпеть их не может.       Сердце выжато тоской и собственными мыслями. Он так сильно скучал, ждал, когда лето наконец наступит, чтобы приехать, чтобы смотреть и наблюдать. Чан близко, протяни руку и коснёшься, но при этом всё равно далеко. И совсем скоро окажется ещё дальше. То, что не получалось представить год назад, теперь сбывается, превращая повседневную жизнь в одно сплошное болезненное напоминание.       — Что-то случилось? — аккуратно интересуется Бан.       — Ничего, — всё так же шёпотом.       Опустившись на ступеньку ниже, Чонин разворачивает мороженое, оглядывает сколотые шоколадные края и чуть выдыхает. Низ уже подтаял, а на вкус слишком сладко и отдаёт ванилью.        — Ты знал, что Чанбин увлекается музыкой? — младший, не отрывая взгляда от травы под ногами, кивает; пусть о Со знает лишь имя и возраст. — По секрету: он иногда пишет текста для продюсеров из больших компаний. Я наблюдал за ним и сам увлёкся, хотя мне больше по душе создание мелодий. Недавно написали кое-что вместе, хочешь послушать?       Чонин замирает с мороженым во рту, вязкая слюна копится под языком, по спине ползут мурашки. Ян чуть оборачивается и встречается взглядом с Чаном. Бан вертит в руках липкую обёртку, сворачивая её в шарик и неуверенно улыбается.       — Хочу, — отвечает младший, — если ты не против поделиться.       — Почему я должен быть против? — бормочет Чан. — Подожди тут, принесу ноутбук.       У Чонина есть ответ. Это он делился всем, что происходило в жизни: начиная со странных снов, заканчивая глупыми мыслями. Наверняка Чан принял излишнюю болтливость за черту характера, а не желание оказаться ближе.       Вечером, на пару часов, улица погружается в тишину. Соседские дети спешно жуют ужин, чтобы вновь с криками унестись из дома. Взрослые готовятся провести вечер в гостях или выбираются на задний двор. Изредка по дороге проезжают машины — кто-то возвращается из города.       Чонин любит это время больше всего. Солнце медленно заползает за горизонт, окрашивая небо в розовый, а воду в жёлтый. Успокаивающая тишина баюкает сердце.       Дверь за спиной скрипит, и следом появляется Чан с ноутбуком наперевес.       — Чанбин не будет против?       — Прибьёт меня, если включу его недочитанную партию, — смеётся Бан. — Поэтому, в этот раз только мелодия.       Желудок вновь ухает вниз и проглотив волнение, Ян пытается чуть расслабиться.       — Я мало чего понимаю в музыке, не жди от меня эссе на три страницы.       Пока Чан копошится в папках и файлах, Чонин вертит между пальцев обёртку из-под мороженого. Повторяет движения за старшим: вертит, сминает, скручивает, чтобы получился тугой шарик, небольшого размера.       Справа раздаются шаги. Ян оборачивается, встречается с пожилой женщиной взглядом и чуть кивает. Женщина подметает крыльцо, двигает кресло под заходящие лучи солнца и вновь возвращается в дом. Интересно, знает ли она, что скоро у неё появятся новые соседи. Кому ещё Чан рассказал?       — Итак, — привлекает внимание Бан.       Ноутбук опускается на свободную ступеньку и пробел звонко щёлкает.       Младший замирает, втянув воздух в лёгкие. С первыми аккордами по спине бегут мурашки. Может быть, из-за того, что Чонин был готов слушать, или, может быть, потому что эта мелодия создана Чаном: внутренности скручивает тугим узлом.       Ничего из того, что Ян чувствовал раньше. Музыка не рождает в голове образы, не наводит на мысли. Мир вокруг продолжает существовать, пока Чонин разваливается на куски. Эмоции сменяют друг друга так быстро, что зацепиться за что-то одно не получается.       В конце дорожки, когда мелодия затихает, слышно морские волны. Точь-в-точь как в ту ночь, когда Чонин хотел признаться. Мир медленно расплывается перед глазами и с запозданием младший понимает, что это из-за подступающих слёз.       — Чонин? — обеспокоенно зовёт Чан. А в голосе столько тепла и заботы, что хватит укутать весь мир. — Ты дрожишь.       — Это из-за мороженого, — бормочет Ян и шумно втягивает воздух носом.       Отложив ноутбук, Чан садится рядом. Ступеньки тихо поскрипывают под дополнительным весом. Тёплая ладонь старшего опускается на плечо и Чонин оказывается затянут в объятья.       От Бана пахнет морской солью и ванильным мороженым. Плечи теперь идут ходуном и сдерживаться не получается. Первый всхлип тонет в вороте футболки, второй Чонин старательно пытается проглотить. Воздуха мало, и вдох получается судорожный, до боли очевидный, передающий невысказанные мысли в чистой обёртке.       — Ну-ну, — шепчет Чан, прижимая ближе, — всё наладится.