Следующим летом

Мне только хотелось

не быть лишней. А теперь

недоумеваю, почему никому

не нужна. Всё то, чего я

так хотела, больше нет.

All I Wanted — Daughter

      В один из июльских вечеров приезжает Сынмин — громом; вместе с тучами приносит почти наступившую субботу. За спиной небольшой рюкзак, на лице улыбка, а в бумажном пакете жареный кальмар — вонючий.       На языке сотня вопросов и предположений, но Чонин озвучивает первое, что кажется легче остального:       — Где достал кальмара?       — Купил на вокзале, — в комплекте с ответом улыбка от уха до уха.       — Он же непонятно откуда, — смеётся Чонин.       — Что значит непонятно — кальмар водится в море.       На шум подтягиваются родители. Вопросы остаются без ответов: Сынмин загадочно улыбается, обещая уже в выходные обратно — в Сеул.       Ян возится с постельным бельём, слушает истории Кима, ощущая, как по телу расползается приятная нега. Тепло окутывает разум и сердце, меняет их местами, оставляя проблемы и тяжёлые мысли позади.       — Тебе правда нужно вернуться в понедельник?       — Прости, — старший разводит руки в стороны, — счастливые стечения обстоятельств на то и счастливые, потому что не длятся долго.       Дед Сынмина улетел в Японию на встречу с партнёрами, а внук не мешкая, соврал матери о делах и сел на ближайший поезд. Купил кальмара не первой свежести, натрескался до шариков перед глазами и готов теперь половину вечера щебетать о целительных волнах Пусанского моря.       — Ну, лучше, чем ничего, — бормочет Чонин, приземляясь на мягкий матрас, расстеленный по центру комнаты. — Я скучал.       — Признай. Я — лучшее, что с тобой случалось.       — Разумеется, — хихикает Ян. — Земля круглая. Трава зелёная. Ким Сынмин — лучшее, что приключилось с этой планетой.       За разговорами, смехом и горячим чаем вечер заканчивается в мгновение ока. Шум за окном стихает, из-за чего треск настольной лампы слышно громче обычного. Сынмин тянет губы в улыбке, разглядывает потолок, а Чонину из-за этой картинки спокойно настолько, что хочется свернуться на кровати калачиком и пролежать так до первого снега.       — Что будем делать завтра? — интересуется Ян, когда зубы почищены, а комната окончательно погрузилась во тьму.       Ким ёрзает, поворачивается лицом к Чонину, но с ответом не спешит. В темноте белки глаз кажутся ярко-белыми, в зрачках не угадать ни одной эмоции.       — Есть кое-что, но ты, наверное, не согласишься. Чанбину собираются предложить продюсерский контракт в Сеуле — Чан рассказал.       Младший, поджав губы, кивает. Моргает несколько раз, пытается улыбнуться, но тело вновь не слушается: чужое, неподъёмное и непонятное даже ему самому.       — Хочет сделать сюрприз — барбекю на свежем воздухе.       — Ничего об этом не слышал.       — Конечно, — фыркает Ким. — Чанбин не верит в свой успех, поэтому молчит. А Чана ты избегаешь.       — Никого я не избегаю.       Чонин пытался. Придумывал убедительные предлоги, чтобы написать или причину, по которой ему бы понадобилось зайти. Минуты рядом залечивали, но минуты порознь ранили в два раза глубже: один шаг вперёд и два назад — бессмысленная трата времени. Голос Чана иногда доносился через открытые окна, но Ян верит, что всё-таки сходит с ума.       — Если не хочешь, то не пойдём.       — Откажешься? — удивляется младший.       — Чан написал ещё рано утром, — пожимает плечами Сынмин, — позвал, а я обещал подумать, но тебя скисать в одиночестве не оставлю.       Чонин взвешивает плюсы и минусы. От одной только мысли, что удастся провести с Чаном целый вечер, сердце предательски ускоряется. Слушать его смех, ненароком коснуться, подглядывать краем глаза, зная, что в темноте никто не заметит. Возможно, если рядом будет Сынмин, чуть позже это воспоминание не превратится в острое лезвие.       — Ладно, — выдыхает младший, — давай сходим, но только если никто не против.       — Все только за! — слишком громко кричит Ким, заваливаясь на младшего со смехом.

✧✧✧

      Чан не против, наоборот — удивлён, когда видит перед собой улыбающегося Сынмина и хмурого Чонина. Младший всю дорогу молчит, вслушивается в диалог между друзьями, отмечая тёплую улыбку, с которой Бан говорит об успехах Чанбина. Со на каждое слово только отмахивается:       — Хватит говорить так, будто меня уже взяли.       — Возьмут! — настаивает на своём Чан, — кому-то нужно верить в собственные силы.       — Дело не в этом…       — Когда переезжаешь? — перебивает Сынмин.       Со под напором сдаётся, качает смоляной головой из стороны в сторону, перебрасывает пакет в другую руку.       — Может быть, ближе к зиме. Ты бы тоже мог попробовать, Чан.       Чонин запинается, сильнее сжимает лямку рюкзака, сводит брови вместе и чуть выдыхает. Тело моментально превращается в натянутую струну, звенящую при каждом шаге. Представить подобное будущее отчего-то очень легко. Они могли бы видеться чаще, вот так — все четверо в редкие выходные. И не придётся выкорчёвывать собственные чувства и мысли.       — Наверное, — пожимает плечами Чан.       Младший натыкается на внимательный взгляд Сынмина и тут же тянет губы в улыбке, смотрит с блеском в глазах, но дрожащие руки спрятать не успевает. Чонин не хочет об этом думать, как и ловить на себе сожалеющие взгляды: он здесь, чтобы создать радостные воспоминания, а не оставлять новые шрамы. Пора придерживаться принятого решения.       Ким дикий пляж встречает с восторгом. Вышагивает вдоль потрескавшегося волнореза, разглядывает что-то в высокой траве и заливисто смеётся, когда Чанбин достаёт новый плед — сшитый из таких же разрозненных лоскутов, как и предыдущие.       — Сам сшил? — удивляется Сынмин. — Я думал те, кто тягают штанги, не могут держать в руках что-то меньше карандаша.       — Чего? — горланит Чанбин. — Между прочим, в школе я лучше шил, чем строгал!       Чонин едва сдерживает истеричный смех, когда Со пытается поймать Кима за шкирку и улетает в воду. Чан рядом сгибается пополам, смеётся до слёз и хрипящего горла. Ян похлопывает старшего по спине, ненароком касается мягких волос.       Бесноватая компания в итоге разбивается на две части: старшие возятся с мясом и мангалом, а младшие раскладывают по пластиковым тарелкам заранее приготовленные овощи.       — Думаешь, тут разрешено разводить огонь? — беззаботно интересуется Сынмин.       — Боишься, что загоримся?       — Сгореть рядом с морем тянет на статью в газете.       — Как ты говорил, — ухмыляется Чонин, — счастливые совпадения?       Друг смеётся, бьёт по рукам, из-за чего пластиковая тарелка вылетает из пачки и, подхваченная ветром, оказывается в траве. Ким хохочет как гремлин, показывает язык и с уже распакованными тарелками уносится к мангалу.       Чонин упирается подбородком в колени, смотрит на море и улыбается рассказам Сынмина. Чанбин бесперебойно задаёт вопросы, ужасается вокзальному кальмару и предлагает вообще не возвращаться в Сеул. Взгляд то и дело скачет к Чану. Если не нужно возглавлять, он становится молчаливой тенью, так и сейчас: переворачивает мясо, посмеивается, изредка комментирует сказанное Чанбином.       До ушей доносится музыка, приглушённая расстоянием, поэтому почти незаметная. После недавнего шторма от волнорезов пахнет водорослями и сырой рыбой. Наверняка дети бродили по берегу и собирали ракушки. В детстве из них учили делать браслеты. К тому моменту, когда мясо готово, солнце давно за горизонтом.       — Не холодно? — интересуется Чан, а Яну мерещится, что именно на нём взгляд старшего задерживается дольше всего.       — Хватит трепаться, — нетерпеливо ворчит Со, смотря только на мясо. Чонин тянет банку колы вперёд, к нему тут же присоединяется Сынмин. — За то, чтобы эта ночь унесла на себе проблемы.       — И пусть всё получится, — заканчивает Ким.       Из-за прохладной колы по спине ползут мурашки. Чонин отставляет её подальше и натыкается на Чана. Он смотрит с лёгкой улыбкой, в глазах светятся искорки, и младший подвисает. Разглядывает, как ещё непогасший под мангалом огонь, рисует оранжевые узоры на коже, забирается в волосы и в них пропадает.       — Так, мне срочно нужна сладкая вата, — выкрикивает Ким, когда тарелки пустеют наполовину. — Чанбин, пошли.       — Куда? Я не доел, — кряхтит Со, запихивая в себя кусок побольше и прихватив несколько банок, уносится следом.       — Он всегда такой? — смеётся Чан.       — Только если очень счастлив.       С уходом Сынмина тишина не становится обременяющей. Вылавливая с тарелки маленькие помидорки, Чонин наблюдает за морем. Невысокие волны начинаются у тёмного горизонта, плавно перетекают друг в друга и разбиваются пеной о берег. Треск деревяшек в огне смешивается с кричащими поодаль чайками, омывающей берег пеной и хрустом овощей на зубах. Может быть, из-за того, что рядом сидит Чан, не кажется, что время стремится исчезнуть, как можно быстрее.       В детстве, когда одногодки прыгали с пирса, Ян продолжал бултыхаться на мелководье, окружённый резиновым кругом. С разбегу нырять в тёмную воду — слишком опрометчиво. Но наивный голосок внутри продолжал шептать и без подготовки Чонин нырнул.       Шероховатая каменная поверхность под ногами, невообразимый приступ удивления, когда тело на долю секунды зависает в воздухе. Искорки боли вокруг лодыжек и локтей, при встрече с водой. Но в ту же минуту восторг сменился паникой: потому что в лёгких слишком мало воздуха, темнота над головой не рассеивалась, а беспорядочные дёрганья только растрачивали энергию, утягивая вниз.       Те недолгие десять секунд в памяти уместились яркой вспышкой, но по ощущениям длились ещё меньше. Вот так и сейчас: лето будто не началось, а времени уже не осталось. Плохо скрываемая тревога охватывает каждый кусочек тела, когда на календаре сменяется дата; а рядом никого, чтобы дотянуться, схватиться и почувствовать опору.       — На самом деле, — начинает Чан, будто они не сидели в тишине всё это время, — я думал, ты не придёшь.       — Ага, — хохочет младший, — я тоже.       — Почему передумал?       В темноте мир, действительно, изменяется до неузнаваемости. Утягивает в мерцающий калейдоскоп человеческие сердца, перемалывая их и запуская в воздух. Чонин, подобно себе из прошлого, ощущает под пятками мелкие камушки, но всё равно готов нырнуть ещё один раз — последний.       — Подумал, что вечер превратится в неплохое воспоминание.       — Раньше тебе не нравились шумные компании.       Ян тянет уголки губ кверху, продолжает смотреть на бесконечное море. Свет луны прочертил по воде кривоватую дорожку, а Сынмина и Чанбина нет уже слишком долго.       — Четыре человека — это не шумная компания, но причина не в этом. При других ты вечно обращался со мной, как с маленьким ребёнком.       Свет костра чуть меркнет и на долю секунды Чонин осознаёт, как близко подобрался к правде: Чан заботился так, как это не делал никто другой. Подобную любовь давно пора дисквалифицировать в разряд зависимостей и отпустить.       Голос негодующего Чанбина доносится обрывками. Младший слышит, но никого на тропе не видит. Волшебный момент ускользает.       — Не знал, что тебе не нравится, — бормочет Бан, и уже увереннее добавляет, — прости.       — Всё нормально, — пожимает плечами Чонин.       К тому же это лишь половина правды. Бессмысленно злиться на собственные игры в молчанку.       Крик Чанбина вновь разрезает темноту и к берегу выбегает Сынмин, прижимая к себе два ведёрка с мороженым. На лбу и щеках расползлись красные пятна, а волосы взлохмачены.       — А ну повтори, — ультразвуком вопит Со, размахивая из стороны в сторону остатками сладкой ваты.       Чонин на лету ловит мороженое и вновь улыбается, аккуратно поглядывает на Чана. Старший в момент избавляется от серьёзности, на её месте вновь разгорающееся веселье.       Мороженое пахнет замечательно, ледяным комком скользит по пищеводу. Ян запихивает его в себя огромными кусками, глотает вместе с так неожиданно возникшей смелостью. Думать о сказанном не хочется до коликов в животе.       — Я говорю, повтори! — продолжает вопить Чанбин.       — Что на этот раз сделал? — интересуется Чонин, проглатывая мороженое.       — Назвал коротышкой, когда он не дотянулся до верхней полки холодильника.       Чан успешно давит гогот, а Со распаляется ещё больше.       — Ты, между прочим, тоже едва дотянулся.       — Но ведь дотянулся, — флегматично пожимает плечами Ким, тряся мороженым перед вызверившимся Чанбином.       Побеждает в маленькой войне Чан: усаживает друга рядом с собой, изредка подкармливая клубничным шербетом с пластиковой ложки.       Мороженое неизбежно заканчивается. Догорающий костёр заливается морской водой и засыпается песком. Чанбин отказывается прятать лоскуты пледа между камней, всучивает его Чану и, подняв фонарик повыше, возглавляет шествие по узкой тропе.       — Самое время рассказать страшную историю, — бормочет Сынмин, спотыкаясь об очередной выпирающий камень.       — Я ничего не знаю, — отнекивается младший.       — А я тут десять лет с лишним не жил, — подхватывает Чан.       — Ну что за люди, — бубнит Чанбин, выключая фонарик. Тропа заканчивается и под ногами первые намёки на привычную дорогу. — Знаете, почему в полнолуние нельзя плавать?       — Почему? — раздаётся хором и Со довольно улыбается.       — Существует легенда, согласно которой лунная дорожка на воде — путь в зеркальный мир. Если плыть по такой достаточно долго, то рано или поздно окажешься с другой стороны и больше не выберешься.       — Фигня какая-то, — отмахивается Сынмин.       — Разве это не удивительно? — начинает Чан ещё до того, как Чанбин успевает подобрать колкость в ответ. — Луна так далеко, а её свет выстраивается по воде прямо перед вами.       Чонин задирает голову кверху, утыкается взглядом в круглый диск на небе. Осознание происходящего болезненно бьёт под дых: он сегодня смеялся, веселился, улыбался и болтал с Чаном так непринуждённо, будто вновь вернулся на пару лет назад. И, вероятно, мог прожить так не одно лето, если бы заставил себя отпустить глупые мечты. В итоге у него не останется ничего, кроме собственных переживаний, разбитого сердца и вечера-исключения.       Через несколько минут неспешного пути Чанбин прощается и выхватив плед, сворачивает в другую сторону. Тишину заполняет Сынмин: рассказывает об университете, одногруппниках, и выпускных экзаменах. Уже подходя к домам, болтовню разрезает незнакомая мелодия. Ким тут же напрягается, ссутулившись, тянется к карману.       — Дедушка, — кривится Сынмин, — простите, придётся ответить.       Чонин кивает, тянет Чана за локоть ближе к домам. Один раз, ещё на первом курсе, Ян слышал их диалог в живую. Стоял, как истукан за дверью в комнату, глотал злость и обиду за двоих. С Сынмином не считаются, желаниями не интересуются и даже не думают о нём вне рамок того, кто обязан безоговорочно принять семейное дело.       Младший забирается на кресло с ногами, устраивается удобнее и чуть слышно выдыхает. После долгой ходьбы ступни приятно гудят. Чан остаётся сидеть на ступеньках, навалившись на деревянные перила.       — И часто такое? — тихо интересуется старший, кивая в сторону Сынмина.       — Проще сказать, когда его не трогают.       Ким безостановочно наворачивает круги по дорожке у соседского дома. Плечи опущены, и взгляд направлен в землю.       — Мои родители тоже были против, — так же вполголоса продолжает Бан. Чонин замирает, сжимает края толстовки в руках, но всё же задаёт висящий в воздухе вопрос:       — Почему вернулся? Ты никогда об этом не рассказывал.       — Потому что не о чем, — пожимает плечами старший. — В десять лет я не хотел уезжать. Там — в Австралии — долго не мог найти друзей, но даже когда всё наладилось, продолжало казаться, что в Корее я мог быть счастливее.       Последующие вопросы Ян проглатывает, потому что знает на них ответ. Вернулся в поисках счастья, не нашёл и поэтому возвращается — туда, откуда не стоило уезжать с самого начала.       Чонин сильнее стискивает толстовку, радуется, что Чан сидит к нему спиной. В тишине слышен каждый вдох и шорох, недовольный Сынмин отчаянно пытающийся отстоять право на жизнь. Договорив, Ким продолжает стоять на дорожке, задрав голову к небу.       Опираясь о собственные колени, Бан подымается со ступеней.       — Спокойной ночи. Не позволяй Сынмину расклеиваться.       — Конечно, — улыбается Чонин, — спокойной ночи.       Ким продолжает разглядывать небо даже когда младший подбирается ближе. Глаза красные, но сухие.       — Зачем ждёшь? — флегматично интересуется Сынмин охрипшим голосом.       — Вдруг пойдёшь проверять легенду Чанбина на прочность. — Чонин вцепляется в руку Кима, чуть тянет к дверям дома. Будто действительно верит, что друга утянут на дно русалки. — Пошли, мороженое в рюкзаке растает.       Глаза Сынмина поблёскивают, и Ян уверяет себя, что это отражение луны, а не слёзы. Ким сильнее всех, кого Чонин встречал, если даже он не справляется, то что тогда делать младшему?       Ведёрко с остатками мороженого отправляется в холодильник. Чонин чистит зубы как можно медленнее, оставляет Киму место для манёвра и неприятных размышлений. Друг ходит из угла в угол, шуршит вещами, раздражённо дёргает замок на рюкзаке. Обида постепенно сменяется злостью.       — Я не понимаю, — кривясь, цедит Сынмин. — Неужели нельзя оставить меня в покое хоть изредка?       Чонин вытаскивает щётку изо рта, встречает рассерженный взгляд в отражении зеркала над раковиной и не находит подходящего ответа. Пожимает плечами, протягивает тюбик пасты, уступает место.       — Что он сказал?       — То же, что и всегда, — фыркает Ким, — рассказал, как следует жить.       Младший передёргивает плечами, вспоминая тон, который довелось услышать в общежитии и вновь чувствует, как восхищение затапливает уголки сознания. Сынмин противостоит из раза в раз, отрицает, отказывается уступать, добиваясь компромисса. Чонин не уверен в том, что сможет так же — сделать правильный выбор.       — Осталось немного: университет почти позади.       Ким кидает дикий взгляд куда-то за спину. Ещё раз проходится щёткой по зубам с такой силой, словно мечтает стереть себя в порошок и прополоскав рот, закрывает дверь.       — У деда есть один существенный минус: когда он очень зол, то совсем не следит за сказанным. На вопрос: «откуда знаешь, где я», он выдал лаконичное: «твой телефон давно отслеживается».       Губы Чонина складываются в овал, и Сынмин прикладывает к ним палец.       — Думаешь, ещё и прослушивает?       — Надеюсь, что нет.       Пока Ким продолжает возиться в ванной, младший разбирает постель, изредка поглядывая на телефон Сынмина. Происходящее больше походит на фильм или дораму с глупой завязкой. Волшебство вечера окончательно сходит на нет. Реальность с громким хлопком вернулась, уселась на привычное место в груди, притащив с собой липкое чувство беспомощности.       — Как думаешь, — аккуратно начинает Чонин, вновь косится на телефон — перебирает подходящие слова, — когда-нибудь всё изменится?       Сынмин с ответом не торопится, возится с подушкой, укладываясь поудобнее. Рассвет дребезжит где-то на горизонте, ещё совсем слабый и бледный. Предрассветные десять минут, когда природа готовится просыпаться.       — Обязательно.