Следующим летом

Ты скорее всего станешь

причиной моей гибели.

Made of stone — Daughter

      Чонин спит недолго — часовая стрелка едва перешагнула отметку десяти. После странных снов (они яркими вспышками всплывали и тут же ускользали, стоило попытаться на них сосредоточиться) в голове неприятно звенит. Сынмин сопит рядом, укутавшись в одеяло до носа. В приоткрытое окно забирается туман, оседая каплями на подоконнике.       Морщась от холода, младший вылезает из постели и первым делом натягивает толстовку. С первого этажа пахнет кофе, поэтому отбросив подальше мысли о продолжительном сне, Ян сползает по лестнице вниз. Родителей нет: на столе привычная записка размашистыми буквами «уехали в Пусан». В холодильнике забившийся в угол йогурт — под кофе пойдёт.       Сынмин не просыпается ни от звука воды в ванной, ни от настойчивых попыток поднять его с кровати. После третей Чонин тянется к телефону и выходит на улицу. Трава на заднем дворе мокрая, а по гамаку ползают божьи коровки. Младший бесцельно бродит туда-сюда, оказываясь в излюбленном кресле на веранде. Тишина не такая, как ночью, но всё равно приятная.       Взгляд сам ползёт к соседским окнам, и безумная мысль возникает на подкорке белёсой искрой. Чонин ещё раз прокручивает в руке телефон, мягкий чехол чуть шуршит под пальцами.       Ян усмехается, но всё же открывает список контактов, пролистывает в самый низ и нажимает вызов. Клянётся, что сбросит после третьего гудка, но не делает этого даже на пятом. Сердце колотится под ногами, а перед глазами скачут чёрные точки.       — Алло? — раздаётся сонное и недовольное ворчание в трубке. Чонин медленно осознаёт, что не придумал причину звонка.       — Сходим прогуляться?       Шорох в трубке настолько громкий, что младший морщится и чуть отодвигает телефон от уха.       — Чонин? — Ян мычит что-то положительное, в уме уже вертится несколько глупых причин для завершения звонка, но Бан опережает. — Почему не спишь?       — А ты почему? — хихикает Чонин.       Адреналин тонкой паутиной опутал мозг, отнимая возможность здраво рассуждать, заставляя подчиняться порывам, которые родились будто в бреду.       — Заходи, — бормочет Чан, вновь шурша динамиком по ткани. — Дверь открыта.       Яна потряхивает, но поднимается из кресла он уверенно, хоть и замирает на краю собственного крыльца в секундной нерешительности. Шагает вперёд, преодолевает крохотное расстояние между двумя домами и вновь замирает. Будто не до конца отдаёт себе отчёт в том, что делает.       Он уже приходил в этот дом десятки раз: знает, как выглядит комната Чана, какой у него вид из окна. Но в этот раз что-то изменилось: неосязаемое — неуловимое чувство правильности происходящего. Чонин чуть усмехается, сильнее сжимая пальцы вокруг дверной ручки. Слишком это по-взрослому — принимать правильные решения, которые правильные настолько, что несут за собой лишь боль, аж тошно.       Внутри прохладно и пахнет ягодным чаем. Чонин топает на кухню, роется на небольшом диванчике между подушек, но пульт от кондиционера так и не находит. Раньше он валялся именно тут.       — Пульт на холодильнике, — доносится крик сверху, — поставь чайник и дай мне десять минут.       Ян улыбается как идиот, качает головой из стороны в сторону. Разбирается с чайником и кондиционером, плюхается на диван, лишь теперь оглядывается по сторонам.       Ничего не изменилось. Всё та же небольшая кухня, газовая плита с жужжащими конфорками; под окном батарея, которая никогда не включалась, на ней несколько тёмных прихваток. На самом окне цветок — единственная зелень в этом доме. Кухонные ящики выкрашены в тёмно-зелёный, наверняка наполовину пустые. На столе корзинка, с сырными булочками.       Чан, действительно, спускается через десять минут. В сонном взгляде капелька недовольства и удивления. Из-за невысушенных волос ворот футболки промок и прилип к коже.       — Что-то случилось? — осторожно начинает старший.       Поглядывает аккуратно — долго взгляд не задерживает. Возится с кружками и маленькой сахарницей в цветочек.       — Ничего, — пожимает плечами Чонин. — Проснулся, а заснуть обратно не получилось.       — И тут под руку подвернулся телефон?       На стол опускается кружка, за ней вторая. Ян отрывает взгляд от окна, смотрит на Бана, тот беззлобно усмехается, пододвигает ближе вазочку с булочками. Чонин ведь, на самом деле, ничего о нём не знает, как умудрился влюбиться?       — Сразу после Сынмина, — признаётся младший.       — Как он? — интересуется Чан, присаживаясь напротив.       — Делает вид, что всё нормально.       Как дед нашёл внука, рассказывать не хочется. Ян принимается за чай: отпивает понемногу, всё же тянется к хлебу.       — Вкусно.       Бан вновь улыбается, тоже откусывает небольшой кусок и одобрительно кивает.       — Если не из-за Сынмина, то зачем звонил?       Младший утыкается в кружку, натыкается на собственное отражение, впервые за утро задумывается «зачем». Ещё не поздно использовать оставшуюся в запасе ложь и выкроить дорожку для отступления.       — Прогуляться, — сказанное выходит тихим, будто пришибленным.       — Почему бы и нет? — с едва ощутимым интересом отвечает Чан. — Куда пойдём?       Чонин вскидывает голову, вновь режется о мягкую улыбку и озадаченно моргает. Уверенный, что его чувства не нужны, искренне верит, что не заслужил вообще ничего.       — К пристани.       Пока Чан возится со шнурками, Ян забегает домой. Оставляет несколько булочек и записку без пояснений. Когда вернётся, Сынмин разберёт его по косточкам и сыграет полученным набором в домино.       По дороге Чонин рассказывает, как познакомился с Кимом, о неправильном первом впечатлении и непреодолимом желании отчислиться. Чан слушает с неподдельным интересом, задаёт вопросы и удивляется полученным ответам: Сеульский университет — другой мир в сравнении с Пусанскими.       Утром пристань кишит народом. Маленькие лодочки, с педалями вместо мотора, пользуются популярностью. Бан оказывается знаком с парнем, сдающим их в аренду. Они замечают друг друга моментально, вскидывают руки кверху и сразу же переходят на английский.       Чонин старается улыбаться так же ярко, кивает и отходит к скамейкам в тени. У незнакомого парня круглое лицо, тёмные глаза и такие же волосы. В руках связка магнитных ключей, а из карманов торчат талоны и пластиковые карточки.       Утренний туман и капельки росы на подоконнике будто остались в другом дне. Солнце всё больше проглядывает из облаков, моментально высушивая асфальт от мокрых следов и морских брызг. Ветер доносит на себе пока ещё слабые запахи еды — первые открывшиеся палатки на площади выше.       Ян смотрит на Бана не моргая. Наблюдает как старший поправляет волосы под кепкой, чуть наклоняется вперёд, когда из-за проходящих мимо детей не слышит сказанного. Незнакомец с интересом поглядывает на Чонина, младший пару раз этот взгляд перехватывает, но разглядывать не перестаёт.       Договорив, старший поворачивается к Яну с яркой улыбкой на губах, неспешно идёт к скамейке. Чонин чувствует, как на лице оживает ответная улыбка — самостоятельная. А тело подобно лодкам на воде — беспомощное. Сердце заменяет педали и пластиковые лопасти, пробивается наружу неосторожными словами.       — Поедешь в Пусан вечером? — тихо спрашивает младший и тут же дополняет, — проводить Сынмина. Вернёмся вместе с родителями.       — Ты странный сегодня, — комментирует Чан, присев рядом и Ян, ухмыльнувшись, кивает.       Странный — слабо сказано, скорее — неподконтрольный самому себе. Будто вчерашний вечер превратился в фундамент, на примере показав, что конкретно Чонин продолжает терять.       — Ответ тот же самый: почему бы и нет.       Младший чуть расслабляется, утыкается взглядом в горизонт, не собираясь признаваться даже себе: он до жути хочет оказаться с Чаном наедине. Слушать шум моря на пустом пляже и смотреть на чаек.       Несмотря на то, что скамейка стоит в тени, Чонин чувствует, как жара постепенно становится ощутимой. Липкая тревога оседает на кончиках пальцев. Младший вытирает ладони о ткань, но странное чувство не пропадает.       — Вернёмся? — произносят оба одновременно и замирают.       Ян поднимается первый, лишь через несколько шагов оборачивается. Чан смотрит обеспокоенно, вглядывается, будто впервые видит.       — Чего завис?       Не дожидаясь ответа, младший уходит вперёд. Из-за пристального взгляда паутинка паники на ладонях превращается в зуд.       Дорога до дома проходит в тишине. Чан сосредоточенно смотрит под ноги, позвякивает ключами в карманах. Увлечён настолько, что проходит мимо своего дома, не заметив.       — Ничего страшного, если передумал.       — Нет-нет, всё нормально…       — Необязательно соглашаться на всё, что тебе предлагают, — перебивает Чонин.       — Всего лишь нужно поспать, — как ни в чём не бывало улыбается старший, — немного.       Ян отворачивается к собственному дому, прячет детский испуг в глазах. Сегодняшнее утро прямиком сооружено из воспоминаний и эмоций прошлого. Чудо, что сложилось именно таким образом.       — До вечера.       — До вечера, — раздаётся в спину. Сил повернуться не хватает.       Когда дверь остаётся позади, Чонин выдыхает и тут же наталкивается на проснувшегося Сынмина. В одной руке он держит остатки сырной булочки, в другой телефон.       — Ага, — вместо приветствия. Младшему хочется взвыть и умолять его не трогать. — Где шлялся, но что важнее — с кем?       — Мы были с Чаном у причала. — Глаза Кима моментально загораются. Остатки несчастной булочки летят на стол вместе с телефоном. — Хватить реагировать так, будто случился парад планет. Всего лишь прогулка, и я позвал его проводить тебя вечером.       — Погоди! — вопит Сынмин, пока Чонин старательно пытается уклониться от вопросов, объясняя, что ему нужно поспать хоть немного.

✧✧✧

      Просыпается Чонин из-за удушающей жары и запаха приготовленной еды. Оба стоят в горле неприятным комком.       Через задёрнутые шторы не видно улицу и время получается определить навскидку. Уткнувшись носом в подушку, Чонин потягивается. Дремота окутала каждый уголок тела, не позволяя держать глаза открытыми слишком долго. Снаружи слышится плеск воды, сопровождаемый детскими криками, из-за чего в горле вновь неприятно подскрёбывает.       С кровати младший сползает бесформенной кучей. Первым делом подставляет лицо под струю холодной воды и, только когда в голове проясняется, тянется к зубной щётке. Она в пластиковой подставке вновь одна — значит, Сынмин уже собрал вещи.       После ванной Чонин возвращается в комнату, находит на полу телефон и проверив время, отодвигает в сторону тяжёлые шторы. Солнечный свет привычным квадратом ложится на пол.       Вернувшись в кровать, Ян прислушивается, но звуки до второго этажа не добираются, зато запах жареного мяса и овощей будто становится только сильнее. Младший искренне надеется, что у Кима выйдет бурда ужасного цвета и это станет причиной для разговоров, а не поход к пирсу вместе с Чаном.       В животе гулко урчит и Чонин сдаётся — спускается, молясь, чтобы вопросы всё же миновали.       Сынмин действительно возится у плиты. Перемешивает деревянной ложкой овощи в сковородке, держа в другой руке раскрытую наполовину книгу. Название на обложке давно затёрлось, а снизу корешок пошёл нитками. Вытащив тарелку из сушки, младший замирает с щенячьими глазами напротив плиты. Ким от книги не отрывается, закатывает глаза и кивает головой куда-то назад.       — А где мандарины?       Обернувшись, Чонин натыкается взглядом на ветки апельсинового дерева. Они давно не пахнут, в местах среза рассохлись и годятся теперь разве что только для веника.       — На Чеджу, — бубнит Ян, ставя тарелку на стол, — в следующий раз поезжай туда.       — К тебе приехал лучший и единственный друг, а ты бросил его в одиночестве, потому что решил завалиться спать на полдня. И теперь, когда этот несчастный готовит ужин, ты отправляешь его на Чеджу? Я настолько расстроен, что курица вот-вот сгорит вместе с овощами.       — На завтрак у меня была бутылка воды и кофе, — отзывается Чонин, стуча ложкой по тарелке, игнорируя первую часть из сказанного.       — Зачем ты ел пластик? — наигранно отзывается Ким.       Младший замахивается ложкой и с угрожающим видом дует губы, но порцию еды всё же получает. Доев, натыкается на внимательный взгляд Сынмина и чуть не давится.       — Так что… — начинает друг и Ян недовольно вздыхает.       — Дедушка не звонил? — недвусмысленно перебивает Чонин, теперь очередь Сынмина кукситься.       — Нет. Вероятно, оставил лучшее на момент возвращения.       Дальше диалог не строится. Младший елозит губкой по тарелке, придумывает, как бы ещё избежать неудобных вопросов. Тишина не длится долго: Сынмин сдаваться на намерен.       — Как Чан?       — Отлично.       — Уже поговорили?       — Ни о чём мы не говорили, — ворчит Чонин, отворачиваясь к окну. Солнце медленно ползёт к горизонту, окрашивая облака вокруг в медный цвет.       — Не понимаю, почему продолжаешь тянуть время.       — А что ещё делать? — взрывается Ян.       Сынмин тяжело вздыхает и отправляет в рот остатки еды.       — Для начала перестать врать самому себе.

✧✧✧

      С окраины приморского городка до Пусана автобусы отправляются каждый час. Чонин несколько раз звонит родителям, убеждаясь, что те не забыли о существовании собственного сына, с которым они должны встретиться чуть позже. Новость, что с ним будет Бан воодушевляет их куда больше.       — Чанбин желает хорошей дороги, — оповещает Чан, утыкаясь в телефон.       — Пусть передаёт привет штанге, — с улыбкой язвит Сынмин, и старший коротко смеётся, активно печатая услышанный ответ.       Чонин, стиснув зубы, упирается взглядом в автобусный парк через дорогу. Электронное табло бликует и номер микроавтобуса никак не разглядеть. Ян бесится из-за каждой мелочи, но виду не подаёт.       Когда автобус наконец выруливает к ним младший едва сдерживается, чтобы не послать всё к чёрту и не развернуться домой. Поездка уже превратилась в концентрированный кошмар, хотя ещё не началась.       Ян первым забирается в салон, занимает одиночное место и тут же затыкает уши наушниками. Сквозь нарастающие удары барабанов и вой гитары, доносится удивление Чана и неохотный ответ Сынмина.       Младший сжимает и разжимает пальцы, на три выдыхает, но толку мало. Чонин чувствует себя последним идиотом из-за неподконтрольного настроения и глупых, на его фоне, выходок. В конце концов, почему он должен объяснять для чего пригласил Чана прогуляться; в том числе и себе.       Автобус ползёт неспешно, периодически останавливается на безлюдных остановках, трогается с места каждый раз так, будто вот-вот заглохнет. Салон едва заполнен наполовину и, оторвавшись от нескончаемой полосы деревьев, Чонин упирается взглядом в друзей.       Сынмин смотрит бейсбольный матч, развалившись у окна. Чан тихонько выстукивает ритм слышимой только ему песни по пластиковому подлокотнику.       У старшего меж бровей пролегла складка, в глазах сосредоточенность. Окажись они в недвижимой тишине, услышишь, как шестерёнки вертятся в голове. Чонин скользит взглядом снизу вверх: замирает на кучерявых волосах, аккуратно собранных в мягкое облако. Из-под чёрной толстовки торчит край белоснежной футболки. Ян смотрит так долго, что в какой-то момент не замечает, как проваливается в сон. Во сне его преследуют яркие солнечные зайчики, они разговаривают чужими голосами, но слов разобрать не получается.       Последняя остановка перед Пусаном самая долгая — пятнадцать минут. Чонин просыпается от прикосновения к плечу, натыкается взглядом на стаканчик с кофе и только потом видит Чана, опустившегося в кресло напротив.       — Сынмина укачало, — посмеивается он.       Из-за дневного сна тело тяжёлое, а в голове неприятный туман. Младший делает несмелый глоток и одобрительно кивает, когда спасительный кофеин обжигает язык.       — Спасибо.       — Моя реплика, — бормочет старший, — не думал, что ещё увижусь…       Чан замирает не договорив. Отворачивается, чуть сжимая пластиковый подлокотник. Чонин будто отражение: замирает в такой же позе, только со стаканчиком у рта.       — Не за что, — шепчет Ян.       Кофе просится наружу, а глотку сжимают новые спазмы. Ян наконец складывает два и два. Странное поведение Чана у пирса связано именно с этим: он, вероятно, подумал, что ему предоставляют шанс попрощаться. Вот о чём так усердно Бан размышлял всё это время — прикидывал, знает ли Чонин про возвращение и не с этим ли связанно странное поведение.       Чонин мотает головой, вертит в пальцах тёплый пластиковый стаканчик и выдаёт правду на одном дыхании, даже не обдумывая к чему подобное приведёт.       — Позвал тебя, потому что мне нравится проводить с тобой время. — Сердце стучит в голове барабаном, разгоняя по телу адреналин. — Всегда нравилось.       Взгляд Ян подымает аккуратно — боится увидеть хоть какие-то эмоции или их отсутствие — любая представляемая реакция сейчас как гильотина. Но у старшего на лице непроницаемое ничего, вперемешку с активными мыслительными процессами. Пазл сложился лишь по краям, для полноты картины не хватает только одного — честного признания, желательно вслух.       Ян чуть улыбается, но слов не находит: ему больше нечего сказать. Он продолжит молчать до тех пор, пока чувства не исчезнут бесследно. И если Чан не хочет говорить, что уезжает, то Чонин умело прикинется слепым и глухим.       В автобус возвращается водитель, следом за ним заползает зеленоватого цвета Сынмин.       — Как себя чувствуешь? — интересуется Чонин, всё ещё ощущая на коже чужой взгляд.       — Содержимое желудка навсегда останется в этом месте, — корчится Ким. — В следующий раз никаких автобусов.       Чонин вертит опустевший стаканчик с кофе и лишь поджимает губы. Следующим летом всё перевернётся с ног на голову. Сынмин планирует сбежать на луну от своей семьи. Чан наверняка не вспомнит про Корею. Даже Чанбин будет сидеть под кондиционированным Сеульским воздухом.       В этот раз автобус битком. Чонин изредка поглядывает на полуживого друга и на Чана, который вновь погряз в собственных мыслях.       Пейзаж за окном постепенно сменяется с леса на первые, ещё небольшие, дома. Дорога под колёсами становится шире и ровнее. Серая пыль сменяется на асфальтовую крошку. Вечерний Пусан встречает яркими огнями и шумом множества голосов.       — Боже ты мой, — стонет Сынмин, вылезая наружу, — дайте минутку.       — Может быть, воды?       Ким только кивает и без сил опускается на привокзальную скамейку. Чонин присаживается рядом, наблюдает за тем, как моментально Чан растворяется в толпе.       Народ гудит бесперебойным звоном, движется потоками в разные стороны. Откуда-то доносится запах жареной еды и громкий вой ребёнка. По скрипучему мегафону объявляют сразу о трёх уходящих автобусах.       — Кажется, с той курицей всё же что-то было не так, — умирающим голосом заключает друг, утыкаясь лбом в колени.       — Или твой дед пошёл к шаманам и теперь ты проклят.       Ким задушено хихикает и тут же вновь стонет.       Старший материализуется из толпы спустя пять минут. Натыкается взглядом на Чонина, который поглаживает Сынмина по спине и что-то говорит.       — Обезболивающее, — поясняет Чан, показывая на небольшую упаковку с зелёными капсулами, — вода.       К пластику Сынмин присасывается моментально, жадно глотает и опустошив половину бутылки, вновь утыкается лбом в колени.       — Это всё курица, — хрипит Ким.       — И шаманы, — хихикая, дополняет Чонин.       Переводя взгляд с одного на другого, Чан тоже расплывается в улыбке. Присаживается с другой стороны от Сынмина и утыкается взглядом в потемневшее небо. Оно в Пусане другое: из-за постоянного света совсем не видно звёзд. А вместо привычного шума моря гудящий под ногами город.       Ким приходит в себя через десять минут. С красным лицом выпрямляется, допивает остатки воды и аккуратно поднимается со скамейки. Крутит головой в разные стороны и, шумно выдохнув, потягивается.       — До поезда тридцать минут, — напоминает Чан.       — Прости, придётся отложить нашу прогулку на потом.       — Может, останешься? — предлагает Чонин, хотя понимает, что с таким же успехом можно просить солнце пропустить один день.       — Лето почти закончилось, — отвечает Сынмин, припечатывая к месту серьёзным взглядом. В сказанное вложено куда больше смысла, чем вместилось бы в прямое напоминание.       — Ну, если так и будем стоять, то вовремя ты точно не вернёшься, — вклинивается Бан.       До вокзала троица добирается на метро. Сынмин пытается купить электронный билет на ходу, несколько раз чуть не врезается в идущих мимо людей и не прекращая бубнит, что в следующий раз потратится на самолёт.       Успевают разве что чудом, в конце срываясь на бег. Сынмин отбивает купленный билет и поворачивается к друзьям.       — Спасибо, — смотря на Чана, кивает Ким и неожиданно для всех приобнимает. Чонин видит, как губы друга шевелятся прямо над ухом старшего, но шёпот тонет в гуле толпы. — Тебя обнимать не буду.       Чан смеётся, а младший только закатывает глаза. Чувство ускользающего времени вновь затапливает пространство вокруг. Клубится в углах, растёт, чтобы разом накрыть.       — Увидимся, — бормочет Ян.       — Позвони, хорошо? — просит Сынмин и Чонин непонимающе сводит брови вместе. — Обещай.       — Ладно-ладно, иди уже.       Ким ещё раз переводит взгляд на Чана, несказанное остаётся у каждого внутри. По громкоговорителю объявляют поезд до Сеула и Сынмин уходит. Чонин смотрит ему вслед, чувствуя, как над головой сгущаются проблемы.       — Не переживай так за него, — доносится от Чана.       Младший помалкивает, не спешит объяснить, что переживает далеко не за целостность друга, которому вновь придётся стоять напротив разъярённого деда. Отмахиваясь, Чонин попутно набирает номер родителей.       Мама радостно рассказывает о сделанных покупках и лишь после объясняет, где они — на садоводческом рынке. Чонин кривится, вспоминает несчастные цитрусовые ветки в комнате и тошнотворный запах апельсина каждое утро.       — Будем ждать у выхода.       Сбросив, Ян зажимает между пальцев переносицу и устало интересуется у стоящего рядом Бана:       — Хён, любишь цитрусовые?       — Ну, наверное.       — Разлюбишь, — с едкой улыбкой подчёркивает Чонин, открывая на телефоне карту города.       От вокзала до рынка тридцать минут. Весь путь проходит в молчании. Чан изредка поглядывает, но разговор не заводит. Чонин большую часть времени пялится в телефон, не желая на взгляд старшего натыкаться и уж тем более вести светские беседы: Ян не уверен, что готов слушать и слышать.       Рынок оказывается огромный, прямо через дорогу раскинулось море, а у входа никто не ждёт. Чонин звонит, но ответа не получает.       — Что сегодня за день? — закипает младший, пиная камень.       — Будем ждать тут? — Чан будто не замечает, что ещё немного и Ян взлетит в воздух на реактивной тяге из собственного недовольства и злости.       — Есть предложение получше?       Бан хитро улыбается, оглядывается по сторонам и схватив младшего покрепче за руку, несётся через полупустую дорогу. Чонин сжимает в руке телефон, перебирает конечностями и едва не улетает вперёд носом, когда асфальт под ногами сменяется мягким песком. Чан замирает только напротив скамейки, приземляется до ужаса довольный.       — Море, — поясняет он, увидев озадаченный взгляд.       — А дома у тебя что? Лужа что ли? — вновь ворчит Ян, но на скамейку садится.       По руке ползут колючие мурашки и Чонин вновь утыкается в телефон.       — Расскажи, о какой курице шла речь, — просит старший, отнимая телефон, как у ребёнка.       — О мёртвой. Скоро и ты таким станешь, если не вернёшь телефон.       Чан хихикает, убирает смартфон в задний карман джинс и ехидно тянет:       — Полезешь доставать?       Чонин отшатывается, как ошпаренный. По щекам моментально расплываются красные пятна. Едкие комментарии захлёбываются не родившись.       — Так что за курица? — повторяет попытку Бан.       Свет фонаря до скамейки не долетает, что сейчас очень кстати, ведь Чонин неплохо косплеит рака. Теперь, когда негде спрятать глаза, Ян сверлит горизонт. Запоздало понимая, что перед ним его желание, которое он воскресил рано утром: сидеть на безлюдном пляже вместе с Чаном, слушая чаек и море.       — Сынмин приготовил её на ужин.       — Но с тобой ведь всё нормально?       — Поэтому я и сказал, что это проделки его деда. Японские шаманы это не хухем-шмухем. — Чан взрывается смехом так резко и громко, что Чонин от неожиданности вздрагивает. — А теперь верни телефон.       Чонин чувствует, как напряжение медленно покидает тело. Злость растворяется в морском воздухе вместе с криками вечно голодных чаек.       — Чонин! — раздаётся крик со стороны дороги и обернувшись, Ян видит родительскую машину, из которой высовывается голова матери. — Почему не берёшь трубку?       Чан вновь заливается смехом и первый встаёт с насиженного места.       Уже в машине Чонин понимает, что матушкины приколы с ветками мандарина — только начало. Она активно вещает о курсах, на которых учат составлять букеты и тема следующего месяца — икебана. Машина вновь пропахла цитрусовыми, а в багажнике звонко трясутся всевозможные вазочки и баночки.       Ян привычно затыкает уши наушниками, прижимает поближе к телу рюкзак и прикрывает глаза, надеясь уснуть, но сон, как назло, не приходит. От музыки начинает побаливать голова и Чонин убавляет громкость, не открывая глаза.       — Мы давно хотели в отпуск, — соглашается отец с тем, что младший не слышал.       — Тогда это неплохой выбор, — отвечает Чан.       В тишине салона его голос ощущается мурашками по коже и солью на языке, будто во рту горсть медяков.       — Ты ведь возвращаешься в Австралию, верно? — Чонин замирает, тут же расслабляется, будто действительно задремал, боясь выдать себя. — Или не стоило спрашивать?       — Нет-нет, всё нормально, — отзывается Чан, а в голосе ни одной лишней эмоции, наверняка, как и на лице. — Я действительно уезжаю. На следующей неделе.       — Вот как, — раздосадованно тянет женщина.       Чудо, как Чонин не захлёбывается собственной слюной. Дыша через нос, он упирается языком в нёбо, пытается прогнать возникшую панику. На следующей неделе. Времени совсем не осталось.       — Почему так рано?       — Вещей очень много, и я давно не виделся с родителями, — неуверенно тянет Бан. — В начале октября приедут покупать дом, так что нужно будет вернуться, чтобы подписать документы. Да и Чанбину помочь с переездом.       — Точно! Чанбин собирается в Сеул.       — Вам нужно поговорить с его родителями, — наигранно вздыхает Чан, — он собирается бросить университет.       Чонин больше не хочет слышать и сло́ва. Уткнувшись носом в кожаную обивку, зажимает кнопку прибавления громкости. Музыка тут же бьёт по голове, впивается в виски и отрезает от окружающей болтовни. Ян сжимает в руке телефон, глаза неприятно пощипывает из-за непролитых слёз.       Неделя.       Недолгие семь дней.