Следующим летом

Мне никогда ещё не было так больно. Корчусь, смеюсь, умираю, и снова смеюсь.

Но всё же. Мне кое-что интересно: кто тут проигравший? Кто проиграл?

Neptune — Daughter

      Время теперь, действительно, похоже на песочные часы. Неделя — непомерно мало. Особенно, если за такой короткий срок нужно научиться отпускать кого-то.       До окончания лета ещё месяц, но Чонин ищет глупые причины вернуться в Сеул уже сейчас. Он не хочет выстраивать правильные диалоги, прощать и прощаться. Не хочет всё оставшееся время просыпаться и видеть через дорогу пустой дом, каждый сантиметр которого пропитан воспоминаниями.       Бежать оказывается некуда, поэтому Ян действует напрямую.       — Не пришло в голову, что, если я сбрасываю, не нужно звонить ещё пять раз? — шипит в трубку Сынмин.       — Приеду завтра. До начала учёбы ведь можно пожить у тебя?       — Нельзя, — выдыхает Ким уже не так агрессивно, — и ты это знаешь.       — Мне некуда пойти.       — С чего вдруг тебе вообще нужно куда-то идти?       Чонин сдавливает переносицу пальцами до тех пор, пока шум в голове не уляжется. Сынмин терпеливо дожидается хоть какого-то разумного ответа.       — Потому что я не могу тут оставаться.       — Вы так и не поговорили, да?       Ян вновь медлит. Тратит последние силы в попытке сконцентрироваться на пустоте внутри себя. Той самой, которая каждый год обволакивала и растворялась перед летними каникулами.       — О чём нам говорить? Об идее вернуться домой? Той самой, о которой я, технически, всё ещё не в курсе? Или как мы провели вместе практически сутки впервые за несколько лет, но это ничего не дало? Может, заодно рассказать и о своих чувствах? Чтобы получить очередной упрёк в эгоизме.       — Чонин.       — Хватит, — обрывает младший, — всё это уже происходило. Дом придётся продать, поэтому Чан вернётся, тогда и поговорим.       — Конечно, ведь к тому моменту найдётся предлог сбежать. Подумай сам, как человек поймёт, что он небезразличен, если ты постоянно прячешься дома и игнорируешь любые встречи?       — Игнорирую? — взрывается Чонин. — Я пытался признаться ещё перед тем, как поступил в Сеуле. Думал остаться, если получу взаимный ответ. Игнорирую? Я-то? В ту ночь Чан сказал, что собирается смотреть фильм с друзьями, а я веду себя как эгоист, пытаясь заполучить всё внимание себе. Уж прости, что выбрал план тотального игнорирования, но попробуй понять.       Собственный голос кажется чужим и Чонин неслышно выдыхает. Виски вновь сдавливает мигрень. На периферии расплываются радужные пятна, но стоит пошевелить глазами, как они тут же ускользают прочь.       — Прости, — тихо извиняется Сынмин, — я не знал.       — Забей, — из-за чужих извинений Ян чувствует себя отвратительно, — не стоило звонить.       — Я не помогу с жильём, но, если хочешь, позвоню Чану и…       — Единственное, что ты можешь сделать — не вмешиваться.       Телефон летит на стол, приземляется с громким стуком. Стоящую в дверях маму Чонин замечает не сразу. Наталкивается на обеспокоенный взгляд и плотно сжатые губы. Волнение залегло между бровей, бликами оседая в глазах.       — Что-то случилось? — аккуратно интересуется женщина.       — Тебе же нравится Пусан, да? — шепчет Ян, сжимая кулаки. — Давай переедем? Разве жить в городе не лучше? Окончу университет и…       Чонин замолкает на полуслове, запоздало понимает, что даже если уедет за сотни миль, чувства потащатся хвостом. Когда следующее лето наступит, неважно, живёт по соседству Чан или незнакомец — не так важно. Внутри, ровно под сердцем, останется та же дыра и невысказанность, магнитом вытягивающая светлые воспоминания.       Чан провёл в этой комнате множество времени: помогал с английским, рассказывал забавные истории, оставался на ужин и даже звал к себе с ночёвкой. Забывал слова на корейском, нещадно сокрушался о малом объёме памяти и часто улыбался: тепло, мягко, с ямочкой на одной стороне; до взрывных коликов в животе.       Знакомил с друзьями, которые всегда оказывались старше. Рассказывал о просмотренных в их компании фильмах, редких планах и услышанной где-то музыке. Постепенно отдалялся, а потом и младший перестал звонить и писать. Всё изначально именно к этому и вело.       — Милый? — у матери на лице замешательство. Множество вопросов формируются в острые лезвия. — Это из-за Чана?       — Нет, — отвечает Чонин, продолжая смотреть в пол. — Схожу прогуляться, вернусь к ужину.       Схватив телефон, Ян вылетает из комнаты до того, как следом прилетит ещё один неприятный вопрос.       Чонин с первых дней лета знал: Чан уедет; но ничего не сделал. А теперь, когда время вышло, он глотает панику столовыми ложками, будто ещё успеет хоть что-то изменить.       Ветер неприятно бьёт в лицо, но Ян упорно шагает вперёд, игнорируя затянутое чёрными тучами небо. В воздухе пахнет приближающимся дождём и чем ближе точка назначения, тем сильнее порывы ветра.       От дома до моря всего ничего — шесть минут. Когда подошва кроссовок касается ещё тёплого песка, Чонин наконец замирает. Вдыхает морской воздух так резко, что лёгкие неприятно обжигает. Ян не приходил сюда два года — ровно столько прошло с неудачной попытки рассказать о чувствах.       После дикого пляжа: крохотного, заросшего травой, разбросанными тут и там расколотыми валунами; открытое пространство кажется непривычно чистым. Искусственно продлённая линия из песка будто оказалась здесь по ошибке.       Новый порыв ветра кидает в лицо холодные брызги, и Чонин решается подобраться ближе. Потрескавшаяся подошва старых кед моментально погружается в песок. Добравшись до гладкого валуна, приземлятся рядом, позволяя песку затопить карманы и прибить к месту. Почти как несколько лет назад.       Услышать жужжание телефона удаётся не сразу. Ян неохотно жмёт на кнопку принятия вызова.       — Прости, — Сынмина по ту сторону слышно, как из бочки, — не стоило так давить.       — Всё нормально, — отнекивается Чонин, — мне тоже не стоило срываться.       — Где ты? Ни черта из-за ветра не слышу.       — Я у…       Звонок обрывается. Телефон напоследок ярко мигает чёрным логотипом и выключается.       — Класс, — цедит Ян.       Прикрыв глаза, жмётся к валуну. Стремительно разбивающиеся о берег волны и пронизывающий ветер звучат на удивление расслабляющее. Чонин верил, что навсегда возненавидит запах морской воды и это место, но получилось наоборот.       У Чонина на счету множество ярких воспоминаний с этого пляжа. Удивительно, как одно происшествие могло всё изменить. Обида ещё кипит на подкорке, заставляя прокручивать один и тот же вопрос, как мантру.       Ян готов придумать какой угодно ответ и поверить в него в эту же секунду, но сознание продолжает гудеть, наматывая нервную систему на невидимый барабан. Неправильные ответы тянут за собой новые вопросы и сложившаяся ситуация похожа на шаткий карточный домик.       Первая крупная капля приземляется на макушку, вторая мажет по щеке, третья пролетает прямо перед глазами. Чонин выставляет ладонь вперёд, не торопится подниматься: рядом негде укрыться от дождя, а возвращаться домой не хочется до тошноты.       Футболка на плечах промокает, прилипает к коже холодным пластом, заставляя мелко подрагивать из-за дующего в лицо ветра. Поднявшись, Чонин вновь замирает: проверяет в кармане разрядившийся телефон, убирает волосы со лба и, наконец, неохотно плетётся к асфальтированной дорожке. Глупо ли это: заявиться к Чанбину в таком виде.       Сухой песок неприятно хрустит в складках карманов. Спина, подставленная ветру, промокает моментально и, несмотря на ходьбу, Ян замерзает быстрее, чем сидя на пляже.       Знакомая крыша маячит среди других домов, когда до слуха долетает слабый отголосок собственного имени. Чан в чёрном дождевике, похожий больше на смерть в костюме с треугольным капюшоном, стремительно приближается со стороны дикого пляжа.       Подрагивая, младший щурится на запыхавшегося Бана, терпеливо дожидается, когда тот оклемается.       — Тебя мама ищет. Что с телефоном?       — Разрядился.       — Я ей сказал, что мы у Чанбина.       — Спасибо, — неохотно благодарит Чонин, и уткнувшись взглядом в землю, пытается Чана обойти.       — Стой, — Бан хватает чуть выше локтя, — да ты ледяной. Домой в таком виде нельзя.       — Будто тебе есть дело.       Старший то ли не слышит, то ли не желает слушать, тянет за руку обратно в сторону пляжа. Чонин ногами перебирает интуитивно, за дорогой следит краем глаза, всем существом сосредоточен на тёплой ладони.       Чан выводит обратно к асфальтированной дороге, уводит вправо, уверенно тащит по соседней улице. Шагает так быстро, что Чонин пару раз запинается. Домой к Бану они попадают через заднюю дверь.       — Стой тут, — выдаёт сразу, как оказываются в доме и Чонин безмолвно замирает.       После оглушающего дождя тишина будто непробиваемая стена. Тело сотрясает мелкая дрожь, Чонин терпеливо выравнивает дыхание, прислушивается к копошащемуся в отдалении Чану.       С чёрного дождевика, брошенного у порога, уже натекла лужа. Ян разглядывает, как капли скатываются вниз, запоздало замечая, что под его ногами лужа не меньше. Старший возвращается с большим полотенцем в одной руке и с тёмной одеждой в другой.       — Снимай обувь, ванна знаешь где. Это полотенце. Это одежда, должна подойти, свою закинешь в бачок. Буду на кухне и телефон отдай, на зарядку поставлю.       Чонин послушно вручает телефон, развязывает шнурки, недовольно разглядывая носки, набитые сырым песком. Чан в спину подгоняет лёгким толчком, скрываясь на кухне.       Ян до ванны доходит как можно аккуратнее, старательно делает шаги побольше, чтобы оставить меньше мокрых следов. Сосредотачивается настолько, что с дверью встречается носом. Глухой стук срабатывает отрезвляюще и, прежде чем Чан сунется проверять, запирает за собой дверь.       Сердце разгоняется, из-за чего кровь приливает к щекам и шее. Стянув одежду, младший встаёт под тёплую воду, упирается взглядом в белую плитку. В голове ни единой мысли — совсем пусто. Нервная система выдохлась и теперь готовит силы для следующего удара.       При взгляде на раковину сердце сжимается. В тот день, когда Чонин впервые встретил Чана, они старательно пытались вытравить с джинс зелёные пятна. Сегодня он, вероятно, последний раз в этом доме.       Чан уезжает.       Стук в дверь заставлять вздрогнуть, выдёргивает из болезненных воспоминаний так кстати.       — Чай будешь? — интересуется Бан. — Только у меня сахар закончился.       — Буду, — на выдохе отзывается младший, выключая воду.       Футболка оказывается маловата в плечах. Скинув мокрую одежду в бак, Чонин неохотно выползает. Кухня залита жёлтым светом, занавески плотно задёрнуты, а Чан возится у плиты.       — Сынмин звонил. Я сказал, ты в ванной.       — И он ничего не спросил?       — Многозначительно хмыкнул, пообещал перезвонить и сбросил.       В свете происходящего откормленная дорамами фантазия Сынмина разгон наверняка взяла нешуточный. Ян чуть улыбается, но сердце продолжает отбивать тревожный ритм.       — От кого прячемся?       — Мы же у Чанбина, — напоминает Чан.       Чонину остаётся только кивнуть, уткнуться взглядом в угол и лишний раз не задумываться.       На столе появляются две кружки, чай в них терпкий, из-за чего нос покалывает. Посередине вырастает сковорода, в ней яичница с наспех порезанными помидорами и беконом.       — Всё, что нашёл в холодильнике, — извиняется старший.       — Спасибо, — неловко благодарит Чонин.       Накалывает на вилку кусочек, демонстративно отпивает чай, рот вяжет горечью. Ситуация донельзя нелепая и бессмысленная.       — Ты так вырасти пытаешься?       — Чего?       — Мне в детстве рассказывали, что если гулять под дождём, то обязательно подрастёшь на несколько сантиметров.       Чонин с ответом теряется. Не понимает, как Чан может говорить о ерунде с такой лёгкостью, когда уже послезавтра окажется в другой стране. Словно уехать совсем ничего не значит.       — А ты на улице откуда взялся?       — Тебя искал, — пожимает плечами Бан.       Младший округляет глаза, замирает с вилкой у рта, осторожно спрашивает:       — Зачем?       Чан снова пожимает плечами.       — Я ведь соврал, что ты у Чанбина.       — А если бы не нашёл?       — Но ведь нашёл.       — Ты странный, — подводит итог Ян.       — Может быть и так, — соглашается Чан с лёгкой улыбкой на губах.       Чай Чонин так и не осиливает, с каждым глотком желудок противится всё больше. Заряженный телефон изредка мигает уведомлениями на главном экране. А дождь постепенно стихает.       — Наверное, мне лучше вернуться.       — Чонин, — окликает старший, подскакивая с места. Его взгляд направлен на кружки в раковине, руки спрятаны за спиной. — Я возвращаюсь домой. В Австралию.       Ян впервые за долгое время рад, что их взгляды не пересекаются.       — Знаю. Сынмин сказал ещё в начале июня.       — Прости, — кивает Чан, нервно облизывая губы.       Чонин усмешку не сдерживает, позволяет ей вырваться, осесть в воздухе немым осуждением. Чан вздрагивает, как от удара.       — За что?       — Это не то, что хочешь слышать от третьих лиц. Я бы не хотел.       — Тогда почему не сказал? Я думал об этом всё это время, но так и не нашёл ответа. Ты рассказал Сынмину, которого знаешь меньше месяца. Рассказал друзьям, с которыми уже не общаешься. Даже до моих родителей долетели слухи.       — Не знаю, — бормочет Чан, и Чонин срывается.       Задирает голову к потолку, смаргивает приближающиеся слёзы, через плотно сжатые губы не выходит и намёка на звук. Нутро разрывает горечью и обидой: на Чана, молчанием обесценившего дружбу; на Сынмина, решившего разболтать чужую тайну; на себя, поверившего в исключительно положительный исход.       — Неужели я значу так мало? — шепчет Ян. — Верно, мы не общались в детстве. И последние два года тоже засчитываются с натяжкой. Но когда ты вернулся: восемнадцатилетний, отвыкший от рамок и правил, я находился рядом. Даже когда ты нашёл друзей, когда наши интересы перестали пересекаться, я не уходил. Разве это время ничего не значит?       — Это не так.       — Тогда почему ничего не сказал?       — Я думал, тебе наплевать. Уехал в Сеул, оборвав связи, а когда приезжал, смотрел будто сквозь меня. Моя вина, что мы мало времени проводили вместе, но ты буквально вёл себя так, будто не желаешь видеться.       — И ты принял это как само собой разумеющееся?       — Что ещё оставалось делать? — вскипает Чан. Встречает взгляд, наполненный болью, и тут же остывает. — Ты меня специально избегал.       — Спросить. Ты мог спросить, хён.       — А ты бы ответил?       Чонин поджимает губы, ведь ответ получится до обидного честный: нет.       Даже сейчас, когда внутренности пожирает осознание окончательной потери, он не готов пытаться признаться ещё раз. Особенно теперь, когда всё кажется настолько бессмысленным.       — Я не хочу прощаться вот так, — качает головой Бан. — Мне жаль, что я опять поступил как идиот: нужно было рассказать о возвращении ещё в начале лета. Прости, что из-за моих попыток угодить окружающим, ты остался один. Вместо того чтобы думать, следовало спросить.       До Чонина медленно добирается смысл услышанного.       — Ты действительно не догадываешься? Не понимаешь, почему я себя так веду?       Между ними расстояние в пару шагов, несколько лет дружбы и одно большое недопонимание, решающееся банальным диалогом. Из-за этого страдания кажутся крошечными, по-детски глупыми и такими беспочвенными.       — Помнишь вечер, когда я позвал на пляж? Ты почему-то решил, что я собираюсь так попрощаться. Недовольный, что опоздаешь на фильм с друзьями, вечно копался в телефоне. — Бан нахмурившись, кивает. — На самом деле, я тогда признаться хотел. Подумал: неважно, что скажешь в ответ — так лучше, чем уезжать молча. Даже речь подготовил.       У Чана на лице ходят желваки, в глазах плещется страх и чем дольше Ян молчит, тем глубже становится складка между бровей. Действительно не догадывался.       — Я…       — Не знал, — дополняет Чонин с улыбкой.       — Почему не сказал потом?       — По той же самой причине молчал и ты. Думал, что тебе до меня давным-давно нет дела. Во время учёбы удавалось отвлечься, а как приезжал, всё возвращалось. Ты в тот вечер сказал, что я — эгоист, пытающийся заполучить всё твоё внимание. Разве теперь мои слова не кажутся попыткой задержать рядом с собой?       Чан ошарашено моргает, опускается обратно на стул, подбитый признанием. Прокручивает в голове взгляды и прикосновения, высчитывает дни, в которые мог хоть что-то заподозрить, но не сумел. Не захотел.       Чонин результатом откровения любуются не скрывая. Он заслужил эту реакцию ещё в девятнадцать. Бан борется с собственными мыслями и теперь так же тонет в вопросах. Горький привкус на губах заставляет заговорить.       — Как давно?       Вопрос с подвохом и младший это знает, но больше лгать не намерен.       — Сам не знаю. Наверное, когда ты вернулся.       Неоправданно давно.       Старший упирается сверкающим взглядом в лицо. Изучает и препарирует: старательно выискивает среди слабой улыбки и таких же искрящихся глаз намёк на шутку или издёвку. Ничего не находит. Заламывает пальцы, скрещивая их у подбородка.       — Прости, — доносится глухое с его стороны. — Я всегда воспринимал тебя как друга. Ты напоминаешь мне о младшем брате, да и разве…       — Да и разве может у нас что-то получиться, особенно теперь.       Ответ, который Чонин заслужил услышать ещё в девятнадцать.       — Чонин.       — Не надо, — просит младший, разворачиваясь в сторону прихожей, — ты ведь не собираешься оправдываться за то, что у тебя нет ко мне чувств? Я уже тогда не ждал положительного ответа.       Чонин чуть морщится, когда прикасается к насквозь мокрым кедам, даже шнурки едва успели высохнуть. Ноги моментально замерзают и вновь развернувшись к Чану, младший искренне улыбается.       — Но позволь мне на секундочку побыть эгоистом, ладно?       Ян открывается для объятий, Бан неуверенно кивает, делает несколько шагов вперёд. Позволяет уткнуться в плечо. Прижимает поближе, когда младший пытается неумело скрыть всхлип.       — Первый и последний раз, — шепчет Чонин. Обнимать того, кто знает о настоящих чувствах, излечивает. Даже если в дальнейшем сердце раскрошится в труху. — Я люблю тебя, хён. Спасибо, что когда-то надумал вернуться в этот город.