Впусти в свой дом

Если закрыть глаза на никому не нужные даты, то Нил родился зимой в начале 1209 в Жмудском старостве в семье князя. Точнее, родился Нафанаил, рыжий голубоглазый младенец. Его мать была из крупного купеческого рода, что лежал на юго-западе староства у самого Балтийского моря, оттого связать себя с ними хотели многие, но прочие проигрывают, когда к соперничеству присоединяется сам князь, вот семья и выдала Марию замуж за самого завидного жениха. И это было хуже, чем что-либо еще. На момент появления на свет Нафанаила, Мария уже родила двоих детей, и ни один не дожил до пяти лет, притом девочка не прожила и пары часов, когда разъяренный отец ворвался к новорожденной, а мальчика князь случайно убил на третий год, когда тот показался ему больно хилым. Нафанаил был третьим, и мать поклялась себе, защитить его во что бы то ни стало. Возможно, то были старания матери, возможно, отец понимал, что не может продолжать убивать своих детей, возможно помог и новгородско-псковский поход, благодаря которому князь покинул дом, оставив годовалого ребенка на год, а потом просто забыл про него, но мальчик дожил до четырех лет почти невредимым. И жил бы он и дальше, если бы все, кто знал или видел его, непременно не поздравляли отца со здоровеньким наследником, полагая, что отец должен переживать о сыне, после смертей предыдущих детей. Люди же не ведали, чье лицо было у их смерти. Так, его четырехлетие и стало началом кошмара. Князь решил, учить сына быть наследником: война, политика, сражения, финансы, пытки, религия. Ребенок учился, и отец, хоть и не был доволен, лишь наказывал его за ошибки, продолжая вбивать в голову ребенка всё, что знал сам. В пять лет Нафанаил впервые получил от отца порез, оправляться от которого ему приходилось долгие месяцы под присмотром знахарей, пока отец вел своих ратников в поход. Вероятно, своеобразное прощание было вызвано протестами княгини, когда князь раздумывал, брать ли сына воевать. В шесть, когда пленный умер от пыток раньше, чем князь успел добыть информацию, Нафанаил получил себе на грудь клеймо преступника, которое попалось взбешенному отцу под руку. Сам отец потом кривился всякий раз, когда видел красные вздутые буквы idk, испытывая отвращение к тому, что его наследник носит на груди подобное убожество. В семь, отец, долгий год созерцавший уродливые и унизительные буквы, выжженные на коже сына, решил избавиться от них насовсем, и на этот раз ожег приобрел форму вставшего на дыбы медведя в ошейнике — герба их земель. Ребенок даже считал бы смешным то, как на медведе выступили те самые буквы, если бы не были свежи в его воспоминаниях болезненные крики от слезающей кожи. В восемь Нафанаил отправился с отцом в очередной новгородско-псковский поход, и непонятно было, хотел ли князь, чтобы ребенок умер в этом походе, или пытался научить войне. В девять Мария вновь забеременела, а в десять родился мертвый ребенок, и князь лишь чудом не убил кого-то из членов своей семьи. Как только княгиня отошла от родов, она схватила сына и сбежала с ним прочь из староства. Абрам — а стоило им достичь христианских государств, Нафанаил сменил имя на Абрама — надеялся, что сможет начать дышать, но зря он полагал, что отец оставит их в покое. Как он узнает уже многим позднее, отец хотел отдать Абрама заложником Тевтонскому ордену, что развязывал тогда войну дабы крестить еретические земли, а, когда Мария забеременела, понял, что сможет воспитать и другого наследника. Он и так был зол, что младенец был мертворожденным, и Мария нарушила его планы, но когда сын и жена сбежали, он не собирался прощать им подобных вольностей. За беглецами гонялись долго, потому как они прятались везде, не гнушаясь грязных деревенских изб и городских сточных улиц. Беглецы быстро учились, и спустя пару месяцев знали, как быстро слухи про них разлетятся по маленькой деревушке или по округе, и как затеряться в городе, благо, многие бежали в города, и бедная портниха или прачка с сыном не привлекала лишнего внимания. Тем временем верные воины князя делали всё, чтобы вернуть их самих или их головы, и прятки растянулись на долгие годы. Хотя, ничто не вечно, их бегство длилось шесть лет, пока мать мальчика не была убита. Абрам знал, что стоит ее телу попасть в руки отца, оно будет вывешено на воротах, потому он провел, как умел, обряд, сжёг тело, закопал черные кости, где смог, не найдя курган, и продолжил свой путь. Один он скрывался ещё 3 года пока на границе его не настигли и не приволокли в отчий дом. В те несколько недель, что чудом он мог дышать, не захлебываясь в своей крови, под мрачными сводами его некогда дома, Нафанаил срывал голос от криков и проклятий, всё его и без того искалеченное тело покрыли порезы, ожоги и его собственная кровь, наверное, покрывшая даже свод его холодной сырой темницы. Как в бреду он помнил, что его лишили пальцев, и он завидовал матери и молил всех богов, каких знал, лишь бы он умер сейчас, лишь бы ощущать всю эту боль на секунду меньше. И боги оказались глухи к его мольбам, потому что он умер лишь после того как его отец отрубил его руки и ноги и оставил истекать кровью. Нафанаил умер в 19 лет. *** Возможно, отец оставил его тело в подвале на ночь. Или на день. Грань между днём и ночью стёрлась слишком давно, чтобы он мог понять такую мелочь. Его руки не были скованы. Ему не было холодно. Он хотел есть и пить, но в остальном всё было хорошо. Не было боли, преследовавшей его последние… сколько? Он медленно поднялся и подошёл к решеткам. Он всё ещё был заперт. Крошечное помещение, в котором он проснулся, сохранило следы недавних пыток: повсюду были мокрые пятна крови, хотя цвет в этой сырости и темноте внешне различить было невозможно, запах выдавал их происхождение, ржавые цепи валялись по углам, оставить свои инструменты в камере отец бы не захотел, потому остались только кандалы и цепи. В кандалы были закованы отрубленные конечности, но их вид был встречен лишь усталым безразличием. Он попытался открыть клетку, может потому что инстинкт, вбитый матерью, шептал бежать, а может потому что он хотел ощутить, что ещё способен двигаться. Вскрыть замок не вышло, да и чем, когда в наличии только дрожащие руки. Но сорвать дверные петли получилось на удивление просто. Иронично, если они проржавели из-за его крови, пролитой на них. Первый шаг в коридор не принес ничего, оставляя его наедине с леденящей пустотой. Отец всегда хранил пару недавно использованных ножей в коридорах между камерами. Говорил, что так приятнее рушить слабую надежду на спасение, разрезая заключённых тем, что они видели, и на что рассчитывали в случае побега. Шутка в том, что он не рассчитывал. Даже не предполагал шанс спасения, смирившись со смертью в миг, когда встретился взглядом с парой холодных голубых глаз, неотличимых от его собственных. Абрам снял один такой нож. Ощущать холодную рукоять было небывало спокойно. Интересно, сроднился ли он с ножом после всех истязаний или потому что видел в нем защиту? У лестницы кто-то стоял в дозоре. Абрам даже не посмотрел в лицо застигнутого врасплох человека, когда перерезал ему горло. Нож был не слишком удобным для убийств — убивать он учился мечом, нож всегда играл другую роль — но между огромной алебардой, с металлическим звоном выскользнувшей из обмякших рук стражника на пол, и ножом, он без сомнений выбрал бы нож. Кровь брызнула из раны и побежала по шее на пол. Сейчас появится ещё одна мокрая лужа, прямо как та в его камере. Кровь неравномерным ручьем вытекала из пореза, пока мужчина дёргался в предсмертных конвульсиях, и Абрам не мог оторвать от его шеи взгляд. Он был голоден, он хотел пить, он наклонился к ещё живому человеку и припал губами к порезу, втягивая алую жидкость. Знакомый вкус сперва ожег язык, но стоило вспомнить, что сейчас кровь не принадлежит ему самому, он сделал жадный глоток, затем ещё один, и оторвался только когда тело уже не шевелилось. Тяжелое дыхание вырвалось из груди, и он был уверен, что забыл, как дышать, пока пытался насытиться. Тыльная сторона руки дергано пыталась вытереть губы, пока открытый рот жадно хватал воздух. Он резко вздрогнул и отдернул руку, когда его собственный клык поцарапал кожу на тыльной стороне ладони. Глаза спустились к порезу на руке, и округлились, пока кожа плавно стягивалась, словно отрицала саму возможность быть раненой. Пальцы метнулись к зубам и наткнулись на клыки длинные, как у хищников, и острые, словно лезвие. Он снова вздрогнул, только сейчас вспоминая, что рук и ног у него быть не должно, что за решеткой были разбросаны его собственные конечности, что он только что выпил человеческую кровь и что это его насытило. Он понятия не имел, что с ним стало, но был уверен, что теперь мертв и обращён в нежить. Что ожидаемо. С его то жизнью. Подходит ли он под невинно убиенных? Вероятно. Или под некрещеных? Если христиане действительно верят в правильного бога, то по их территориям давно должны одни мертвецы бегать. То, что он назывался христианским именем и иногда носил деревянный крестик, не делало его крещеным. Он словно в один миг проснулся, внезапно понимая, что надо бежать, спасибо матери, ноги, недавно отказывавшиеся следовать инструкциям, понесли его прочь. Как он выбрался из крепости, а потом и из города незамеченным, знали только боги. Пару лет он привыкал к своему телу. Жил, как и раньше: нигде не задерживаясь, ни с кем не сближаясь, никому не веря, — хотя отец его больше не искал, вероятно решив, что кто-то из его недоброжелателей выкрал тело. Спустя три года таких скитаний он наткнулся на ещё одного мертвеца, который подобрал его, сперва насильно не позволяя уйти, ссылаясь на какие-то правила, но, когда с Абрамом начали делиться знаниями о таких как он сам, тот остался добровольно. За год, проведенный вместе, научился он многому, а когда ещё год спустя он вернулся за отцом, убить того не было сложно. Ещё сто лет со смерти отца он жил как в бегах, то ища, то убегая, то теряясь. В 1346 он встретил Агату. Эта девушка вырвала его из вечного круга, внутри которого он бегал, так как больше ничего не умел. Она показала, что можно остановиться и посмотреть вокруг, что мир не существует, но живёт, что он тоже может жить. И Натаниэль начал жить. Глупый, он слишком боялся тогда остаться с ней, или рассказать ей о себе, или просто позвать с собой, а через пару лет он услышал, что по тому городу прошла чума, и ее жизнь унесла черная смерть вместе с тысячами жизней горожан. Тогда он решил, что если и будет жить, то только так, как сам хочет. И если захочет остаться, то уйти его не заставит ничто. Теперь он смотрел на мир, он говорил с людьми, он пытался наслаждаться, и учился признавать красоту мира. В следующий раз он захотел остаться в 1512. И он остался с ними на долгие 58 лет в том огромном древнем замке. А потом они разошлись, потому что хотели, потому что 58 лет не просто звук и потому что время в их замке теперь текло будто тягучий густой мед, который больше не приносит сладость, лишь выворачивает наизнанку. Долгие десятилетия он отплевывался от навязчивого приторного привкуса во рту всякий раз, когда судьба знакомила его с людьми. В 1589 судьба познакомила его с Реджинальдом и они вместе сбежали в новый свет, когда родители Реджа нашли ему невесту. Юноша стал первым человеком, которому Натаниэль рассказал о себе, и его приняли таким, какой он есть, и он остался, на этот раз до конца, до того момента, когда Редж перестал дышать ночью и Натаниэль сжёг его тело, как сделал с матерью, но в этот раз вместо бушующего всепоглощающего горя он ощущал тихое грустное счастье. Прах он похоронил среди деревьев недалеко от их дома в горах. Ещё несколько декад он скитался по Америке, но в итоге вернулся на родные земли, загоревшись идеей разыскать потомков. Удивительно, но семья его матери осталась семьёй. Они несколько раз меняли фамилии и страны, но в итоге обосновались в Англии с фамилией Хэтфорд. Натаниэль долго к ним притирался, узнавал их, знакомился, пока однажды не напился и рассказал всё главе рода. Вспоминая ту ситуацию, Нат уже долгое время был близким другом главы рода Бернарда Хэтфорда, но в семью его никто принимать не собирался, даже через брак, не то что просто так. А внутри семьи — Натаниэль точно знал — дела велись совсем не так, как казалось снаружи. Если Бернард и подозревал его в чем-то, то подозревать не хотел, а хотел верить, потому и предложил выпить. Когда Натаниэль сказал, что алкоголь его почти не берёт, это было принято как личный вызов, и тем же вечером ему выкатили бочку самого крепкого, что смогли найти в городе. И Нат её выпил, бессмертный идиот. После той ночи его приняли в семью, он узнал, какую торговлю вели Хэтфорды пока город спал, и этот дом стал единственным, в который Натаниэль возвращался. Причем первый раз вернуться пришлось буквально через пару лет, когда в 1640 в Англии началась революция, и так его эти 20 лет достали, что он еще полвека потом близко к политике или войнам не приближался, а потом буквально игнорировал любые вооруженные конфликты, обходя фронт стороной. Так продолжалось до 1775, когда в Америке началась война за независимость. Томаса — Господи, Нат так обожал ее полное имя и так ненавидел, что ей приходится притворяться Томом — была невероятной женщиной, которая воевала за свою страну. Он просто не мог не влюбиться в ее силу, он пошел за ней, в 1776 вместе с ней прочёл декларацию независимости США, а в 87 — конституцию, но уже один. Следующая сотня лет пролетела, будто крутясь в бешеной карусели: войны и революции настолько поглотили Европу, что Натаниэль сбежал в Азию, хотя и там к середине 19 века вспыхнули костры восстаний. Так к 1880 он обогнул планету и снова вернулся в Европу, встретив в Генуе Клэр — хотя на тот момент она была Катериной. Девушка — хотя называли ее старухой — была вполне знаменита, не в лучшем смысле этого слова, и Нату стало любопытно. Кто бы мог подумать, что встретиться с ней окажется чем-то невыполнимым. Нат уже было опустил руки, собираясь покинуть город, подстроив свою смерть, как он делал, когда общался с некоторыми людьми слишком близко. Он никак не ожидал, что кладбище их сведет. Они настолько удивительно сошлись характерами, что Нат таскался с ней и через год после обращения, и через три, и через десять, и двадцать. Разойтись решили только в первую мировую, когда Нат привычно полез на фронт, а Клэр стало интересно, что происходит внутри Германии. Потом дико возбужденный Нат полез в Россию. А как он мог пропустить такое? Правда из СССР его выставили ну слишком быстро, возможно следовало бы порадоваться: никто не принял его за иностранного агента, и его не стали пытать или еще что, но это же так обидно, он так и не увидел самое интересное. От обиды он вернулся в США и попал в разгар сухого закона и расцвет мафии. Пропустить такое он просто не мог, тем более узкий круг людей крайне ценил вампиров в своих рядах. Вот тогда было по-настоящему весело. Придумывать и воплощать самые невероятные и безумные планы алкогольной и не только контрабанды, кто бы мог подумать, что он настолько втянется в эти игры. Всё изменилось в 1938, когда Нат встретил Рондела. Через полгода Рон вернулся на родину — во Францию к своей молодой жене и дочери, и Нат, влюбленный по уши, последовал за ним. А через несколько месяцев началась война, и Рон ушел на фронт, оставив свою беременную жену Орли и двухлетнюю дочь Флер, и Натаниэль опять пошел следом. Их обоих раздражало французское правительство, которое будто считало войну чужой проблемой и почти год держало свою армию в стороне, хотя Нат в тайне радовался, что его друг остается в стороне от опасности. В 1940 это перестало быть чужой проблемой. Нат и Рон везде были рядом, первый не мог позволить себе потерять этого человека, сколь бы безответны ни были его чувства, второй испытывал схожие чувства к своему ближайшему другу, последовавшему за ним в самое пекло войны. Так они не раз спасали друг друга, прикрывая и вытягивая из-под обстрелов, и отступали вместе с армией, пока страна сдавалась врагу. Нат смог через не самых законопослушных знакомых вывезти в США Орли, Флер и годовалого Кайла, пока до них не успела дотянуться линия фронта, и Рон плакал, непрестанно шепча слова благодарности, когда армия проходила через их городок, оставляя его фашистам. Еще через неделю был оставлен Париж, а через месяц с небольшим с начала активных военных действий Франция была оккупирована и капитулировала перед Германией. Рон проклял Петена, весь возглавляемый им парламент, и, поддавшись уговорам Натаниэля направился в Лондон, а вскоре вступил в «свободную Францию», продолжая свою борьбу. Война длилась еще пять лет, и они не покидали друг друга, перемещаясь по линиям фронта, и рискуя собой. Только через четыре года они снова вернулись во Францию, а еще через год Рон наконец увидел свою семью, вернувшуюся в свой возвращенный дом. Нат уже и не вспомнит, когда за эти долгие шесть лет Рон узнал о его секрете, знал только, что тот продолжал спасать его от пуль и прикрывать спину. Но ему все равно пришлось уйти, хотя все в доме считали его семьей, ощущение предательства из-за собственных чувств к другу не позволило ему остаться. Они встречались раз в пять-десять лет, каждый раз в новом городе, Нат дал его семье контакты Хэтфордов на крайний случай, ведь напрямую с ним, меняющим адреса как перчатки, связаться было проблематично. В 1974 он впервые вернулся в дом семьи Рона и пообещал тому, что поможет его семье, если они с ним свяжутся, а через пару недель стоял у могилы с надписью «Рондел Берри 1916-1974», кидая первую горсть земли. Еще через пять лет он побывал на похоронах Орли. В 1976 появилось экси, а через 3 года Нат познакомился с Кейли Дей и начал играть. Потом было еще шесть имен, последнее из которых — Нил Джостен. *** Нил понятия не имел, сколько они уже сидели на крыше. Последняя сигарета Миньярда истлела еще на 16 веке, а прерываться ради такой бессмысленной вещи как никотин никто не собирался. Нил не смотрел на своего слушателя, не решаясь оторвать глаз от синевато-серого неба, которое больше никогда не чернеет в огнях городов, а Эндрю его не перебивал, и Нил надеялся, что его карие глаза следят за каждым движением Джостена. Потому, когда повествование затухло, осталась только тишина, поглотившая их уже давно, но только сейчас проявившая себя. Может, именно из-за нее Нил никак не мог произнести ни звука, шевеля губами, которые всё пытались подобрать слова. Может, слова кончились, когда первый человек узнал всё его прошлое — ну, почти всё, учитывая сколько лет он опустил. — Пожалуй, это весь краткий пересказ, который я могу предложить, — сказал Джостен, потому что это нужно было озвучить. Его глаза наконец оторвались от грязного небосвода, обращая свой взгляд на Эндрю, и встретились с темными омутами блондина, — Всё сверх ключевых вех должно быть справедливо выменяно. Скажем, всё вышесказанное было извинением за некоторые недомолвки в прошлых раундах, — Нил улыбнулся, как умеет только он, и разорвал купол тишины, покидая их странно уютный край крыши. — Мне пора, Сет ждет меня наверно уже несколько часов, — он специально не спешил открывать дверь, но его никто не окликнул, и Нил ушел, бросив короткое, — не замерзни. Сет действительно ждал его уже несколько часов. Четыре, если быть точным. Мэтт ушел спать к Дэн, поэтому нападающий в одиночестве развалился на диване, равнодушно пялясь в телевизор, где крутили какой-то плохой фильм. Открывшаяся перед Нилом дверь в комнату нисколько его не смутила, он только лениво повернул голову, глядя на Джостена. Если бы не понимание, что сонным Сет теперь в принципе не мог быть, Нил бы решил, что Гордон, как хороший отец, дожидающийся возвращения загулявшей дочери, вроде и собирался ругаться, но теперь, когда его беда вернулась целая и невредимая, хотел только спать. Хотя была в этом сравнении еще одна несостыковка: в загул они уходят сейчас. 4 утра? Самое время для бара, что Джостен и начал реализовывать. — Мы сваливаем, — в деталях поведал о планах на это чудесное утро рыжий. Если Гордон и собирался огрызнуться — а, судя по открывшемуся рту, он собирался — он только заебанно выдохнул, пробежался по Джостену взглядом, еще раз выдохнул и абсолютно монотонно послал его на хуй. *** Сколько раз Нил говорил, что его машина прекрасна? Так вот, оказалось, не всегда. Все зависит от конечной цели. Например, эта поездка до бара, где их ждали вампиры города. Конечно, кто пропустит такое событие. Хотя даже учитывая неординарность ситуации — не каждый день люди случайно обращаются — жизнь у всех была своя, и вряд ли их действительно ждали бы полночи. Именно поэтому он расслабленно доехал на своей очень быстрой машине по пустым улицам до нужного здания, припарковался напротив вывески и оценивающе вылупился на Гордона. Сет хорошо держался, учитывая, что ещё чуть больше суток назад он "пережил" свою смерть, если то, что с ним случилось можно так назвать. Нил в принципе не видел его достаточно спокойным, чтобы сейчас не удивляться подобным переменам. Был ещё шанс, что это пришла та самая апатия. А что вы хотели, когда сегодня столько случилось, жизнь — опять же, если то, что с ним сейчас происходит, можно так назвать — разрушилась за 24 часа и никогда не будет прежней. Ещё и это бесконечное сегодня. Нил неплохо запомнил то ощущение, когда твой день превращается в одну бесконечную сплошную, и счастливое завтра никогда не наступит. Правда для Нила это началось ещё когда он был жив, тем не менее сон служил той разграничительной линией, финишем, обнуляющем все отвратительные мелочи жизни, временным покоем. Для Гордона этот финиш внезапно стал недосягаем, поэтому апатия была вполне объяснимым следствием. Еще Нил не мог не рассмотреть варианты с наркотиками или какими-нибудь таблетками, которые резко перестали действовать на изменившийся организм, но решил не делать поспешных выводов раньше времени. У них теперь есть минимум пара лет, чтобы узнать друг о друге всё. Взгляд рыжего переместился на бар, который и являлся их пунктом назначения, ведь эти дурацкие вампирские традиции велели представить новообращённых обществу. Господи, в каком веке он уже живёт, но всё ещё соблюдает законы, которым веков 6-7. Что поделаешь, если любопытство из человеческой природы стереть не могут ни века, ни смерть, приходится подстраиваться. Нил этого, конечно, не планировал, однако, если бы к их то ли позднему, то ли уже раннему визиту в баре было пусто, он был бы вполне рад. Но судьба — а иногда и Клэр — такая вредная старуха, никогда не прислушивается к его желаниям. Обнадеживающее «закрыто» на двери развеселило Джостена лишь на пару секунд, пока следом он не услышал гул голосов, исходящих изнутри. — Сейчас познакомишься с бесполезными бессмертными придурками, у которых в жизни развлечений нет кроме обсуждения других придурков, у которых побольше интересного происходит, — проворчал Джостен, вызывая недоумение на лице Гордона. Из-за двери раздались приглушённые проклятья, и Нил понял, что их обнаружили. Отступать некуда, хотя они и изначально отступить куда-то не могли, потому оставалось только бесстрашно ступить в "Царство смерти" и встретить грудью ожидающее там безумие. О, да. Безумие. Начать стоит с того, что дверь открылась отнюдь не сама, Грегори — Господи, кто выбирает себе подобное имя в 21 веке в крупном городе Америки — отработанным годами движением открыл дверь, выполняя роль швейцара, и в момент внутри помещения повисла гробовая тишина. Пара шагов — новоприбывшие ступили в обитель, и перед ними открылась картина: полный бар, сидящих идеально ровно людей, стеклянными глазами смотрящих ровно перед собой. Сет нервно замялся у входа, не решаясь глубже погрузиться в непонятно-недоброжелательное помещение. Он вероятно никогда не встречался с подобным проявлением враждебности: нефизическим и молчаливым. Дверь, звякнув колокольчиками, закрылась, и все головы моментально повернулись в направлении вошедших. Пока Нил запоминал эту комичную картину и ее участников, чтобы припоминать им это ближайшие 5 лет, Сет чуть вздрогнул и замер перед ним, делая то же самое, но настороженно. Возможно, Гордон бы как обычно начал свою активноатакующую оборону, но обстоятельства слегка противоречили подобной реакции и сбивали с толку. Тем более, мало ли что может прийти в голову вековым вампирам, вот, устроили перформанс в баре, например. У самой барной стойки кто-то зашевелился, и в бездвижном помещении это привлекло всё внимание. Клэр изящно соскользнула со стула — а сколько ворчаний про старость и немощность — и процокала к Сету, застыв в сантиметрах от него и глядя в самую душу. — Готов ли ты отдать себя служению лорду? — прозвучало из уст Клэр, и в момент время застыло, Гордон резко обернулся, целиком являя огромный вопрос, но Нил смотрел на него с тем же выжидающим холодным безразличием, отрезая пути отступления. Ситуация внезапно стала серьезной, и Джостен сосредоточился на новообращённом, от ответа которого зависело абсолютно всё. Взгляд Гордона от удивлённого превратился в вопрошающий, а затем, когда Нил никак не отреагировал — умоляющим. — Готов ли ты отдать себя служению лорду? — повторил каждый сидящий в помещении, и рокот синхронных голосов сотряс пространство. Сет вздрогнул и напрягся всем телом, оглядываясь вокруг. — Нет, — выдавил он, явно готовый к драке, пока остальные сохраняли тишину. Грохот. Весь бар поднялся, звонко отодвигая стулья, и Сет бросился к выходу через Нила. Секунда, и его окружали несколько десятков вампиров, пока Клэр, положив руку ему на грудь произносила слова на латыни. Гордон рванулся было, но его держали за руки. — Джостен, блять! — Выкрикнул он, и тут по бару разлился смех. Нил, стоявший в первом ряду, согнулся пополам, умирая от наконец вырвавшегося приступа. Помещение вновь замерло, а потом недовольно фыркнула Клэр, и расползлось всеобщее ворчание, вроде: "а ведь так хорошо начали" или " на самом интересном". Нил всё продолжал умирать, корчась на полу от смеха, а остальные стали рассаживаться обратно. — Как вам это в голову пришло, — через силу подавляя всхлипы, выдавил Нил, когда Клэр решила пинками помочь ему и замершему в недоумении Гордону сесть на места. — Всё согласно традиции, — пнула его женщина. — "Призываю духа черного петуха, чтобы благословил твой путь в посмертии"? — всхлипнул Нил, вырывая строку из латинского заклятья Клэр. — А кого я ещё должна призывать? Рыжего пожилого петуха? Он уже явился. — Какого хуя?! — не выдержал Сет, и теперь наконец-то засмеялись остальные участники шоу. — Я же говорил, бессмертные придурки, которым нечем развлечься, — в последний раз всхлипнул Нил, опускаясь на место у барной стойки. — Не надо было задерживаться на черт знает сколько часов, делая черт знает что. — Действительно, скука опасна. Сет недоверчиво опустился рядом с Джостеном. — Представься классу, новенький, — прилетело из зала, Сет злобно зыркнул, но имя свое назвал. — А дальше? — А дальше платная версия, — послал всех вопрошающих Джостен. — Да ладно тебе, это вечер знакомств, мы только знакомимся. — Я вижу, — Нил показательно повернулся к бару. — Чтобы сбежать от тебя к кому-то, знать хоть кого-нибудь ещё. — Сет — Клэр. Клэр — Сет, — осуществил необходимое знакомство Нил. — Очевидно, — проворчала старуха, вливая в себя стакан чего-то спиртного, — чуть что, сразу Клэр. Нельзя пожилой женщине расслабиться. — Сет — Ричард. Ричард — Сет. — Предлагаю начать знакомство с «Я никогда не», — Ричард влез в разговор, как только Джостен закончил представления. Ладно, знакомство, так знакомство.