Ничего серьезного

Мир — разбитая мозаика, вечная головоломка, тысячи тысяч осколков, и все не на своих местах. Мучительный разрушенный шедевр. Он подбирал разлетевшиеся фрагменты, осторожно двигал их к нужной впадинке, и вот наконец миг наслаждения: осколок попал в свою выемку, осталось лишь надавить — и он встанет в паз с отдающимся в вечности щелчком. Он собрал бы весь мир в картину исконного совершенства, но нельзя брать на себя слишком много, он не бог, и он не демон. Четыре осколка за раз, не больше. На отмытом от его красок мосту впереди стояли трое здешних служителей закона. Он зацепился взглядом за это неправильное число. — …актриса, а эта была студенткой, никого из прошлых жертв с ней не видели… — Четвертый труп, Зейн! Родители парня снимут с нас шкуру, если мы не поймаем ублюдка. Он снисходительно улыбнулся: его ловили охотники быстрее и сильнее вас, господа, вот только без толку. Но представление затянулось. Последняя четверть должна прозвучать. Сегодня, он это чувствовал. Пока не знал, не видел точно, где же верная впадина для этого алого осколка, шел следом за ней, порой вздрагивая в радостном предвкушении — кажется, вот оно!.. — но нет, не вполне, что-то не сходится. Спешить нельзя, нужно успокоиться. Терпение, вдох и выдох. Раз, два, три, четыре. Рано или поздно она сама придет на свое место. Раз, два, три… *** Прошла всего-то пара дней, а как будто они отсутствовали в городе вечность. Кейт открыла дверь, стараясь не очень греметь ключами — было рано. Вай отметила это с непонятной теплой завистью: как давно это было, то время, когда ей самой было куда по-настоящему вернуться? Но мистер Кирамман не спал. Отложив книгу, он поднялся им навстречу из кресла у окна. — Как отдохнули? Кейт подошла к нему и молча обняла. Мистер Кирамман тоже молчал, но Вай было видно его говорящие руки, крепко и мягко обнимавшие Кейт, гладившие ее по спине и мокрому от теплой уличной мороси затылку. Вай улыбнулась и отвела глаза, когда до них донесся динь-дон дверного звонка. — Я схожу, — вызвалась она, чтобы Кейт не сбежала от их с отцом беззвучного разговора, и прошагала в прихожую. — Тут живет сыщик? — спросил ее незнакомый мальчишка явно снизу и добавил опасливо и весомо, как будто пароль: — Мне сказала вдова Дэ. Кейт не выходила из гостиной, но Вай оглянулась туда с такой горячей гордостью, что хотелось засмеяться. — Что случилось? — спросила она как смогла серьезно и деловито. Мальчик двинул по носу рукавом так, что стала видна запекшаяся в ноздрях кровь. Вай готова была слушать про то, как его побили и обворовали, но он сказал другое: — Пропал мой брат. К ней вернулась настоящая серьезность. — Как тебя зовут? — Джеф. То есть брата зовут Джеф. А я Наф. — Когда Джеф пропал? — Уже пять дней прошло. — Наф посмотрел на нее с плохо скрытой виной. — Я просто… Я думал, он вернется… Кейт наверняка бы спросила, ходил ли он уже к миротворцам. — Ты его искал? — спросила Вай по-своему. — Просил кого-то помочь? — Он запретил. — Она сдвинула брови, и парень объяснил: — Мы оба подмастерья в хекстековой мастерской Талиса, и в смену Джефа пропал один новый хекстековый прибор. Я боялся, стану трепаться — мастера узнают и выгонят нас. Джеф сказал, что сам его найдет, что у него есть кое-кто на подозрении, а потом пропал. А вдова Дэ сказала, вы нашли ее добро как будто чудом… Будничная, спокойная жуть его истории закончилась этой детской и почти смешной надеждой. Вай отступила и махнула ему заходить, а сама позвала Кейт, сунув голову за дверь гостиной: — Тут по делу. В ответном взгляде Кейт светил не приедающийся и чудесный синий огонек. Кейт расспросила Нафа про подробности, шепотом ругнулась, услышав про отсутствие толковой охраны в хекстековой мастерской. — Мы приступим сегодня же, — сказала она мальчику и, закрыв за ним дверь, повернулась к Вай, радостно гордая, как ребенок. — Похоже, у нас появилась репутация. Немножко!.. Репутации следовало соответствовать, и они взялись за дело: сходили посмотреть на ограбленную мастерскую, расспросили нескольких друзей пропавшего. Явно местная Вай располагала к тому, чтобы не слать их нахрен, цепкая внимательность Кейт выхватывала из сказанного важное, и к вечеру у них накопилось достаточно исписанных блокнотных страниц, чтобы начать делать выводы. — Они сироты, и им нужны деньги… — Кейт говорила, косясь на Вай с прямо смешной уже деликатностью. — Да я бы тоже украла, не вопрос, — фыркнула она. — Но только если бы знала, кому это быстро сбагрить. И не бросила бы брата думать, в какой канаве искать мой труп. — Тогда надо проверить барыг? Кейт наклонилась над картой города, сдвинула лежавшую на Кривой дорожке картонку с солнцем. К ней и Влюбленным, заметила Вай, добавилась отмечавшая тот мост с убитой девушкой Башня. — Что с тем делом? — спросила она. — Ты что-то узнала? Кейт помедлила прежде, чем ответить. — Мне сказали, девушка на мосту была студенткой Академии, должна была встретиться там с друзьями, но погибла до того, как они успели появиться. Вай слушала со стыдным облегчением: еще одно доказательство, что это правда была незнакомка, не та. Кейт придвинула к ней горку почему-то отложенных в сторону карт: на всех было нарисовано что-то водяное. — Если предположить, что у жертв нет никакой связи, то остается только очевидное — они все что-то символизируют, — начала она. —Первый убитый — моряк с только-только пришедшего в порт корабля. Вторые — влюбленная пара без ревнивых поклонников или еще каких-то потенциально готовых на убийство знакомых. Третья — первокурсница без сомнительных связей и темного прошлого. Похоже, они все — совершенно случайные жертвы, убитые только за сходство с идеей этого маньяка. Я не знаю, что это за идея, но он как будто воображал их стихиями. Огонь — Слепой Люк с его солнцем, Артур и Кая наверняка были землей, с растущими из них цветами, та девушка, наверное, воздух: голубые волосы, мост над большой высотой... Ему осталась только вода. — Тут Кейт беспокойно сдвинула брови. — Думаешь, ерунда, просто мои домыслы? Вай понятия не имела об этом, но другое было точно: — Ты должна это делать, а не сидеть в Совете, — сказала она, улыбнувшись. — Тебе же нравится! Кейт неожиданно помрачнела, или, может, занервничала, вздохнула громко и глубоко. Потом спросила: — Если я вернусь к миротворцам, ты пойдешь со мной? Этот вопрос был настолько внезапным, что до Вай честно не дошло. — Куда? Но Кейт смотрела на нее с храбрым и грустным нетерпением, и тут она поняла. — Стать миротворцем? Да ни за что! — Вай… — Нет! — Послушай, когда грабили того парня на Часовой улице, ты избила преступников. Ты хотела их остановить. Я тоже. Но мы не исправим такое кулаками и пальбой. В рану нельзя лезть грязными руками, нужно делать это чисто, без злости и... — Я не врач. — Но ты же помогаешь. Помоги мне! Пожалуйста. — Они… — Вай вдохнула и выдохнула, молча уставилась на Кейт, потому что все ведь и так было очевидно. Кейт поняла правильно. — Я знаю, что они делали, — тихо сказала она. — Но я тоже не ждала от нижних ничего хорошего, а потом встретила тебя. У тебя есть все причины ненавидеть миротворцев, но меня ты любишь, как ты недавно сказала. Она отвела глаза смущенно и решительно разом, рука взлетела убрать прядь волос с порозовевшей щеки. Кейт краснела красиво и легко, каким-то невероятным образом не привыкшая сама к себе, как кожа нижних — к солнцу, и Вай подумала, что вот этим она бы занималась всю жизнь: заставляла Кейт краснеть. — Кто-то должен прекратить это, — решительно договорила Кейт. — Прекратить убивать идею, стреляя в людей. И не важно, в форме или нет. Диковина. Сейчас даже этого слова было мало, и Вай тряхнула головой и шумно вздохнула: — Форму я не надену. На секунду Кейт опустила взгляд, сдержала улыбку. — Придется. На присягу. Потом ходи в чем захочешь, но один раз придется соблюдать правила. Вай со смешком закатила глаза. — Ладно. Раздеться много для кого можно, а напялить такое — только для важных!.. Она привычно дразнила Кейт, и та привычно сделала вид, что не обращает внимание, просто подошла к ней и обняла. От ее волос пахло дождем. Кейт никогда не пахла духами или еще чем-то таким намеренным, как всё в этом городе, наверху и внизу. Она вообще не старалась ничего добавлять к тому, что в ней есть, была как тот ее лес или небо: что бы ни понаделали люди, им и близко не сравняться с этими равнодушными к чужим впечатлениям чудесами. Вай растерянно погладила ее по спине. Она сама еще не понимала, как теперь быть с тем, на что она подписалась. И ее ждало еще одно дело. — Я схожу вниз, — сказала она. — Попробую узнать что-нибудь про… про Паудер. — Пойти с тобой? — с готовностью предложила Кейт, и Вай чуть не в панике помотала головой. Тащить Кейт на эти поиски было буквально противоестественно. Но где ее искать, как? Бездна знает, остался ли в живых кто-то из прихвостней Силко, и даже если остался, то знают ли они про Джинкс? Спустившись вниз, Вай бестолково блуждала по улицам, где они бегали в детстве, как будто могла случайно зацепить где-то здесь ведущую на десять лет назад нитку. Город перерождался каждый день, был вроде и знакомый, и нет, рухнувшие вчера стены сегодня поднимались заново, прежние улицы рассыпались и новые вели в старые стороны, рисунки давно уже мертвых рук виднелись из-под еще не просохших свежих граффити. Вай вглядывалась в них, ища те так и не повзрослевшие рисунки, ту проклятую обезьяну… Ну зачем? Обезьяна, и новое имя, и всюду набитые на ней облака того голубого хекстекового дыма. Как будто все их ошибки вышли на парад. «Паудер давно загнулась»… Поворот за поворотом, неоновые брызги фонарей, мимо летят нарисованные чайки на стене напротив. Высокая тень загородила ее от города, и сквозь запах затхлой воды нос щекотнуло памятью о том остром табачном дыме. Вай не шла сюда намеренно, но оказалась тут. Жанна знает, каким чудом он уцелел после всех бомбежек, но уцелел, и даже в грубо выкованной трубке теплились электрические огоньки. Вай встала перед фонтаном. Это не была могила Вандера, у нижних могил нет («Ну да, мы ж типа и так под землей», фыркал Майло), но все равно надо было принести что-нибудь, и она бестолково пошарила по карманам, вытащила вдруг не пустую руку. Утиное перо из леса в ошметках раздавленных ягод. Вай осторожно опустила его на воду, улыбнулась дрожащим углом рта. Нужно было что-то принести, да, и что-то сказать, и она пробормотала: — Ты не поверишь, я вроде согласилась пойти в миротворцы. А может, и поверил бы. Сотрудничал ведь с той шерифиней. Хотя был тогда на мосту, тоже все это видел. По гладкой воде фонтана побежали круги. Цоколь статуи был весь исписан именами, десятками разных почерков и красок, людям здесь нечего было дать другому, кроме самих себя. «У тебя есть все причины ненавидеть миротворцев, но меня ты любишь». У Вандера были все те же причины, но он видел не только их. Видел, что не все верхние мрази. Не все миротворцы убийцы. На войне победителей нет. Иначе было бы слишком просто. Когда она это поняла? «Я изменилась. Но ты тоже теперь другая». Может, это она должна была понять тогда, но не успела? Не сказала? — Я знаю, что она сделала, но я люблю ее все равно. — Вай вытерла глаза и подняла лицо под взгляд статуи, заморгала от вдруг пролезших сквозь муть Серого неба закатных лучей. — Ты бы… В ушах зазвенело, как будто подкинутая монетка колотится и подскакивает на камнях. Боль разорвала голову, новая, от одного старого шрама до другого. И шаги. Гулкий стук палки по тюремным камням. Как тогда, и она снова лежит на них слишком разбитым месивом, чтобы даже понять, что случилось. Ничего… Ничего страшного. Иголки и краски жглись, сшивая ее обратно в человека. Я знаю, ты сильная. Просто ты не можешь быть сильнее всех. Но это ничего. Она почувствовала прикосновение: пальцы мягко скользят по ее щеке, руки всех ее призраков, одна сквозь одну так, что стали живыми, пахли ягодами, порохом и табаком. Уже утро, соня. Завтрак готов. Вай улыбнулась и закрыла глаза, поспать еще минуту. *** Четыре. *** — Повезло. Это слово повторялось назойливо, как комариный писк: повезло, что траектория выстрела оказалась такой, повезло, что ее быстро нашли, повезло, что убийцу спугнули… Повезло, что Кейтлин вообще узнала о случившемся: потерявший брата Наф прибежал к ней домой посреди ночи, перепугавшись, что это из-за его дела неведомый злодей взялся за следователей… — Пуля прошла от затылка до правого виска, левая сторона не пострадала, это внушает оптимизм. Внутри кровь и опухание, пришлось распилить череп, чтобы… Кейтлин хотелось зажмуриться и зажать уши, но она слушала и кивала, потому что Вай это пережила. Она стояла на коленях перед ее узкой койкой в этой нищей больнице, не решалась прикоснуться к ней, тронуть трубки и бинты. Лицо ей обтерли от крови, оно было серым, как мрамор на кладбище, а на щеке темнела смазанная полоса теней для век. След из прошлой жизни, как остается на пальцах цветочная пыльца. Вай не надо было стараться как-то выглядеть, но она подводила глаза с легкомысленным и жадным удовольствием, как дети объедаются сладостями, так густо, что после ее умываний белая раковина казалась заржавевшей. "Отстань, Кексик, хорошего много не бывает!". — Я не могу делать прогнозы, — закончил доктор, слишком молодой для своих злых морщин и усталых глаз. — Невозможно сказать, что будет с памятью, здоровьем, с поведением, если она выживет. — Ее можно перевезти наверх? — спросила Кейтлин. — Может, там… Доктор усмехнулся с пониманием и презрением. — Где, по-вашему, чаще стреляют, мисс? И где чаще разбираются с последствиями? Мы сделали все, что можно сделать. Осталось только ждать. Она ждала, как умела: делала что-то. Спустилась в Стоки по улицам, где им два года везло не умереть, искала лекарку, однажды спасшую Вай жизнь, но не нашла ничего, бестолково гонялась по давным-давно остывшим следам своих истраченных удач. Эта новая жизнь была ведь почти неотличима от старой, но ощущалась так странно, как будто проходила во сне. Прожитое действительно случалось только вечером, существовало в те минуты, которые ей разрешали занимать место в и так переполненном госпитале и она сидела рядом с Вай и рассказывала ей про все остальные часы. — Я искала, с кем встретился пропавший мальчик. Джеф, помнишь? Я сходила вниз, поговорила с местными, и я… Может, это все скучно, но ты ведь сказала, что не можешь спать в тишине. Его брата видели в баре на Антресолях, бармен сказал, он частенько появлялся. В последний раз он перебрал и его увел некто высокий и в плаще. Я поговорила со знакомым офицером, он сказал, это не первое исчезновение ребенка, и у всех пропавших ничего общего, кроме возраста. Это ничего не давало, но потом мы узнали, что пропала девочка из Пилтовера, из богатой семьи, но у нее был туберкулез. Я расспросила родных остальных пропавших — у них всех был кашель. Внизу это нормально, я знаю, и пока не исчезла девочка из верхних, это не могло быть важной связью. А теперь, похоже, это главный мотив похитителя. *** — Его видели. Того, кто в тебя стрелял. Та женщина, которая нашла тебя у фонтана, описала его, миротворцы составили фоторобот. Они ищут связь между тобой и предыдущими жертвами, допрашивали меня вместо того, чтобы искать его, тратят зря время. А я, идиотка, думала про карты, сочиняла всю эту чушь про воду и огонь, когда надо было обшаривать все городские подворотни, задерживать любого похожего на того, кто был в театре, найти и пристрелить эту тварь. И я нашла похищенных детей. Н-но не могу об этом рассказать. *** — Я обошла все улицы рядом с фонтаном, я уверена, что маньяк стрелял из-за угла дома на восточной стороне, хотя все жильцы талдычат, что никого не заметили. Со мной внизу не говорят, как с тобой. Но там была гильза. От пули, которой он ранил тебя. Она покрыта лаком, так не делает ни один пилтоверский мастер. В Академии мне сказали, что в составе лака смола какого-то ионийского дерева. Я уверена, убийца нездешний и прибыл недавно, не успел расстрелять захваченный с собой запас снарядов. Я переберу списки всех прибывших незадолго до первого убийства, в порту, в хекс-вратах. Проверю все корабли с востока. Я его найду! Только очнись, пожалуйста!.. *** — Я не хочу просыпаться по утрам. Понимаю, почему ты тоже не хочешь. *** Кейтлин очнулась, когда ее тронули за плечо. — Папа, я хочу быть одна. Она это уже говорила, не могла терпеть еще одно общее горе, еще одно сострадание. Не могла помочь другим, но защищала хотя бы отца от себя самой. — Не хочешь, — ответил Джейс. Этот голос Кейтлин давным-давно не слышала. После всех их ссор, после его тупой ярости, какую она хотела и не могла позволить себе, после того, как он превратился в эти пустые и блестящие доспехи городского героя, в наглухо промокший уголь, больше не способный греть и гореть. Но ей было плохо, и он пришел помочь, хотя не мог, как всегда. Как раньше. — Мистер Кирамман рассказал мне, что случилось. Мне так жаль, Кейт. Она грубо вытерла нос рукавом, схватилась за чайник, который не вымыла с того последнего вечера, и принялась крутить звонко брякающую крышку. Вай заваривала чай то с почти благоговейной экономией, то очертя голову так, что заварки и воды было поровну, и горький чайный аромат до сих пор висел над столом. — Ограбили одну из твоих мастерских, — бросила она. — Опять. Неужели так сложно поставить охрану? Джейс пожал плечами и ответил ей в тон: — Я предлагал тебе эту работу, если помнишь, и ты меня послала. Так что сама виновата. Кейтлин усмехнулась, но окоченевшее лицо еле дрогнуло. — Я нашла вора. Он кивнул. — Отличная работа. Отличная работа. Ее воспитали так, чтобы быть достойной этих слов, и так она жила: делала дело как могла хорошо, несмотря на все ошибки и неудачи. Да весь город так жил, не повзрослел даже после двух лет кровавой бани: всегда есть проклятые три процента успеха, и ты их получишь, если не остановишься. Так давай, действуй, не останавливайся! Надейся! Чтобы из ран текла кровь, сердце должно биться. — Это все, что у меня есть, — пробормотала Кейтлин. Чайник жалобно дребезжал у нее в руках. — Работа. Но я всегда опаздываю. Не могу защитить даже близких. Тогда зачем? Зачем это все? Она подняла на Джейса взгляд и запоздало увидела, что била по его больным местам, топталась по следам и синякам его собственных мыслей. И она бы ударила его по-настоящему, если бы он стал спорить, если бы ответил хоть что-нибудь, потому что ответа не существует и смысл каждой счастливой секунды только в том, чтобы после нее было больнее. Но Джейс не стал. — Совет хочет тебя видеть, — сказал он. — Зачем? Я ничего не нарушила. — Они хотят, чтобы ты вернулась. К миротворцам. Трудно было не заметить, что ты одна справляешься лучше их всех. Если бы у нее были официальные полномочия, она могла бы приказать закрыть порт и врата, досматривать каждого встречного, найти этого маньяка вовремя. Но теперь уже плевать, пусть перестреляет здесь всех, пусть этот город-упырь провалится в бездну! Она мотнула головой, рывком выдернув себя из истерики, и сорвала с чайника проклятую дребезжащую крышку, пытаясь дышать, успокоиться. Заварка внутри заплесневела. И ее спасительная злость вдруг кончилась, кончилось все. Если бы она сделала свое дело, то Вай была бы цела. Джейс испуганно протянул к ней руку, а она выронила мертвый чайник и пробормотала: — Лучше бы он убил меня. Я не могу больше. Это был не голос, а хрип, резавший горло, и не было сил даже закрыть глаза, когда взгляд ей загородил белый лацкан его фрака. — Можешь, — тихо сказал Джейс, обнимая ее. — Прости, но ты можешь. Кейтлин с глухим стоном ухватилась за его плечо. Прежние мысли тоже разбились и заплесневели, и она подумала без жестокости и без жалости, пусто и просто: Джейс ведь тоже потерял всех, но живет. Его называют теперь Защитником завтрашнего дня, она слышала. Трагично до смеха, что он хорошо знает, как это тяжело: просто дожить до рассвета. Часы в гостиной отзвонили восемь. Кейтлин выпрямилась, перебрала в оцепенелом уме все толковое, что сделала за сегодня. — Мне нужно в больницу. Джейс молча поднялся на ноги. Дорогу в госпиталь он знал сам, отметила Кейтлин, привычно и бесполезно цепляясь за детали. «Ты должна делать это, а не сидеть в Совете, тебе же нравится»… Доктор остановил их у входа в палату. — Она пришла в себя, — сказал он так сухо, что смысл доходил до Кейтлин целую вечность. — Теперь просто спит. Сознание спутанное, но угрозы жизни нет. Вдох резанул Кейтлин пересохшее горло — кашель, всхлип или смех — и Джейс улыбнулся ей, вспыхнул этой своей чистой радостью через боль, потому что сам такое два года назад не услышал. А потом улыбка исчезла, он поймал ее за плечи. — Кейт! Кейт, все хорошо! Но она тряслась и мотала головой, вся как будто набитая иголками, потому что еще раз не выдержит, не может больше надеяться, не может дышать под водой, но сделать вздох все равно ведь придется. Она никогда не падала в обморок и не поняла, что это оно, когда из нее будто исчезли все кости и тело стало тяжелым и жидким, как смола. Лак приготовлен из стеклянной смолы, такую добывают в Ионии… Нашатырная вонь ободрала нос, и Джейс держал ее за плечи до боли крепко и повторял эту спасительную глупость: — Все хорошо! Ей разрешили вернуться утром, и Джейс выволок ее из больницы, повел с улицы на улицу в неоновых судорогах химического света вокруг. Дорогу в бар он тоже знал сам. Они пробрались в угол через толпу, так наплевательски здорово шумную, тоже живую. Адреналин пережигал спирт в крови, и они почти не пьянели несмотря на пустые бутылки на столе, говорили и говорили обо всем, кроме важного. Утром, уставшая за гранью, но неспособная спать, Кейтлин вернулась в больницу. Вай еще не проснулась. Кейтлин смотрела на ее почти зажившие ссадины и почти пропавшие синяки, на щетинящееся острыми прядями и рубцами шрамов нежное лицо, на боевые руки с разбитыми тонкими пальцами. Ей годами так хотелось избавить Вай от боли, но в этой боли была она вся: защита, надежда, и никогда она не видела столько любви в одном человеке. «Я когда-нибудь увижу тебя не избитой?». — Я хочу видеть тебя избитую! — Кейтлин задохнулась, замолчала и зажмурилась. — Тебя! Ей было плевать, что рядом другие люди, горе с подкладкой из надежды накрывало их двоих, как одеяло. Все прошедшие дни Вай ее не слышала, но может, Джейс был прав, потому что сегодня она открыла глаза. Кейтлин застыла, не решаясь отреагировать, дернуться и тоже вдруг проснуться. Секунды шли, и Вай все еще смотрела на нее, пробормотала: — Кексик… Женщина на соседней койке усмехнулась — «ну, аппетит — хороший признак!» — и Кейтлин тоже засмеялась, зажала рот обеими руками. Хотела и не могла сказать ни слова, не решалась прикоснуться. — Что… со мной? Вай говорила тяжело, как будто заново вспоминала и ставила в слова каждый звук. А может, так и было. Кейтлин очнулась, схватила ее за руку. — Тебя ранили, но все будет хорошо, ты… Ее перебил вошедший в палату доктор, лучше знающий, что надо говорить. — Вы помните свое имя? — спросил он Вай. Она медленно нахмурилась, запавшие глаза как-то слепо уставились в стену. — Вайолет. Как цветы… — Какой сейчас год? Снова пауза, то же движение глаз. И ответ, промахнувшийся лет на пять. — У вас есть семья? — Я не… не знаю. Все хорошо, хорошо. Кейтлин поняла, что шепчет вслух, и замолкла, а мозг привычно ловил и цеплял воедино кусочки этого нового дела. Вай помнит ее, помнит ведь это ее глупое, любимое прозвище. Значит, вспомнит, откуда оно взялось. Они разберутся. Вспомнят, или начнут заново. Выдержат. Голос доктора доносился до нее, как из-под воды: вопросы, команды, проверки и «Нет, вставать еще рано». Вай послушно осталась лежать. Кейтлин дотронулась до ее руки, погладила татуированные на предплечье узоры, но его больше не было — этого рефлекса, беззащитного замирания в ответ на нежность, как раньше. Не страшно, ничего серьезного! Я буду помнить за тебя.