Помни, что смертен, но не думай, что этим все и закончится

Ему выстрелили в сердце. Это было последнее воспоминание перед тем, как мир перестал существовать. А затем тот снова материализовался. Но на этот раз он был крошечным ‒ солнечная галактика стала размером с атом, а Лайман-альфа искрящейся медузой могла бы уместиться у него на ладони. Это было чудно. Се Лянь, словно Атлант, держал мир на своих плечах, но он не давил, как это было до этого. Контроль в его руках согревал легкие и селезенку. Он был мертв. Он был жив. Рай или ад? Может, лимб? Еще полгода назад Се Лянь порадовался бы обретенному покою, но сейчас перед глазами стояло напуганное лицо Сань Лана. Тот пытался что-то сказать, это казалось важным. Се Лянь вновь и вновь проматывал в голове движения тонких губ, но не мог сложить их в слова, даже умея читать по губам. Дырявое сердце замирало и начинало стучать все быстрее. Се Лянь взывал к богам, в которых не верил, но те хладнокровно молчали. Ему нужен был лишь шанс ‒ довести Сань Лана до укрытия, убедиться, что с ним все в порядке. Он готов был уйти, даже испытывая иррациональные сожаления о чем-то, чего никогда не случалось. Он не знал сколько времени ему пришлось дрейфовать на волнах собственных дум, но, когда Се Лянь открыл глаза, на краткий миг ему показалось, что ничего не было ‒ ни пятнадцати лет в аду, ни чудовищ, заполонивших весь мир, ни смертей его близких. На мгновение ему снова семнадцать, через пару минут прозвенит будильник, а по дому разнесется запах горелого риса, который его мама сжигала каждый день, а потом звонко смеялась, чтобы не расплакаться. Но реальность, выдернувшая его из небытия, была жестока. Будильник давно лежал разбитым под завалами бывшего дома, последний раз он ел рис шесть лет назад, а его мама была мертва. Се Лянь моргнул. Его взгляд упирался в серый потолок, на котором причудливыми цветами расползлась пушистая плесень. Дышать было тяжело, а вся левая часть его груди онемела от боли. Тело словно парило на облаке, стремясь вот-вот разбиться о земную твердь. Се Лянь ощутил холод, когда осознал, что одеяло, накинутое на него, касается обнаженной кожи. ‒ … как только химики нашли способ, пропитывая нитроглицерином простые вещества, например сахар, превращать его в динамит, опасную жидкость стало возможным применять без непосредственной угрозы для жизни рабочих. Он, превозмогая боль, повернул голову на звук и наткнулся на темную макушку. Сань Лан сидел на полу, прижимаясь спиной к бортику кровати, на которой лежал мужчина. В его руках была потрепанная книжка с оторванным корешком, которую он постоянно таскал с собой. Се Лянь невольно опустил взгляд на страницы, и его губы приоткрылись в бесшумном вдохе. Вся бумага была разрисована углем так, что текст практически стал неразличим. На потрепанных уголках сидели птицы с витиеватыми перьями, поля украшали пальмы и цветы, а в центре на воздушном шаре маленькие человечки пытались спасти свои жизни. Сань Лан перевернул страницу, и Се Ляню открылись новые картины, нарисованные неумелой рукой. Юноша продолжал тихо читать вслух, иногда запинаясь на сложных словах. Казалось, что чтение было для него лишь шумом на заднем фоне, сам он был мыслями вне этой комнаты. Се Лянь слушал его голос, не стараясь вникнуть в причудливый сюжет. Когда Сань Лан перелистнул еще три страницы, он наконец-то подал голос: ‒ Я умер? Сань Лан резко подскочил на ноги и обернулся. Его лицо стало бледнее, а щеки осунулись. Сейчас он выглядел гораздо старше своего возраста. ‒ Гэгэ! ‒ он протянул руки, но в последний момент отпрянул. ‒ Тише, тебе нельзя двигаться. Се Лянь прохрипел что-то невнятное, а затем из их легких вырвался сухой кашель, сопровождавшийcя болью. Сань Лан удержал его в кровати, чтобы он случайно не ударился головой. Только сейчас Се Лянь заметил, что они находятся в какой-то небольшой комнатке с одной дверью и маленькой форточкой над ней. Судя по белому свету, дверь вела на улицу. Маленький амбар или склеп. Кровать в этом помещении выглядела смешно. ‒ Что я такое? Се Лянь был в ужасе. Он огляделся в поисках ножа или чего-то острого, что можно было бы вонзить в шею. Однако никаких тумбочек рядом не было, а пол оставался вне его поля зрения. Сань Лан дотронулся до плеча и настойчиво надавил, пресекая попытки мужчины подняться. ‒ Ты ‒ человек, ‒ мягко произнес он. ‒ Ты ‒ Се Лянь, а еще ты ранен, и я за тобой ухаживаю. ‒ Мне прострелили сердце! ‒ его голос сорвался на конце фразы. ‒ Человек не может жить без сердца. Се Лянь снова попытался встать. На миг ему показалось, что на его локтях висят лохмотья, а на руках, изувеченных укусами, пластинами слоятся грибы. Глаза его лопнули, а на их месте сквозь разломанный череп прорастает кордицепс. Через мелкие царапины и порезы можно увидеть паутину мицелия, а рана в сердце источает споры, заражая комнату. ‒ Се Лянь! Мужчина вздрогнул и пришел в себя. Он обнаружил, что крепко вцепился в чужие локти, оставляя на них красные отметины. Се Лянь опустил руки ‒ его мутило. Его желудок сжался и через мгновение его вывернуло на изнанку. Горечь окрасила язык, и он снова закашлялся. Мягкие ладони легли ему на плечи и собрали волосы на затылке. От этого Се Ляня замутило еще больше, он попытался отмахнуться, но левую сторону вновь обожгло болью. Се Лянь невольно упал обратно на матрас, опасаясь, что его бесполезные конечности провалятся сквозь его мягкость. Плесень на потолке вычерчивала узоры, от которых рябело в глазах. Они радугой расплывались в разные стороны и растворялись в воздухе. Кажется, Сань Лан что-то говорил, но его голос рассеивался, оставляя за собой лишь встревоженные интонации. Се Лянь прикрыл глаза, не в силах воспринимать реальность. На его лоб опустилась холодная ладонь, и ему показалось, что это прикосновение забрало всю его боль. Он снова открыл глаза, вздрогнув от того, как близко оказалось чужое лицо. ‒ Все хорошо, ‒ зачем-то произнес Се Лянь, словно это могло стереть выражение глубокой скорби с этого самого лица. ‒ Все хорошо? ‒ Ты не умер, а значит все прекрасно, ‒ очень тихо ответил Сань Лан, присаживаясь на край кровати. Се Лянь поджал губы, ему удалось подавить свою панику, но ужас, сковавший его внутренности, никуда не делся. Он медленно поднял руку перед собой, а затем положил на грудь, пытаясь нащупать рану. Сань Лан мягко положил свою ладонь сверху ‒ не давил и не останавливал, но просил прекратить. ‒ Подожди, я дам тебе воды. Сань Лан поднялся с кровати и опустился на пол, где была развернута его лежанка. Он подтянул рюкзак, который был скинут в противоположный угол и достал бурдюк. Пробка вылетела с характерным звуком, и Се Лянь ощутил, насколько сильно иссохли его губы и язык. Когда влага коснулась неба и потекла по щекам, ему захотелось смеяться. ‒ Сань Лан, ‒ он сделал паузу, не зная, как спросить. ‒ Я точно жив? Юноша мягко усмехнулся и, впервые за все время, тревожная морщинка у глаз разгладилась. ‒ Гэгэ живее всех живых, ну, или будет таким после хорошего сна. ‒ Что произошло? Мое сердце… ‒ Бьется и очень быстро, сам послушай. Се Лянь застыл, пытаясь не дышать. Удар, еще один, и так без остановки. Он наконец смог выдохнуть. ‒ Мне казалось, что пуля попала в мое сердце… Сань Лан? Его улыбка не исчезла, но складка у губ выдала его тревогу. Сань Лан бездумно поднес руку к его лицу и застыл. Он резко отвернулся и прикрыл рот ладонью. Кажется, он закрыл глаза, но из-за повязки было трудно точно сказать. Се Лянь подтянулся на локтях и сел, превозмогая окропившую тело боль. Он подтянул одеяло, не желая смотреть на свою истерзанную плоть. Ему стало не по себе, молчание затянулось. Сань Лан громко втянул затхлый воздух. ‒ Все хорошо, ‒ словно мантру повторил он слова, прозвучавшие ранее. ‒ Тебе надо поспать. Пожалуйста, ложись спать. Се Лянь напрягся, он знал этот тон, так он разговаривал с людьми, которые умирали у него на руках. ‒ Ты не ранен? ‒ неожиданно спросил он, вспомнив о чем-то. Сань Лан повернулся к нему, его брови болезненно изогнулись, но на губах снова появилась вымученная улыбка. ‒ Я не ранен, ‒ Се Лянь слабо кивнул. ‒ Мы в безопасном месте? ‒ В самом безопасных из возможных. Се Лянь улыбнулся и ощутил усталость всего мира на своих плечах. ‒ Хорошо, Сань Лан, ‒ он закрыл глаза. ‒ Все хорошо, я готов уйти. Когда он вновь закрыл глаза, мир вокруг него наконец-то потух. Вселенная коллапсировала, и остался только он ‒ маленький человек в большой и теплой темноте. Се Ляню хотелось остаться здесь навсегда, в объятиях чего-то громадного и всепоглощающего. Он мог сдаться. Смысл его существования забылся, и он мог не думать о том, что надо дышать. Это длилось вечность. Это длилось секунду. Проснувшись, Се Ляню показалось, что он находится в другом месте, но это была все та же крохотная комнатка с плесенью на потолке. Его тело дрожало. От холода он не чувствовал своих ног. Он попытался свернуться в комок, но тело задеревенело от боли. В гудящей тишине можно было услышать, как стучат его губы. В последний раз он чувствовал себя настолько замерзшим прошлой зимой после того, как пролежал шесть дней на дне ущелья со сломанной ногой. Сань Лан лежал на полу, но Се Лянь не мог подняться или дотянуться до него. Он осекся на мгновение ‒ зачем ему это делать? Чтобы попросить помощи? Чтобы подкрепить свое бессилие? Ему было плохо, казалось, что мир вокруг него сошел с ума. Се Лянь чувствовал свое тяжелое дыхание на собственной груди. Одеяло, которым он укутывался, пахло землей. Матрас под ним был настолько мягким, что его позвоночник неестественно выгнулся. Ему захотелось переползти на пол, но холод сковал его руки и ноги. Инстинкты шептали Се Ляню, что он должен спрятаться. В момент, когда озноб насквозь прошил его тело, на его лоб легла ладонь. Обычно он избегал лишних касаний, но сейчас чужое тепло стало его спасательным кругом. Се Лянь открыл глаза, Сань Лан навис над ним. Его лицо скрывала тень, и было сложно сказать, какие эмоции на нем застыли. ‒ Гэгэ… ‒ голос прорезал тишину. ‒ ты весь горишь. Се Лянь высунул руку из-под одеяла, и в отчаянном жесте схватился за чужую одежду. ‒ Мне холодно. Сань Лан убрал свою ладонь с чужого лба и неуверенно отступил. Се Лянь ощутил горькое разочарование, лишившись драгоценного тепла. ‒ Сейчас, погоди, я… я что-нибудь придумаю. Тень над ним исчезла. Се Лянь устало прикрыл глаза, словно это могло помочь согреться. Он почувствовал тяжесть, навалившуюся сверху ‒ его укрыли, но облегчения не наступило. Холод, словно вода, окутал его с головы до ног, проникая под кожу, расползаясь по легким, обволакивая дырявое сердце. Он тонул, он задыхался. Тяжесть все наваливалась сверху, но это было бесполезно. Се Лянь поднял голову и увидел юношу, который с беспокойством нагружал на него свой спальный мешок. Сань Лан расправил его и положил руку, которую мужчина мог почувствовать на своем боку даже сквозь бесчисленные слои кофт и других тканей. Юноша опустился рядом на колени, заглядывая в глаза, под которыми в черных тенях крылись кошмары. ‒ Так лучше? Эти слова были произнесены так хрупко, что Се Лянь почувствовал вину, разбивая их. ‒ Нет. Вздох, который раздался в комнате стал последней тяжестью, что легла на мужчину сверху. Сань Лан оглянулся, он уже достал все, что у них было в рюкзаках, а в самой комнате не было ничего, чем можно было укрыться. Он посмотрел на свою футболку и поджал губы. ‒ Гэгэ, ты позволишь мне…? ‒ он не смог договорить. Вместо слов он стянул с себя футболку, Се Лянь отвернулся, ощущая что-то неправильное в том, чтобы продолжить смотреть. Судя по звукам, штаны тоже были сняты. Сань Лан подошел вплотную к кровати. Одеяло поднялось, воздух, пропитанный холодом, напал на оголенную кожу. Се Лянь стиснул зубы покрепче, чтобы заглушить их стук. Матрас прогнулся, и он оказался прижат к чужому телу. Первой реакцией было отстраниться, но затем жар бледной кожи захлестнул его, и он не смог этого сделать. Се Лянь замер, а затем развернулся, не замечая тянущей боли в груди. Он закинул свои ноги на чужие, пытаясь полностью укрыться под теплом человека рядом с ним. ‒ Гэгэ, тише, тебе нельзя так резко двигаться. Я никуда не уйду, пока ты полностью не согреешься. Он сказал что-то еще, но Се Лянь уже не слышал, он слишком устал в борьбе с холодом, что не смог оставить глаза открытыми. В его мире теперь было ядро. Несколько дней Се Лянь то просыпался, то вновь выпадал из реальности. С каждым разом ему становилось все лучше, и пару раз он даже смог поговорить с Сань Ланом о чем-то отстраненном. Но температура по-прежнему была высокой, а перебинтованная грудь болела. Се Лянь ничего не спрашивал, Сань Лан ничего не говорил. У них у обоих были вопросы друг к другу. Почему Се Лянь еще жив? Почему его тело полностью усеяно укусами? Се Лянь молчал, потому что боялся, что Сань Лан уйдет, боялся, что он уже мертв, и все, что происходит, является его персональным адом. В другое место он и не надеялся попасть. Не после того, что он сделал и собирается сделать. Почему молчал юноша, он не знал. Се Лянь проснулся поздно днем, кажется, температура спала, но он все еще чувствовал себя помятым. Сань Лана в комнате не было, просыпаться без него под рукой было странно. Воздух пропах морозом, но солнце, пробивающееся в окно, было ярким и теплым. Се Лянь приподнялся на локтях, одеяло, которое за эти дни стало его щитом, сползло вниз, оголив перевязанную грудь. Из-под бинтов выглядывали старые шрамы. Он поднял руку, поймав луч света, на ее коже тоже покоились следы от зубов. Се Лянь почти заворожено рассматривал их, ему было трудно вспомнить, когда он смотрел на них при свете в последний раз. Возможно, он ни разу этого и не делал. Се Лянь провел по коже второй рукой, к которой также приросли метки от чужих прикосновений. В этот момент дверь распахнулась и на пороге оказался Сань Лан. Мужчина застыл, словно лань, увидевшая охотника. Сань Лан уставился на его руки, а затем отвел взгляд в сторону, поджимая губы и снимая с себя рюкзак. Се Лянь быстро натянул на себя одеяло. Молчание затянулось, и он неловко откашлялся. ‒ Куда ты ходил? Юноша стянул белый плащ с плеч и аккуратно положил его на пол. ‒ У нас почти закончилась провизия. Я поставил силок на зайца, ходил проверить, но он был пуст, ‒ последние слова были сказаны почти на грани слышимости. ‒ Ясно, ‒ Се Лянь поежился. ‒ Переставь в следующий раз в терновник, они любят там прятаться. ‒ Терновник? ‒ Да, часто зимой его ягоды становятся для них основным пропитанием, ‒ Се Лянь резко сел и нахмурился. ‒ Господи! Как долго мы тут находимся? Сань Лан, как же твой лагерь? Они ведь ждут нашего возвращения. Се Лянь попытался встать, но сильные руки посадили его обратно на кровать. ‒ Гэгэ! Тебе двигаться нельзя, не то что вставать! ‒ его лицо скривилось, словно он сам сейчас мучался от боли. ‒ Но как же твои люди?! Они рассчитывают на тебя! Мы потеряли так много времени! ‒ он предпринял еще одну попытку подняться, но на этот раз ее пресекла боль, прокатившаяся по всему телу. Се Лянь нахмурился и прикусил щеки, но больше не пытался двигаться. Сань Лан присел на край матраса, его изможденное лицо скрылось за ладонями. ‒ Четыре дня. Мы здесь всего четыре дня. ‒ Четыре дня в нашем случае неподъемная роскошь! ‒ его начинало это злить. Сань Лан кинул на него взгляд исподлобья. Черная повязка чуть съехала, и Се Лянь увидел заживший рубец на веке. ‒ Гэгэ, ‒ это прозвучало почти болезненно. ‒ мы уже направили им лагерь Линвэнь на помощь, а также изрядно сократили время в дороге, когда нашли машину. Мы можем позволить себе отдохнуть. Люди в том поселении не умрут, если неделю им придется есть два раза в день, а не три, но ты за это время можешь! Се Лянь застыл, Сань Лан был прав, но тревога внутри него, не давала ему покоя. Он молчал. В затянувшейся тишине юноша протянул к нему руку ‒ не дотрагивался, но предлагал. Се Лянь смотрел на белую ладонь, и что-то под ребрами неприятно давило. Он не протянул свою руку, и Сань Лан отодвинулся. ‒ У тебя сломано два ребра и пробито легкое, ‒ отстраненно произнес он отворачиваясь. ‒ Если бы не врожденная транспозиция, то пуля прошла бы через сердце. Огромное везение, что ты еще жив. ‒ он замолчал, а затем поднялся с кровати. ‒ Пойду переставлю силок, отдыхай, тебе надо набраться сил. Дверь за ним тихо закрылась, и Се Лянь почувствовал ‒ он сделал что-то не так, но он не мог предположить, что именно. Он лег обратно, волосы, заплетенные в плотную косу, обвили шею, словно удавка. Ему хотелось закрыть глаза и вновь забыться в беспокойном сне, но, несмотря на слабость, усталости не было ни в одном глазу. Се Лянь так и лежал, застыв в одном положении, пока через несколько часов не вернулся Сань Лан. Он вошел внутрь комнатки, держа в руках котелок. Они встретились взглядом, и юноша опустил глаза в пол. ‒ Ты говорил, чтобы я больше не готовил, но тебе нужно поесть. Только сегодня, ‒ он поставил котелок на пол и достал из рюкзака миску. Комнату наполнил аромат пряностей и мяса. Пахло чем-то мягким и теплым. Се Лянь прикусил язык, ему казалось, что он вот-вот расплачется. Сань Лан подал ему миску с супом ‒ ему все же удалось поймать зайца, а вместе с тем набрать различные коренья. Се Лянь сделал глоток и прикрыл глаза. Это было вкусно ‒ настолько, что свербило в носу, а на губах невольно появлялась улыбка. Он не заметил, как полностью выпил бульон. Мясо на языке таяло, а острота корнеплодов жгла язык. Се Лянь отставил тарелку в сторону и вытер рот ладонью, пока Сань Лан, сидя на полу, доедал свою порцию. Они не произнесли больше ни слова. Только перед сном, когда юноша проверял рану, Се Лянь спросил, что такое транспозиция. ‒ Ты не знаешь? ‒ спросил Сань Лан, сосредоточившись на бинтах. Се Лянь нахмурился и отвел взгляд в сторону. Ему не хотелось ничего говорить. Старые шрамы чесались. Сань Лан внимательно посмотрел на него, пытаясь поймать взгляд золотых глаз. Он вздохнул, закончил с перевязкой и набросил на его обнаженные плечи одеяло. ‒ У человека сердце состоит из четырех камер и нескольких клапанов и находится на уровне шестого и восьмого позвонков, а две трети от его объема смещены влево, ‒ Сань Лан аккуратно взял его руку и положил себе на грудь. ‒ В одном ударе два импульса ‒ сокращение и расслабление. Се Лянь чувствовал тепло чужого тела и биение под ним. Держать под своей ладонью жизнь ‒ это было откровеннее обнаженного тела. Его щеки окропило красным. Сань Лан выждал, а затем все также осторожно положил руку Се Ляня на его собственную грудь ‒ туда, где под раной должно располагаться сердце. ‒ Это стандарт. Правило, которое первым делом изучают все медики, но…, ‒ положив свою руку на чужую, он начал медленно смещать ее вправо. ‒ … для всех правил есть исключение. Это называется транспозицией. Человек рождается здоровым, но все его органы расположены зеркально. Мы с тобой сейчас являемся отражением друг друга. Се Лянь посмотрел на свою руку, под которой билось сердце. Она лежала на правой стороне груди. Он поджал губы и перевел взгляд на Сань Лана. Тот, не отрываясь, смотрел на его ухо. Се Лянь вспомнил, что до того, как пуля попала в грудь, другая раздробила мочку. Он прикрыл ухо волосами, и юноша сразу отвел взгляд. ‒ Я не знал, ‒ признался он, радуясь, что в сумерках нельзя различить его смущение. ‒ Когда ты это понял? Вряд ли ты бы стал рассматривать труп. Он усмехнулся, но Сань Лану было не до смеха. ‒ Я семь минут думал, что ты мертв. Се Лянь открыл рот, чтобы ответить, но закрыл его, поняв, что правильных слов нет. ‒ Я боялся, что пока я нес твое тело, время для первой помощи прошло. Я боялся, что ты не очнешься. Се Ляню показалось, что он плачет, но его глаза были сухими. ‒ Со мной все в порядке. Ты спас меня. Спасибо, ‒ он улыбнулся и прикрыл лицо руками, ‒ На самом деле, я ненавижу это. ‒ Что? ‒ Сань Лан замер. ‒ Ненавижу насколько слабым я выгляжу в твоих глазах. ‒ Гэгэ, посмотри на меня. ‒ Се Лянь поднял голову, все еще скрывая губы и подбородок. ‒ В моих глазах ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал. Ты видел меня и в более уязвимых состояниях ‒ когда я дрожал от страха перед высотой или когда меня связали, словно какого-то щенка. И тогда тем, кто спас меня, был ты. Сань Лан был смущен, но он не отводил взгляда от Се Ляня. В темном глазе плескалась теплота, и мужчине показалось, что он может захлебнуться. На улице стало совсем темно, во мраке можно было различить лишь два силуэта, склонившиеся друг к другу. Ветер завывал снаружи, но Се Лянь впервые за долгое время не ощущал холода. ‒ Сань Лан, ты не хочешь спросить меня? Се Лянь чувствовал, как его сердце забилось сильнее. Рано или поздно они должны были обсудить это. Они уже легли спать. С той первой ночи, когда Сань Лан согрел его своим теплом, они, не обсуждая, спали в одной кровати. Се Ляню так было спокойней. ‒ О чем? ‒ юноша повернулся к нему лицом, подогнув одеяло. ‒ О моем теле, о моих шрамах. ‒ Се Лянь смотрел в потолок, изучая плесень, словно видел ее впервые. ‒ Гэгэ хочет, чтобы я спросил? ‒ его голос дрогнул. ‒ Разве ты не должен это сделать? ‒ Если ты хочешь рассказать, то я выслушаю. Твоя тайна была раскрыта без твоего желания, и я не имею права копаться в ней, ‒ он улыбнулся. ‒ Но я надеюсь, что когда-нибудь ты сам откроешься мне. Се Лянь ощутил, как что-то теплое, сокровенное накрыло его. Впервые он почувствовал, что может кому-то доверять ‒ по-настоящему, не ожидая предательства. Рациональная часть кричала, что это обман, но четыре бережных стежка подсказывали обратное. Он повернулся на бок и оказался лицом к лицу к Сань Лану. Они молча смотрели друг на друга ‒ изучали, впитывали. ‒ Я иммунен. Хотя, наверное, это неправильная формулировка. Мой иммунитет приобретен после множества опытов, ‒ Сань Лан нахмурился, и на его лице отобразилась грусть. ‒ Моя устойчивость не проявлялась в лабораторных условиях, поэтому от меня избавились, выкинув в яму к мертвецами. Юноша шумно втянул воздух через нос, и прикрыл рот рукой. Он молчал, но брови искривились в страдании. Се Лянь чувствовал себя так, словно позволяет стороннему человек заглянуть под свою кожу. Но Сань Лан не был стороннем человеком, уже нет. ‒ Включая тебя, об этом знают пятеро, все остальные мертвы. ‒ зачем-то добавил он. ‒ Это… было больно? ‒ он скривился, понимая, что сказал глупость. Се Лянь подтянул одеяло и слабо улыбнулся. ‒ Я не помню. Шрамы не болят. ‒ Мне очень жаль. Больше Сань Лан ничего не ответил. Чуть помедлив, он поднялся на локтях и оказался ближе. Се Лянь смотрел на него, не отводя взгляда. Юноша завел руки за голову, он копошился, и Се Лянь не сразу понял, что тот делает. ‒ Подожди! Ты не обязан, ‒ он поднялся и чуть не стукнулся с ним лбом. ‒ Гэгэ показал мне свои шрамы, и я хочу показать тебе свои. ‒ с этими словами повязка упала, а Се Лянь осознал, что находится слишком близко. На том месте, где должен быть глаз, распластался ожог, а на нижнем и верхнем веках виднелся рубец. Бледно-розовая слизистая в темноте казалась черной. Се Лянь задохнулся от переизбытка чувств. Он положил ладонь на щеку, и чуть оттянул кожу большим пальцем. ‒ Сань Лан… Ты очень смелый, спасибо, что доверился мне. На молодом лице появилась детская уязвленность, и в этот же миг кровать перевернулась. Се Лянь оказался прижат к матрасу, а Сань Лан крепко обнял его, прижимаясь лицом к его груди. ‒ Прости, мне слишком неловко, но я не хочу отворачиваться от тебя. Позволь мне спрятаться здесь. Се Лянь ощутил, как горит его лицо, но он все равно обнял его в ответ. ‒ Было больно? ‒ он повторил вопрос. ‒ Очень, ‒ ответил Сань Лан спустя время. Се Ляню показалось, что он говорил не про свой глаз.