Прощение потерявшегося человека

Вернувшись домой после небольшого обеда Армин сел за уроки, чтобы освободить себе вечер от данного не очень интересного занятия. Делая задание по последнему заданному предмету, он заметил, что пошёл дождь. «Интересно, — подумал парень про себя, — сколько дождь будет ещё лить? Вот бы он шёл до самого утра…». Закончив с делами, Армин встал к окну и стал пристально смотреть в видимый из него мир. Ливень нещадно бил землю и постройки, затапливая всё. Это был ещё летний дождь, более жизнеутверждающий, чем осенний. От последнего веяло сильной меланхолией, неким увяданием, в то время как первый был сам по себе более активным, сильным, живым, но, несмотря на эти различия, оба дарили покой. Тут парень вспомнил объяснение этого явления: чувство покоя после дождя уходит корнями вглубь веков, когда ещё предки человека поняли, что в мокрую погоду хищники охотятся меньше или не делают это вовсе. Так они и смекнули, что в это время можно расслабиться, именно это и передалось потомкам. Сначала всё небо было тёмным, но с течением времени начали появляться просветы, отчего дождь потерял часть своей таинственности, но на удивление не ослабел, а наоборот усилился. Парящий совсем недавно шарм ливня исчез, оставив лишь одно разочарование. Тёмная стихия вновь проиграла свету, что надоело за долгие годы. Армину пришла мысль, что он с огромной радостью пожил бы на Венере, такой, как в рассказе Бредбери «Всё лето в один день». На ней дождь лил бы семь лет не переставая, уступая место солнцу лишь раз в семь лет всего на два часа. По крайней мере, такая планета лучше б резонировала с внутренним состоянием парня. Хоть со стороны всё выглядело благополучно, немалое количество страхов, похожих порой на неврозы беспокоили Армина. Он никак не мог точно определиться, куда поступать, на кого учиться. Ему хотелось бы объять необъятное, попробовать себя везде, но жизнь не давала такой возможности. Всё то, к чему ему удавалось прикоснуться, быстро наскучивало. Куда бы он ни пошёл, везде казалось, что минусов больше, чем плюсов, потому и не стоит этим заниматься. Впечатлительность кидала его из крайности в крайность: от счастья до горечи и тоски. Жизнь неумолимо наступала под руководством великого и жестокого времени. Оно шло, как будто бы ускоряя бег, чтобы перемолоть в своих шестернях всякого не успевшего или засомневавшегося. Одним словом, парень чувствовал себя потерянным в этой мире, и даже друзья вместе с другими людьми не помогали. Он понимал, что всем тяжело, но ощущение, будто ему чуточку сложнее не покидало его, отчего мир становился ещё несноснее. «Когда же пройдут эти тягостные сто лет одиночества? Когда, наконец, придёт гармония? Похоже, что никогда», — сделав такое заключение, Армин заметил, что дождь уже прошёл, оставив за собой освежённый мир, который, в отличие от парня, будет жить и без последнего. В сути своей маленький человек ни на что не влияет, разве что на показатели переменных, да и то несильно. Обидно было осознавать свою мелочность, неважность и вместе с тем некоторую ненужность. Многие скрываются от этих глубоких¸ экзистенциальных проблем всеми возможными способами, но осознав однажды пустоту бытия, ты уже не сможешь жить так, как прежде. Останется лишь искать путь из этого тёмного царства, в котором нет даже туннеля, в конце которого светил бы свет. Печаль взяла верх, Армин вновь замкнулся в себе в поисках ответов. Более ничего другого не лезло в голову кроме разочарования и пустоты. Смягчённый влагой воздух, идущий из открытого окна, пропитывал лёгкие и комнату. Парень как будто тонул в этом запахе ушедшего ливня. Такой же ливень разверзся в его душе, снова разрывая на куски, вгоняя вглубь. Утопая в себе, Армин лёг на кровать, последнее своё пристанище в печали, и закрылся одеялом от всех. В тяжёлые моменты жизни кто-то пытается доказать себе свою ценность, вспоминая свои достижения и награды, но парню это не помогало. Все свои заслуги он принижал до того, что не считал их сколько-нибудь значимыми, но в то же время превозносил других чуть ли не на небеса. Так в сознании росла картина, что почти каждый человек лучше его, а он здесь единственный худший, настоящий аутсайдер. Он немало читал о психологии, потому в общих чертах понимал, что делает всё неправильно, но непроизвольно мысли складывались именно таким образом, что он сам не мог им противостоять. «Великое ничто» душило своей силой и неотвратимостью. «Беги, не беги, ты всё равно окажешься в западне. Пей, пей, всё равно обожжёшься, дыши, дыши, всё равно отравишься, дело лишь в том, как скоро это случиться», — терпеть становилось всё труднее. «Недаром, — подумал Армин, — книга пяти колец разделена на 5 частей. Земля, вода, огонь, ветер — привычный набор элементов сил природы, но все они ничто перед пустотой. Познав её, можно приобрести истинную мудрость, знание, как учат буддисты, но в том то и дело, что её нужно понять, а не блуждать в ней, надеясь на спасение. Я же могу делать лишь второе». Невыносимая лёгкость бытия была нестерпима, отчего росло отчаяние, такое уже давно знакомое, такое родное. Его хотелось описать, записать, поделиться, чтобы хоть кто-нибудь понял, разделил несчастье, помог и пожалел, но все попытки писать были тщетны. Всё получалось слишком сухим, невыразительным, глупым, отчего вера в свои силы пропадала напрочь, но иногда, набравшись смелости, Армин садился и писал, мечтая о чуде, которое его бы спасло, но пока оно никак всё не приходило. «Ну, ничего, — успокаивал себя парень, — скоро меня отпустит, и мне будет просто немного грустно». Это всё, что он мог тогда сам для себя сделать. Через некоторое время Армину действительно стало легче. Такое часто случалось: после самого дна он вновь поднимался чуть выше в море своих негативных эмоций, малоактивный, но зато уже не полностью аморфный и обречённый. Чтобы отвлечься, парень решил подумать о других. «Интересно, что же с Жаном такое? Он не очень похож на чисто избалованного человека. Да, в нём есть доля от этого, но он не состоит из избалованности целиком. Есть что-то ещё сильно влияющее на его поведение. Пожалуй, чтобы понять его, нужно получше узнать его друзей, например, Марко. Он сможет многое объяснить, если хорошенько попросить. Хотя, чего это я думаю о Жане? Неужели только из-за того, что он меня чуть было, не избил? Или здесь есть что-то ещё?» — после небольшой паузы Армин начал думать уже о других людях, пытаясь их «разобрать», но в тот вечер он понял, что фигура Жана теперь для него самая интересная.

***

Придя домой, Жан спокойнее обычного встретил мамины расспросы насчёт школы. Всё-таки задуманное ему вроде как удалось, потому можно было больше «не париться». Однако проницательность Армина пугала. «Слишком уж много он увидел того, что должно было остаться сокрытым, так ещё и за столь короткое время, — начал размышлять Жан, — запугать его не получится: чересчур опасны его друзья, но ведь можно попробовать его направить в нужное русло. В теории есть даже смысл создать иллюзию дружбы, благодаря чему обстановка в целом станет спокойнее, но вот вопрос. Как же это так провернуть? Он не глуп, потому с ним будет непросто, но игра стоит свеч. Стоит попытаться обмануть его, чтобы не мешал. Хотя, чего это я так много о нём думаю? Он явно не станет рассказывать обо всём всем на свете. Пусть это суждение основано только на чувстве, но, кажется, оно не обманывает». Махнув рукой, Жан на время вымел все мысли об Армине из головы, сосредоточившись на делах, но вот освободившись, проволока сомнения вновь стала проникать в мозг. «А вдруг всё-таки скажет? Хотя, что он может сказать? Да практически ничего важного и существенного. Но почему тогда он не выходит из головы? Может, он мне чем-то приглянулся? Если так, то с ним действительно можно подружиться. Иметь в своём распоряжении друга-отличника всегда здорово, можно будет у него просить списывать». Но, несмотря на такие мысли, что-то внутри смущало Жана. Может, он не столь циничен и лишь прикрывается своей силой и «независимостью»? Чувствуя это внутри, он всё никак не мог этого принять. Это звучало бы как признание своей слабости, чего допустить было совершенно нельзя. «Пусть у меня и есть некоторые проблемы, но никто не должен их знать, иначе они обязательно «тыкнут» в самое больное место, как раньше. Я не хочу снова быть никем, посмешищем…»

***

Мать любила своего сына, всё время терпя его выходки, ведь он был единственным и так походил на погибшего отца, с которым она была счастлива. Они не всегда ругались. Бывало, что закрывшийся от матери сын, думавший, будто бы станет уязвимее, если признается в том, что ему чего-то не хватает, открывался, и они жили душа в душу. Жан не сразу был таким агрессивным: из-за смерти горячо любимого отца и того, что в школе его задирали, он ожесточился и стал пытаться от всех обособиться, дабы показать свою силу. Со временем он стал часто вступать с кем-либо в драки, отчего были проблемы со школой, да и вёл себя нередко вызывающе. Только появившийся в нужный момент в жизни Жана Марко смог остановить первого от полного разложения. За это мать Жана была крайне благодарна другу сына и мечтала, чтобы таких друзей было больше. Однако она была счастлива знать, что есть хотя бы один человек, держащий её сына в узде, ведь у неё это не получается. Она понимала, что слишком многое прощает сыну, но её материнское сердце не давало ей быть строгой. Как бы порой она не злилась, всё равно она прощала Жана, искренне любя сына и огорчалась из-за его отчуждённости. Ей приходили мысли, что пора сходить к какому-нибудь семейному психологу, но она понимала, что сына к специалисту она отвести не сможет, даже если попросит помощи Марко, которому часто удавалось каким-то чудом уговорить упрямца на что-либо важное, ведь друг не был всесилен, так что в семье Кирштейнов дела были тягостны. Денег хватало, но и шиковать было не очень-то возможно, но главное, что всё нужное для жизни без сильного стеснения имелось в достатке. Эмоциональная отрешённость портила всю атмосферу достаточно уютной квартиры и семьи, которая могла бы быть счастливой. «Кто знает, может он встретит себе ещё кого-нибудь по типу Марко и, наконец, успокоится», — думала периодически про себя мать, надеясь по-детски в чудо, ведь верить ей больше уже было не во что. Пока мать путалась в мыслях о сыне и работе, Жан в тот вечер всё не выпускал из головы повисший вопрос, давящий на нервы из-за своей нерешённости.