Recollection breakdown / Крах воспоминаний

      Они взмыли в воздух за считанные секунды, уносясь от врагов на сильных крыльях Иллидана. Вопреки здравому смыслу, Майев в гневе пинала и царапала его, пытаясь скрыть более опасные эмоции, вырывающиеся на поверхность, когда она находилась так близко к своему заклятому врагу.       — Отпусти меня, ты, ублюдок!       — Ты же не хочешь плавать в этом снаряжении, тюремщица, — его голос гремел против неё, и она едва сдерживала панику — не от падения, а от того, что нечто, запертое глубоко внутри, вылезет наружу и откроет позорную правду. Он был чертовски самодовольным, и она определенно не хотела подпитывать это ещё больше. Когти её перчаток вонзились в его смехотворно большие бицепсы, заставив его застонать от боли — и желания. Она замерла, закрыв глаза.       Ладони Майев без перчаток сжали плечи Иллидана, впиваясь ногтями в его плоть, пока не выступила кровь. Он зарычал. Он стоял у решётки своей тюрьмы, его запястья были связаны, а руки раскинуты. Она прижалась к нему, её груди почти выпирали из-под тонкой рубашки, единственной одежды на ней. Она насмехалась над ним, но их желание друг друга было неоспоримым.       Она ахнула и убрала руку, но было слишком поздно. Каким-то образом она знала, что Иллидан думал о том же самом. Это было воспоминание, а не необъяснимо грязный сон.       Их воспоминание.       — Как я мог вынести твоё поведение раньше, когда у меня не было того терпения, что есть сейчас… — он фыркнул, его голос хрипел от похоти. Майев потерялась в хаосе внутри себя. Неуверенная в том, что было реальным, а что нет, она боялась, что не сможет доверять своему разуму. В то же время громкий гедонистический голос в ней кричал, что это даже не имеет значения — это желание есть высшая реальность и высшая жизненная истина, и ему следует неукоснительно следовать. Охотник на демонов излучал такой сильный жар, что она вот-вот потеряет сознание — а Майев не назвать хрупкой. Иллидан вздохнул, стиснул зубы и принял решение. Он бросился вниз к одинокому маленькому острову, на самом деле — простой скале, приземлившись на покрытой клочками травы площадке. Он бросил Майев на спину, надёжно отшвырнул глефы подальше и, возвышаясь над ней, прижал к земле за запястья. Его шелковистые чёрные волосы падали ей на щёки, светящиеся глазницы, казалось, смотрели в глубины её разума сквозь повязку. Шок всё ещё держал её парализованной, и она не сопротивлялась.       — Чёрт возьми, Майев. Я чувствую твой… — Он вжал колено меж её бёдер, и она вскрикнула, пронзённая возбуждением. Этого было достаточно. Он отпустил женские запястья, но вместо того, чтобы сопротивляться, её руки взметнулись вверх, хватая его за уши, дёргая за волосы, отчаянно притягивая ближе. Их губы встретились, и первое прикосновение его языка к её вызвало цепь неосознанных фрагментов из памяти Майев, возникших несколько тысячелетий назад.       Иллидан скованный цепью, или наручниками, или верёвками, или простым обещанием.       Двое в его камере, сбившиеся в кучу, голые, потные и свирепые.       Бесконечная пытка для них обоих, воздержание от прикосновений на протяжении десятилетий, даже когда они безумно этого хотели.       Флирт, споры и насмешки. Как пара.       Образы и воспоминания заполнили её разум, когда она целовала его с той же страстью, которую они всегда разделяли. Поцелуй был пропитан яростью, одиночеством и узнаванием. Беззастенчиво скуля от нужды, она сосала и прикусывала его язык, словно хотела поглотить его, и он позволил ей, гортанно рыча. Её металлические когти вцепились ему в плечи, пока она не оторвалась от чужих губ и небрежно сорвала перчатки, отбросив их прочь. Она расстегнула щиток на шее и стянула его, обнажая чувствительную кожу, которую Иллидан мог укусить. Её бёдра поднялись навстречу его большому, прекрасному, твёрдому члену, напрягающемуся под набедренниками. Он прижался к ней, и это было одновременно таким волнующим и знакомым, что что-то успокаивало её душу, и в то же время возбуждение грозило разорвать Майев на части.       Я скучала по этому.       Прежде чем она успела осознать, что её руки уже нетерпеливо расстёгивают ремень Иллидана, он снова схватил её за запястья.       — Ты всё ещё собираешься делать вид, что между нами ничего не было?       — Перестань болтать и трахни меня. Сейчас же. — В горле стоял ком, тревожный страх, что болезненная потребность может остаться неудовлетворённой. Он не посмеет, не сейчас. Или посмеет?       — Сначала ответь мне, — пророкотал он, удерживая Майев неподвижно. Она могла видеть, как его грудь быстро вздымается и опускается, фиолетовая кожа вокруг щёк приобрела более глубокий оттенок, а член почти касался её, но каким-то образом он нашёл в себе силы сопротивляться этому желанию. — Ты дразнила меня веками, тюремщица. Приходила и уходила, когда тебе нравилось, имела меня, когда и как тебе этого хотелось, а потом снова исчезала на долгие годы. Хотя бы признай. Я развил в себе такую самодисциплину, что никакие твои действия или слова не могут её сломить.       Она знала, что теперь существует их прошлое, не являющееся очевидным, и что она была несколько активна — то есть виновна — в этой конкретной части. Реальность настолько противоречила её принципам и представлению о себе, что было трудно признать всё на каком-либо другом уровне, кроме прямого желания, направленного на самоудовлетворение. Хотела ли она сейчас его смерти так же сильно, как и его тела?       Было бы так легко ответить ему: она могла бы просто сдаться и получила бы то, чего так жаждала. Но Майев была бы не Майев, будь она не просто упрямой, а нездорово одержимой. Она решила «выиграть» этот бой, и ничто не могло сломить её решимости. Даже то, что он был прав, и она это знала.       Даже её сокрушительное желание.       — Возьми меня, — прошептала она хрипло, распутно глядя в его пылающие Скверной глазницы. Она упёрлась бедрами в его длину, едва не кончив от одного этого. — Вонзи свой толстый член и трахни меня до потери сознания. Я знаю, ты хочешь.       Глубокий протяжный стон, вырвавшийся из его горла, превратился в гортанный смех.       — Будь проклята Элуна, я люблю, когда ты говоришь грязно. Благородная тюремщица превратилась в разгорячённого зверя. Что твои сёстры думали об этом в Казематах, если когда-либо догадывались? Ты, должно быть, отсылала их заранее; шум, который мы издавали, был слышен за много миль. — Он нежно убрал серебристо-белые волосы с её шеи, не ожидая, что она ответит. — О, я действительно хотел бы трахнуть тебя, пока ты не сможешь произнести ничего, кроме моего имени. Но в этот раз я хочу большего. Скажи мне, что помнишь нас, что мы делали и о чём говорили, перестань притворяться и извинись, и ты получишь всего меня.       Майев отвернулась. Что это был за сентиментальный разговор? Как будто она была заинтересована в этом…       Глубокий, разочарованный вздох разорвал её существо; сдерживаемое в нём желание было предупреждением и обещанием.       — Хорошо, будь по-твоему. Посмотрим, сможешь ли ты завтра объяснить это своему отражению. — И Иллидан впился клыками в плоть обнажённой шеи, заставив Майев вскрикнуть от удивления, боли и вновь вспыхнувшего вожделения. Она ругалась и пыталась пнуть его, агрессивно дёргала свои запястья в его хватке, но безрезультатно. Он кусал до тех пор, пока кожа не порвалась, облизал метку, а затем отстранился, самодовольный и по-детски торжествующий.       — Ты засранец, — слабо прорычала она, тяжело дыша, с тёмными и полузакрытыми глазами. С помощью крыльев Иллидан легко отпрыгнул назад и достиг своего оружия до того, как она встала. Лучше держаться подальше от разгневанной тюремщицы, больше похожей на пороховую бочку. Он взлетел и был безмерно рад услышать слабый всхлип разочарования позади себя. Ожидание будет мучительным, но он вытерпит неделю одним только этим звуком.       Он парил над скалой, призывая сквернотопыря. Зверь вернулся вместе с гиппогрифом Майев.       — Скажи мне, когда будешь готова поговорить, — объявил Иллидан, и она снова осталась одна.       Майев не торопилась возвращаться.