Часть 8
1 января 2024 г., 13:57
Настроение у нас мрачное, когда встает солнце и мы, наконец, покидаем пещеру. Я собираю дрова для следующего путешественника, а Леголас, как и обещал, находит нам еду — каждому по маленькой рыбке, и мы едим ее вместе с сухофруктами из наших запасов. Альмареан проводит много времени ухаживая за лошадьми, и они кажутся счастливее под его умелой опекой, но каждый из нас несчастен, потому что дождь не прекращается, хотя он и не такой сильный как вчера.
Альмареан проверяет следы, которые доказывают, что рядом с нами ночью был целый рой пауков, но я не хочу даже думать об этой. Я устал от страха. Поэтому просто буду радоваться тому, что у нас теперь есть свежий след врага.
— Леголас, что ты видишь? — спрашиваю я его. Я не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но он практически единственный кто хорошо меня понимает, поэтому прощает за резкость. Он смотрит на меня с удивлением, и я повторяю вопрос. — Что ты видишь?
— Что я вижу? — переспрашивает он. Он указывает на сланец и низкорослый кустарник, на ревущую реку, текущую вдаль, и на серый, подернутый дымкой лес вокруг нас. — Я вижу дождь и камень, я вижу деревья. Ты видишь что-то другое?
— Нет, — отмахиваюсь я, как будто его вопрос глупый. — Конечно, ты знаешь, что я это все вижу. Но это не то, что ты видишь. Посмотри еще раз, но не смотри затуманенными тьмой глазами, и скажи мне, что видишь.
Он снова удивлен, но я чувствую трепет радости в его душе. Он снова оглядывается вокруг с оттенком замешательства и улыбается! Я никак не реагирую, но стою, уперев руки в бедра, нахмурив брови, и жду. Я жду, кажется, целую вечность, я знаю, что он все еще борется. Он устал, но он упрямый, ему нужно просто напомнить об этом.
— Я вижу все это, — вздыхает он с облегчением, а большего мне и не нужно.
Я не знаю, что он видит, он может видеть как падает листья с ветки дерева, которую я едва могу разглядеть. Но также он видит песню природы, видит красоту там, где я не могу себе представить. Когда он смотрит на меня, в его глазах благодарность, и это разрывает мне сердце. Но я хмыкаю себе под нос и отворачиваюсь.
— Запомни хорошенько, Леголас, никто не должен напоминать тебе, как видеть. Даже эльфы рождаются со способностью использовать свои глаза.
Я украдкой бросаю на него взгляд, пока без нужды копаюсь возле Наурвен, и я рад видеть, как он поворачивает лицо к дождю и улыбается. Я также бросаю взгляд на Альмареана, который наблюдает за своим принцем так, словно с его плеч свалилась гора, и для меня это похоже на победу.
Когда мы продолжаем путь, настроение меняется. Я знаю, что Леголасу дали передышку, пока солнце стоит высоко, и он почти снова стал самим собой. Его глаза прищурены, он изможден и дрожит, но пытается, благослови Махал его эльфийское сердце, он пытается быть самим собой. Он делает это ради меня и Альмареана, но меня не волнует, для кого он это делает. Главное он борется и начинает напевать себе под нос, когда едет впереди нас.
Его песня необычна. Я часто замечаю, что его песни заставляют меня тосковать по тому времени, в котором я никогда не жил, но эта песня простая и почти невинная. Я понимаю несколько слов — это сильванский диалект. Я вижу, как Альмареан бросает на него задумчивый взгляд, и вопросительно смотрю на него.
— Эту песню они сочинили с Идреном когда были детьми, — говорит он мне. — В другой жизни Идрен стал бы настоящим бардом. Хотя местами песенка довольно грубая.
Я громко смеюсь, представляя нашего беззаботного и веселого друга бардом, и Альмареан подхватывает мой смех.
— Расскажи мне, Гимли, — просит он, — чем занимаются дети гномов? Они такие же непоседливые?
— Нет, я думаю, что нет, — качаю головой. — Гномы гораздо разумнее эльфов, и в детстве мы почти не шкодим. Но мне говорили, что я постоянно отвлекал своих родителей, хотя я помню это совсем по-другому. Они говорили, что я часто терялся, а я помню, что просто исследовал все вокруг. Мой отец говорит, что я постоянно задавал вопросы, но я помню только свое любопытство. И когда мне говорили оставаться на том месте где меня оставили, я уходил в другое место, потому что там всегда происходило что-то гораздо более интересное.
— Тогда дети гномов в точности похожи на детей эльфов, — Альмареан бросает на меня притворно раздраженный взгляд и указывает на нашего спутника. — Ты говоришь точно так же, как он. Он постоянно говорил: Альмареан, разве ты не слышишь, как шумят деревья? Они говорят о вещах более интересных, чем истории о людях. Или, другое: Альмареан, как я могу узнать, куда ведет этот путь, если я просто буду слушать о нем от других? Я не знаю, как они с Идреном выжили и стали взрослыми.
— А ты, конечно, был гораздо более разумным и послушным ребенком, — говорю я, криво улыбнувшись.
— У детей синдар более уравновешенный характер и здравые суждения, — говорит он мне, и я знаю, что в этом нет ни грамма правды. — Мне повезло. Но после того, как тень Дол Гулдура упала на Ласгален, после того, как мы были вынуждены переселиться на север в горы, и пришли пауки, у детей было мало времени, чтобы насладиться детством. К тому времени Леголас подрос, но еще был слишком мал, чтобы стать воином, а Идрену не давали в руки длинный лук. Сильваны никогда не должны были брать в руки оружие.
— Разве кто-то из нас должен был его брать в руки? — спрашиваю я. И внезапно я вспоминаю разговор с совершенно другим эльфом у водопада, где обсуждались наши предполагаемые пути. Хотел бы я не быть таким пренебрежительным в то время.
Наступает полдень, а погода по-прежнему не улучшается. Мы пробираемся через участок леса, на котором все еще много следов болезни, так долго поражавшей эти земли: деревья сгорблены и искривлены, а подлесок зарос мхом и сорняками. Но даже я вижу что все восстанавливается. Из зарослей выглядывает новая поросль, вокруг летают птицы, а на сгорбленных деревьях распускаются почки. Здесь очень зелено, и хотя я чувствую клаустрофобию среди этих тихих деревьев, мы пускаем лошадей шагом, пригибаемся и продираемся сквозь листву. Альмареан говорит мне, что раньше ни один эльф не прошел бы здесь, что все было опутано паутиной и путешествовать было опасно. Сейчас я не вижу здесь никаких признаков паутины.
Мы выбираемся из зарослей и оказываемся на пустоши. И здесь мы не можем гнать лошадей, поскольку эта земля изрыта рытвинами и стала коварной из-за бесчисленных поколений трудолюбивых кроликов. Но вскоре вересковая пустошь переходит в равнину, которая усеивается большими деревьями и невысоким подлеском. Остаток дня мы переходим на легкий галоп, затем на шаг, затем снова на галоп. Мы наверстываем упущенное время, и приятно чувствовать скорость. Дождь хлещет мне в лицо, и у меня перехватывает дыхание, и мы трое движемся как призраки под низким свинцовым небом.
К тому времени, как солнце начинает садиться, мы все запыхались и устали. Альмареан и Леголас смотрят на меня с извинениями.
— Почему мы остановились? — спрашиваю их с подозрением, когда меня подводят к деревьям. — Ты сказал, что мы должны разбить лагерь, я не вижу здесь подходящего места.
Леголас спешивается и скрывает смех за неубедительным кашлем, когда Альмареан указывает вверх. Я поднимаю взгляд. На дереве находится хижина, укрытая густой кроной. Конечно, если вы можете прыгать по деревьям как птица, для вас она будет удобной.
— Нет, — я серьезно качаю головой. — Я не буду спать на дереве. Это дело птиц и эльфов. Как я вообще доберусь до этого места?
— Мы бы не привели тебя сюда, чтобы ты спал на земле, Гимли, — говорит мне Леголас, с трудом сдерживая смех. Он закинул на плечо уздечку Рока и свой рюкзак, чтобы освободить руки. Рок встряхивается и начинает искать траву, совершенно не обращая внимания на то, что делает ее безумный всадник.
Альмареан спешивается и тоже начинает снимать с Верена уздечку, и я ловлю себя на том, что делаю то же самое, хотя и не знаю, что у них на уме. Мой желудок бурлит и протестует против того, через что мне предстоит пройти, и я наблюдаю за Леголасом, когда он смотрит на дерево, как кот. Наконец, он прыгает и цепляется за нижнюю ветку, а потом карабкается так, словно это самая естественная вещь в мире. Я смотрю на него, затаив дыхание, и на моем лице, должно быть, выражение ужаса, когда Альмареан смеется и хлопает меня по плечу.
— Гимли, он долгое время лазил по деревьям, ему это не причинит вреда.
— Я беспокоюсь не о его безопасности, а о своей, — отвечаю я, лишь отчасти говоря правду. — Вы ждете, что я проделаю тот же трюк что и он? Тогда вам придется долго ждать. Я не для того пережил столько неприятностей, чтобы встретить свой конец, упав с дерева.
С дерева падает веревочная лестница, едва не задев меня, и Леголас зовет нас сверху. Вот как я должен подняться. Даже я не могу придумать причину для отказа, и со стоном начинаю подниматься, постоянно ругаясь такими словами, от которых моя мать устыдилась бы.
Альмареан слегка посмеивается, прикрепляя седло Наурвен, мой топор и наши рюкзаки к подножию лестницы, а затем он, как и Леголас, поднимается по веткам. К тому времени, как я добираюсь до них, отдуваясь и шатаясь, они оба готовят хижину к ночи. У нас не будет огня — даже я знаю, что глупо разводить огонь на деревянной платформе на дереве, но в хижине прочная крыша, и это хорошая точка обзора. Я нервно выглядываю через край, когда Леголас поднимает лестницу. Это хорошо сконструированное убежище, достаточно большое, чтобы вместить много эльфов, сухое и хорошо защищаемое даже в лесу, кишащем пауками. Но мы очень высоко.
— Не дай мне упасть с этого дерева, Леголас, — ворчу я ему. — Поклянись в этом.
— Держись подальше от края, и ты не упадешь, — тихо бормочет он мне в ответ.
По мере того как солнце садиться, он выглядит еще больше усталым. Он часто останавливается и прижимает кулак к груди. Его шатает, и я мягко усаживаю его на пол хижины, прежде чем он споткнется. На этот раз он не спорит и не борется со мной, и это само по себе настораживает. Он прислоняется спиной к стволу дерева, его лицо бледное, дыхание прерывистое. Альмареан прижимает ладонь ко лбу принца, и Леголас смотрит на него с мимолетной улыбкой. Я вижу в его глазах разочарование, прошло много времени с тех пор, как его предавало тело.
— Тень приближается, — говорит он нам.
— Так происходит каждую ночь, — мрачно отмахивается Альмареан. — Тебе холодно, возьми это. — Он достает из рюкзака плащ и передает Леголасу, помогает ему надеть его, а затем садится.
Но я не могу усидеть, хотя и устал. Я дохожу до края хижины и возвращаюсь назад. Смотрю вверх, на кроны деревьев, ожидая блеска красных глаз, и прислушиваюсь, чтобы уловить еще какой-нибудь звук кроме стука дождя.
— Гимли, успокойся, — умоляет Леголас. — Ничего хорошего не выйдет, если ты протрешь дыру в полу.
Вряд ли такое возможно, но от мысли о высоте у меня снова сводит желудок. Поэтому я сажусь как можно дальше от края хижины. Плотнее укутываю Леголаса в плащ и притворяюсь, что не вижу, как он закатывает на меня глаза.
— Тень завела нас уже достаточно далеко, — ворчу я. — Означает ли это, что мы должны преследовать ее до самого Руна?
— Мы снова повернули на юг, — Альмареан качает головой. — Мы так долго путешествовали без солнца, что я пропустил изменение направления. Юг Лихолесья не лучшее место для погони за Тенью. Как далеко она стремится завести нас?
— Дождь прекратился, — тихо говорит нам Леголас, и я понимаю, что он прав.
Я слышу, как капли стекают с листьев, но дождя нет. Странно, что сейчас так тихо. Воздух прохладный, влажный и тяжелый от запаха мокрой земли. Я смотрю на небо, где вижу едва заметный отблеск серебра между тяжело несущимися облаками. Некоторое время мы молчим, и я понимаю, что, хотя я вижу Альмареана по его бледному сиянию, Леголас такой же темный, как окружающий нас лес. Я не говорю об этом, но у меня перехватывает дыхание от того, что это значит.
В темноте раздается крик.
Это далеко, но всегда Тень там, и я чувствую, как мой друг замирает. Каждый мускул, нерв и сухожилие в нем натянуты туго, как тетива лука, и я слышу, как у него перехватывает дыхание. Он пытается скрыть это, делает все возможное, чтобы не показать, что Тень причиняет ему боль, но я знаю. Я беру его за руку и он сжимает мои пальцы с такой силой, что я готов закричать. Временами я забываю насколько он сильный. Он переводит дыхание и вздрагивает.
— Смотри, мой друг, — указываю я.
Он следует взглядом за моей рукой и смотрит на ночное небо. И я чувствую, как он немного расслабляется, когда видит звезды. Их свет тусклый, но эльфы видят их по-другому, и если этот свет помогает бороться с Тенью и обеспечивает ему некоторый комфорт, то я тоже буду находить в нем утешение.
— О чем говорит это дерево? — спрашиваю я.
Я отвлеку его, даже если для этого придется говорить до хрипоты, но я научился отвлекать эльфа. Я говорю как школьный учитель, который читает ребенку лекцию, но он меня не слышит. Не двигаясь, он смотрит на звезды, его дыхание такое поверхностное и тихое. Я толкаю его ногой.
Он смотрит на меня с таким негодованием, что я едва могу сдержать смех. Это мгновенно утихомиривает его гнев. Я не думаю, что Леголаса когда-либо пинали, принцев обычно не пинают. Но от обиды он немного оживляется и снова откидывается на ствол дерева с едва слышным ворчанием. На этот раз его взгляд лишь слегка останавливается на звездах, они — его спасательный круг, но он больше не тонет во тьме. Он заводит руку за спину и некоторое время разговаривает с деревом.
Если Галадриэль хотела, чтобы я помогал ему видеть и слышать песни леса и звезд, то я сделаю это.
— Это дерево такое оживленное, — жалуется Альмареан. — Я не смогу уснуть, когда оно постоянно болтает. Каждый раз, когда мы здесь ночуем, я не могу нормально выспаться.
— Синдар не умеют слушать и не оценивают каждое слово, — упрекает Леголас, и Альмареан фыркает.
— А сильван умеет пропускать мимо ушей все ему сказанное.
— Ты неправильно меня понял, — отмахивается Леголас. — Я всегда слышу деревья, я всегда слышу песню природы, я не могу ее отключить. Это дерево ни на минуту не перестает рассказывать нам о семействе мышей в своих корнях с тех пор, как мы попали сюда. Но его можно игнорировать.
— Я не буду брать у тебя уроки как отвлечься от собеседника, — раздраженно говорит Альмареан. — Никогда я не встречал существо, которое было бы постоянно погружено в песню. Если птица поет в лиге от тебя, то ты будешь молчать половину утра, слушая ее песню.
— Я сказал, что это возможно игнорировать, — лукаво отвечает Леголас. — Я не говорил, что это легко или приятно.
— Тогда, возможно, тебе стоит послушать, — предлагаю я. — Тебе сейчас нужно отвлечься.
— Он прав, — Альмареан приходит мне на помощь, прежде чем Леголас успевает возразить мне. — Ты почти не спишь. И я не могу заставить тебя поесть. Но сейчас ты будешь делать то, что тебе говорят. Тебе станет намного лучше от этого.
На какое-то время мы считаем себя победителями. Эльф смягчается и откидывается назад, устраиваясь удобней. Он лежит там, где он может видеть звезды и где его пальцы могут касаться дерева, и закрывает глаза. Я знаю, что он слушает песню, потому что через некоторое время на его коже снова появляется едва заметный свет, когда он заново знакомится с деревом.
Но когда мы с Альмареаном с облегчением выдыхаем с земли доносится крик, но это не крик Тени. Сейчас мы все погружены во тьму, но все еще есть слабый свет, при котором можно видеть. Мои зрение не такое хорошее как у эльфа, но гномы хорошо ориентируются в темноте. Раздается крик, и мы смотрим на землю, а там стоит ребенок. Девочке около десяти лет, ее платье порвано, а в темных волосах ленты. Она испуганно плачет, но мы знаем что это ложь.
— Это ребенок из лагеря, — Альмареан тихо озвучивает то, что мы все знаем. — В ней нет жизни, она всего лишь оболочка.
— Тень хочет выманить нас, — говорю я. — Женщина в лохмотьях знала только безумие и насилие.
— Тень забирает часть всего, к чему прикасается, — устало говорит нам Леголас. — Она познала женщину в хижине, семью из лагеря. Она затронула и мой разум. Она изучает наши слабости.
— Это не очень утешает, — вздыхаю я и снова откидываюсь на стену. Даже если мне придется слушать, как она плачет всю ночь напролет, мне не нужно смотреть на нее. Мы все трое отходим от края хижины и игнорируем девочку, насколько можем. Мы с Альмареаном пытаемся поговорить друг с другом, а Леголас вернулся к своим размышлениям. Но когда ребенок замолкает, Альмареан снова подходит к краю, и заметив его холодный взгляд, я подхожу к нему. Ребенок перестал плакать, Тень поняла, что нас не выманит, и прекратила притворяться. Девочка стоит у подножия дерева, ее окружают пауки. Она смотрит на нас, не мигая, затуманенным, безжизненным взглядом.
— Мне больше нравился ее плач, — признаю я. — Я долго буду помнить эти глаза.
— Она не пошлет своих пауков наверх, — говорит нам Леголас. — Она знает, что хижину слишком легко защитить, и не желает больше терять их из-за глупости.
— Кажется, тебе говорили слушать песню, — говорю я ему. — Не Тень.
— У меня нет выбора! — огрызается он в ответ. — Ты думаешь, это так просто?
На мгновение я шокирован его злобным тоном. Он часто бывает раздражен, но никогда не бывает таким ядовитым. И я не уверен, кто только что говорил — Леголас или Тень. Я не успеваю подумать об этом, когда он поднимается на ноги и останавливается только на мгновение, чтобы перевести дыхание. Его голова склонена, и на нее падает тень от длинных волос, его дыхание хриплое.
— Леголас? — испуганно зовет Альмареан. Мы оба чувствуем что что-то не так.
Затем эльф подходит ко мне и касается меня. И мгновенно зло поражает мой разум, мое сердце и мою душу одновременно.
Я в огне, я умираю.
Я слышу, как кто-то выкрикивает мое имя, и понимаю, что тоже кричу. И хотя часть меня понимает, что происходит, я не могу думать. Тень не имеет ко мне никакого отношения, она еще не впилась в меня когтями, поэтому ей нужен этот контакт, чтобы напасть на меня так же, как она напала на Леголаса. Я чувствую, как зло царапает, проникает в мое сердце, и это причиняет боль, которую я не знал раньше.
Это холодная боль, которая окутывает все тело и душу. Я задыхаюсь, перед глазами все темнее, и каждое нервное окончание кричит от боли. Я слышу Тень, знаю ее мысли, и как сильно она меня ненавидит. Она горит этой ненавистью, питается ей. Она жаждет получить Леголаса. Он светит Тени так же, как светит всем нам, и она хочет его. Она хочет принять его как своего, хочет устроиться внутри него и быть им и погасить его свет, зная, что этим причинит мне боль. Я понятия не имел, что зло ощущается вот так. Если Леголас постоянно с этим борется, я не понимаю как он это делает.
Я падаю на пол. Боль прекратилась, и я снова возвращаюсь в настоящее, но эхо агонии остается. Я смотрю туда, где перепуганный Альмареан ухаживает за Леголасом. Леголас тихо стонет, и я понимаю, что произошло. Альмареан не смог расцепить нас, не смог ослабить хватку принца, и от отчаяния он воспользовался слабостью Леголаса. Он вывернул его израненные руки, и Леголас превратился в комок трепещущей боли. Но он снова стал самим собой. Альмареан подходит к нему, чтобы позаботиться о его ранах, но Леголас шарахается прочь. Он сидит на корточках у края хижины, прислонившись к стволу дерева, и смотрит на меня со страданием.
— Мне жаль, — говорит он одним взглядом. — Можешь ли ты простить меня?
Это не его вина. Он ни в чем не виноват. Но я не могу убедить его в этом. Это первый раз, когда его сила пошатнулась, и теперь я знаю, с чем он борется, что терпит. И как мне заставить его понять, что я ни на секунду не виню его?
— Нам нужно будет серьезно поговорить, — говорю я ему, тяжело дыша. — Очень серьезно поговорить о твоей неспособности сосредоточиться на чем-то незначительном. Но сначала я посплю, а ты позволишь Альмареану осмотреть твои руки и извинишься перед ним. Ему сейчас тоже тяжело.
И сегодня я сплю без сновидений.
