О времени и городах

У Саши руки бледные, почти прозрачные. При сжатии в кулаки, на руках у Санкт-Петербурга проступают вены, а на ладонях остаются полумесяцы. Привычка досадная, но высеченная в душе на долго, как и воспоминания о хлебе из клея, пыли и земли. У Миши же руки горячие, и ему не нужна кружка чтобы согреться в этот вечер. Но он почему-то заваривает и себе. Первопрестольной столице остается только прищюрить глаза и поджать губы, лишь бы не испортить момент. Его воспоминания другие. В них очень много Александры и возвышающегося над ней Берлина. Почти развалившийся квартал кажется тёмным и мрачным. От него веет запахом серы, что оседает на языке почему-то со привкусом металла. Но Романову привлекает совсем не это, а ярко-алое пятно, «кляксой» растекшейся по грязному и рыхлому снегу. Ей кажется это совершенно неправильным, но сейчас уже всё равно на боязнь смерти или чего-то ещё. Она и так ходит рядом с Сашей уже довольно давно. Дрожащими от холода пальцами Александра стряхивает с обложки снег. Под его слоем оказывается тетрадь, вся распласованная в одинаково-ровные квадраты. Она небольшая, но из двадцати листов оказывается всего двенадцать мокрых и помятых так, что стоит только потянуть и те разорвутся на только им известный узор. Александра Петровна чувствует себя воровкой книг. Но почему-то от этого ей хочется лишь хрипло смеятся. В этот день Саше всегда холодно. Страшно до слёз и нечем дышать, будто у неё астма. Сознание вновь прокручивает события почти столетней давности (как мало это для города) возвращая в метель, бомбёжку и постояное присутствие смерти. Очнувшись от кошмара, Александра сначала не понимает где находится. В голове ещё звучат набатом взрывы сбрасывающихся на Ленинград бомб и ей кажется, что она ещё в 1942, когда до снятия блокады ещё очень далеко. Это заставлет девушку сделать попытку подорваться с лежачего места, но что-то тяжёлое не дает ей этого сделать. В темноте не разглядеть, но Петербург чувствует запах свежесвареного кофе, пышек и «Красной Москвы». А затем, тяжелое дыхание Мишы (а это был именно он) и охрипший после сна голос. — Саша… По привычке смотрит на обои за спиной у Михаила, мысленно сопоставляя с другими, отваливающимися от холода с кусками грязи и древесины в Ленинграде. Мажет взглядом по Москве и останавливается на глазах. Голубые. Против воли вспоминает алые и тут же опускает взгляд. Санкт-Петербург не может их не сравнивать. Некогда гордая столица России в прошлом, становится вновь девочкой, что плачет у постели Петра и просит его не оставлять её одну. Москва прижимает ладони к щекам Саши и аккуратно стирает дорожки из слёз. Наверное, он тогда и сам был готов зарыдать, но уж точно не при всех. Только при Александре, но и то навряд ли. Целует Сашу в лоб, щеки, губы, нос и прижимает к себе. Теперь Миша её одну не отпустит куда-либо в ближайшее время. Боится, что исчезнет, снова пропадет на несколько лет. Парадиз Петра оказался для Михаила Юрьевича ещё тогда, при их первой встрече, очень важен. Но заметил он это почему-то столетие назад. Саша сотрясается в беззвучных рыданиях и льнет к Мише сильнее. Пришёл, как и обещал. Но всё равно боязно, вдруг опять — галюцинация. Как и тогда в 1943. От голода и желания поспать в тепле, снова привидется Михаил, улыбающийся и протягивающий к ней руки.Чтобы не сойти с ума окончательно она делает в тетради в клеточку запись. С этого момента у Ленинграда вновь появляется небольшой шанс на возможность хоть ненадолго отключится от страшной реальности и не вздрагивать от пролетающих самолётов. На часах почти двенадцать ночи, когда ягодный чай практически остывает в кружках и пальцы Санкт-Петербурга снова покалывают от холода. Московский протягивает свою ладонь и кладет аккурат на её маленькую и бледную. Саша наконец поднимает взгляд и уже без прежнего опасения и пелены воспоминаний смотрит в голубые, как океан или чистое небо глаза. Александра не плачет, хотя серые глаза блестят от невыпущенных слёз, Романова своё уже наплакала. — Спасибо. — Тихое, сказаное хриплым голосом, но живое.

Спасибо за то, что остался.