культура братства

              В рукопашном бою нет места для ножа.                     

❀ユース❀

                     С крана меланхолично капает вода, никто не обращает внимания на слабый звук. Сигарета тлеет в пальцах, сладковатый дым устремляется в небольшое окошко под потолком. Оно слишком маленькое для того, чтобы из него выпрыгнуть, и удобное для туалетных курильщиков Мурасаки, а потому всех устраивает. Джисон сидит на сливном бочке, сложив нога на ногу. Ботинки с толстой подошвой пачкают крышку унитаза, пепел сыпется на загаженный пол. Самая крайняя кабинка изнутри исписана китайскими иероглифами, стихотворениями, обзывательствами и жуткими мордами, которые наблюдают за тем, как Минхо жадно овладевает губами Хана. Щёки красные у обоих, сигарета невозвратимо сгорает, по пустому туалету эхом проносит цокот поцелуев, глухие выдохи и неразборчивый шепот. — Если кто-нибудь зайдёт, что делать будешь? — оторвавшись от раскрасневшихся губ, спрашивает Слепень и смотрит на школьника исподлобья. Лицо Джисона находится немного выше, чем Минхо, ведь он сидит на сливном бочке, а Таракан стоит в полный рост и опирается ладонью на расписанную каракулями стенку. — Твои ноги не видны, — рассуждает Минхо, — подумают, что я один. Захотят заглянуть через верх — скажем, что курим. По запаху и так поймут. — Ты на меня плохо влияешь. — Неваляшка, ты сам сюда перевелся, — ласково напомнил Ли, погладив большим пальцем чужой затылок, — тебя за уши в Мурасаки никто не тянул. — Мне никто не говорил, что я буду целоваться с кем попало в туалете, — хмыкнул новоиспеченный Слепень и, устремив взгляд в дальний угол, сделал затяжку. — А я не думал, что однажды буду курить с кем попало в одной кабинке. Не день, а сплошные потрясения. Изначально Джисон сидел на одном из подоконников третьего этажа и тоскливо глядел в окно на муравьев в гакуранах, собирающихся на центральной дороге, что ведет в школу. Ему было скучно, а в музыкальный класс он еще стесняется заходить без Минхо или Чонина. Паразиты не кажутся отрицательными героями, но пока между ними нет того доверия, что возникло между Ханом и Ли. Раздумья прервал из ниоткуда появившийся Таракан, что предложил вместе перекурить. Он специально купил для Слепня сладенькие сигареты с кнопкой. Кто же знал, что придя в туалет, они застанут там отсутствие людей. Стоило зайти в любимую кабинку половинчатого парня — самую крайнюю, как детская забава превратилась в обоюдное любование друг другом. Минхо красиво курит: элегантно зажимает сигарету между указательным и средним пальцем, выпуская струящийся дым в сторону форточки. Пожалуй, по степени эстетичности с ним может сравниться разве что Муха и выиграть. Чан курит строго, Феликс — скорее нежно, Сынмин — редко, он клянчит у кого-нибудь сигареты. Чанбину курить противопоказано, а Чонин шифруется. По Джисону видно, что у него нет многолетнего опыта с детского возраста, однако оттого и зачарованнее предстает перед Ли картина. — Это очень странно, — Слепень робко делает затяжку, стесняясь своего нового образа перед Тараканом, — в пятой школе тебя бы с позором выгнали, если бы увидели, что ты куришь. Тем более на территории школы. — И здесь так, — пожал юноша плечами, — наверно, — неуверенно добавил он, — ты забываешь, что в твоей школе учились девочки и не учились дети бандитов. Может, когда-то законы администрации здесь чтились сильнее наших законов, но сейчас эта школа независимая. По крайней мере, до момента, пока власти не захотят ее снести к чертовой матери. На Мурасаки поставили крест, это хаотично породило в ней устав, которому нужно следовать, чтобы здесь учиться. Его не придумал кто-то один, это массовое влияние. — То, о чем все школьники думают, — догадался Джисон, — схожие личностные ориентиры учащихся повлияли на то, какой станет школа. Меня вдохновляет эта мысль. Не правительство должно олицетворять народ, а народ — правительство. Это логично и правильно. — Если стены Мурасаки перестали пугать и начали вдохновлять, то школа приняла тебя. Поздравляю, ты неизлечимо заболел искусством. — Желание творить заразно? — Хан с улыбкой склонил голову набок. Минхо вдруг рассмеялся, будто Джисон сморозил невероятную глупость, и прикоснулся губами к мокрому краю сигарету, однако так и не втянул дым внутрь. — Ты это решил спросить у Паразита после того, как сам стал Слепнем? — насмешливо уточнил он, — передается воздушно-капельным путем через лирику, гемоконтактным способом через общие раны после драк и трансмиссивным через насекомых и паразитов. Таракан оперся на стенку кабинки и полоснул колдовским взглядом по надписям и царапинам. Кто-то из Грызунов написал гадости про Акул, значит, следует ожидать от них ответ крупными буквами на одной из главных стен Шестерёнки. Вдруг донесся шум открывающейся двери. Парни тут же затихли, Джисон невольно прижал к себе ближе ноги, чтобы ни одна не свисала, и затаил дыхание, чтобы услышать, что происходит в трех метрах от кабинки. Поначалу санузел озарила мертвая тишина, однако и Таракан, и Слепень понимают, что они больше не одни и не могут свободно разговаривать на личные темы или по-детски целоваться, прячась от всех в школьном туалете. Шаги стали медленно приближаться и затихли, когда оказались прямо напротив двери. Минхо с Джисоном переглянулись, Ли невозмутимо втянул смог через сигарету и выдохнул его в потолок, высоко вздернув подбородком. В этот момент он увидел две руки, держащиеся за края стенок кабинки, а после и голубую голову Комара. — Бу, — крикнул Феликс, — о, и Джисон тут, — удивился он, — а вы че тут вдвоем? — широко заулыбался мальчишка и положил локти на край перегородки. Наверное, встал носочками на сливной бочок. Лишь бы не сломал, ведь в этом году никто их чинить не будет. С каждым месяцем унитазов остается всё меньше и меньше. Писсуары на весь золота, ими даже никто не пользуется — стерегут. Или боятся быть застигнутыми врасплох в момент справления нужды. — Курим, — ответил Минхо, пока Джисон изумленно вытаращил глаза на нового приятеля. — Да я по запаху понял, иначе бы не лез. Но вторую пару ног я не видел, Джисон неожиданно нарисовался. А че за мусор вы курите? Пахнет вкусненько. — Это Джисона. — Дай мне тоже попробовать, — клянчит старший Ли, и Джисон оторопело протягивает пачку, — спасибо. А спички есть? Минхо подал ему короб и поинтересовался: — А ты чего искал тут хоть? — Вообще Сынмина. Я дырку на штанах умудрился подцепить, хотел попросить зашить, — пролепетал Феликс, несильно затянувшись, — сладенькие, — вскользь оценил школьник. — Не нашел? — Чанбин сказал, что он пошел в туалет. Хёнджин сказал, что он пошел нахуй. Я для начала решил здесь проверить. Томоко не поняла бы, будь по-другому. Так и продолжили курить. Минхо подпирает изувеченную рукописями стену плечом, Джисон сидит на сливном бочке, пачкая ботинками крышку унитаза, а Феликс сверху глядит на них. Можно сказать, что за то время, что Хан учится здесь, он стал чувствовать себя раскованнее и свободнее. К нему перестали цепляться по мелочам или же юноша прекратил обращать на это внимание. Джисону удалось показать всем, что он не мальчик, которым можно помыкать и задирать от скуки. Фактически он объявил на всю гаечную школу, что достоин уважения к себе и выбору в том, как ему выглядеть, вести себя с собой и другими. После того, как банда Клеща завербовала мальчишку к себе, все недоброжелатели окончательно затихли из-за страха или уважения к Паразитам. Теперь Джисон не просто редкий для Мурасаки новичок, но и часть тех, кто вручную перекроил принципы этой школы. Отныне он Слепень, и это бремя ему придется нести до конца обучения. К Комару тоже перестали цепляться после помощи Таракана, напомнившего другой банде, кого нельзя трогать. Пожалуй, Минхо мог бы и за Джисона вступиться, однако он бы это не оценил. В Шестеренке Хан наконец-то доказал, что способен самостоятельно за себя постоять. — Ладно, я пошел искать Сынмина, — Феликс вдруг спрыгнул на пол, поэтому последующие его слова парни слышали, но не видели того, кто их говорит, — мне все еще нужно зашить дырку. В этот момент звенит звонок на урок. — Мы тоже пошли, — ответил Минхо, затушив окурок об стенку. Искры брызнули в разные стороны.                     

❀ユース❀

                     Воронье эхо скачет по серому гаечному зданию, отбрасывая ноты на стертый фасад. Тонкие, почти наполовину мутные стекла дрожат, беспокоя жухлые оправы квадратных окон. На лямке рюкзака висят жестяные значки, из сумки свисает потертая джинсовая куртка, доставшаяся по наследству. Сынмин не похож на того, кто носит с собой всякий мусор вместо учебников, поэтому молния потихоньку расходится, а портфель напоминает объевшегося клеща на теле собаки. Он джинсовку наденет позже, когда вредный директор-диктатор заведет свой драндулет, чей хрип, словно последние слова мотора, слышны даже с окон верхних этажей, и уедет. Все-таки в Мурасаки принято носить школьную форму, а еще всячески «уродовать» ее, чтобы выделяться на фоне остальных. Джисон бы ни за что в жизни не поверил, если бы ему сказали, что так было не всегда. Ведь когда-то вороньи гакураны, клеймящие муравьев Шестеренки хулиганами и гангстерами, являлись поводом для насмешек других школ. Звучат отчужденные шаги по вытоптанной тропе, кеды стоптаны, брови выцветают и приобретают тусклый тюремно-голубой отсвет. Тучи то пропадают, то вновь появляются, съедая монотонные кусочки от круглого пирога солнца. В последнее время у погоды появляется странная игра в кошки-мышки с весенним настроением. В последнее время в Йокогаме не жарко и не холодно — свежо. В такое время часто болеют, вытирают сопли рукавами ветровки и раздеваются до футболок, показывая голые руки всем подряд. Блоха идет к окраине школьного двора, стопка изуродованных всякой дрянью тетрадей прижата к груди, десну раздражает конфета с едкой мятой. Вдыхаешь прохладу воздуха и словно прожигаешь носоглотку, легкие и даже желудок. Такие конфеты вкусные, даже Муха подобные любит, хотя сладости он не особо жалует. Возможно, в этом и дело: парню всегда была по душе жгучесть и легкое покалывание на языке. Чтобы скворчало, шипело, бранилось, рокотало и приносило удовольствие, схожее с тем, когда он дразнит парня со стереотипно клоунской шевелюрой и переругивается с ним по пустякам. Хёнджин уверен, что это действует и в обратную сторону. Просто ему легче признаться в этом, чем Сынмину, что чешется каждый раз, как переест сладкого. Блоха мотает головой, отбиваясь от надоедливой мухи, мельтешащей перед глазами. Птицы гаркают и приземляются на многопалые деревья, школьники в мятых гакуранах кучкуются в проплешинах кустов, навесов и во внутренностях трибун — в металлическом скелете, куда не заглядывают учителя. Ким идет дальше и здоровается с мимо проходящими Акулами, он то и дело шмыгает носом. Уж больно злая мята в конфете. И как же непривычно прогуливать уроки. Сынмин пропускает занятия довольно редко, чаще всего по состоянию болезни, реже — из-за драк с учениками Мурасаки и других школ. Но в последнюю неделю с лишним что-то ответственное надломилось внутри парня: он стал бывать на уроках даже реже, чем Феликс, что на удивление пока не отлеживался с температурой. Учиться нет ни сил, ни желания, а дома находиться хочется еще меньше, чем в школе. — Блохастый, подожди! — запыханно окликают юношу со спины. Хёнджин догоняет его. Вымывшиеся розовые волосы лезут в рот, шнурки болтаются под ногами, а уголок губ позеленел от акварельного карандаша, что от слюны превратился в краску. Снова подолгу рисовал, пребывая в собственных раздумьях. — Чего тебе? — Сынмин тихо вздыхает и потирает пульсирующие виски, останавливаясь у колючего можжевельника. Мысли смешались с реальностью. Голову окутывает странная дымка, похожая на побочный эффект после ленивого пробуждения ото сна. Муха останавливается в двух шагах от парня, опираясь вспотевшими руками о колени. Дыхание сбилось от непродолжительного бега, а также баловства ментоловыми сигаретами и косячками на протяжении почти всей жизни. Школьник элегантно убирает розовые волосы с глаз и хрустит затекшей шеей. — На, — в татуированной руке скрюченный цилиндр хрустящей налички. На костяшках новые, еще черные эскизы глаз, — сестре отдашь. — Я тебя не просил об этом. — Я знаю. — Убери, — воздух леденеет от его мертвенно-холодного тона. — Прекрати выебываться, — устало цокает Хван, высоко вздернув нос, — это не тебе, а Юйлань, — он хмурится, почти беззвучно сопит, щурит глаза и вновь цокает, не получая никакой отдачи. Рука устала бесполезно висеть в воздухе, ведь давно могла уже взяться за альбом с портретами. На рукаве прошлогодняя вышивка желтого Пакмана, на грудном кармане пятно чернил, перекрытое акриловой паутиной — назло всем паукам. «Мухи сетей не боятся» — написано на потолочной балке лестницы между вторым и третьем этажами. Хёнджин специально влезает в проблемы, желая доказать всем, что ему по плечу даже самые суровые трудности. Он привык тягаться с ними не на равных, ведь именно так он может почувствовать себя живым. Порой люди влезают по уши в неприятности для того, чтобы загрузить мозг и не дать ему думать ни о чем другом. Минхо и Муха в этом плане схожи: они не любят просить помощи у других. Они всегда выбирают путь одиночества. Кошачью тропу, по которой не принято сбиваться в собачьи стаи. Но на самом деле в каждом Паразите есть черта самоотверженности и чрезмерной храбрости. Это не всегда хорошо и не всегда плохо, это вполне привычно для тех, кто хочет уберечь близкого от возможной опасности. Проще переложить всю ответственность на себя, легче помочь всем тем, чем только сможешь, а не попросту переживать за сохранность судеб людей, чьи души в собственной увековечены. — Она тебя тоже не просила, — не унимается Блоха, любезно огрызаясь. Легкий ветерок беспокоит шапки лохматых кустарников, обида непонятно на что, злость и жалость к себе горчит даже сильнее мяты во рту. Чубарый свет пронизывает листву. — Но попросила бы, — в ответ сквозь зубы брюзжит Муха, с прежней силой протягивая сверток денег упрямому блохастому. С вредными щенками нужно разговаривать на их языке: с оскаленными зубами, звериным брюзжанием и, если потребуется, то и укусить придется, — если ты не хочешь, чтобы твоя сестра делала аборт сама, то заткнись и бери. — Прекрати, клубничный, — почти тявкает Блоха, выдавливая грозное рокотание сквозь зубы, — это не твое дело. — Не возьмешь ты, я пойду караулить Юйлань у вашего дома. Кажется, это оказало хоть какое-то воздействие. Сынмин притих: спрятал нерадушно настроенные клыки и сильнее прижал к себе стопку чужих тетрадей, которые на него скинул тот самый «Физик-хуйло» под предлогом, что ему будет по пути. Рыжие волосы отсвечивают алым огнем, ресницы слиплись в треугольники из-за красной туши сестры. Над гаечным зданием светит солнце, по улицам Йокогамы прошелся зной, что добрался и до абсурдных стен Шестерёнки. Школа питается энергией сквозняков, голосов и детских симпатий. Классы прокляты искусством: насекомые и звери, авангардные портреты учеников с необычной внешностью, стихи акрилом, мольбы о желании быть счастливым и тренировочные признания в любви девушкам. «Я люблю сваю заю» — и тут же рядом черно-белая пародия на картину «Крик» Эдварда Мунка. Какой же сюр. — Деньги откуда? — после затянувшегося, вязкого молчания хрипит Сынмин. Горло першит, глотка чешется. Наверняка все от злой мяты. Муха закатывает глаза и, лениво оглядываясь по сторонам, быстро запихивает денежный цилиндр в чужой карман штанов. — Все оставшиеся диски продал Хомяку, — простецки пожимает плечами Хван и чешет шею пальцами с залезшей зеленью акварели под ногтями, — теперь он барыжит порнухой, — он тут же спешит добавить, мягко оправдываясь в тенях колючего можжевельника, — здесь не всё по-любому. Я не знаю, сколько это все стоит, но… хоть что-то все равно. Сынмин жует губы. — Пусть так, но я не могу взять их. Сумма не маленькая, Хёнджин. — Как же с тобой сложно! — вспыльчиво воскликнул Муха, дотронувшись до своих нежных розовых волос. Он вовремя прикусывает язык, не продолжая развивать тему дальше, иначе скажет уйму лишнего. Того, что не должен знать юноша. Воздух окольцовывает вспотевшую шею, гладит нахмуренный лоб. О чувствах говорить сложно, но молчать о них невыносимо. Рассказать — означает переложить ответственность за свою симпатию на другого, которому это может быть совершенно не нужно. У Блохи и Мухи крайне странные отношения: от ненависти до дружбы, от подколов до обиды. Нечто многогранное и моногамное, не позволяющее отречься и закончить детскую игру в «дразнилки». — Ну, потом отдашь, значит, — Хёнджин размыкает пухлые, слегка потрескавшиеся губы, — если так заморачиваться хочешь. Это деньги все равно не мои, блохастый, — привычное раздражающее прозвище и непривычно откровенный взгляд глаз напротив, — они мне, по сути, с неба упали. — И тем не менее… Можжевельник прячет в своих лохматых лапах двух мальчишек, полуденное солнце выскальзывает из-за хлопковых облаков, поджигая золотом по-ведьмовски рыжие волосы и алые ресницы. Хван вздыхает и достает из нагрудного кармана сигарету, которую стрельнул у Мегалодона — купить не успел еще, а косяки приелись. — Мне помогла удача, я помогу твоей сестре, она поможет кому-то другому. Это замкнутый круг, ничто не вечно. Для баланса жизни мы обязательно что-нибудь теряем. Теряем для того, чтобы приобрести что-то новое. Поэтому, возьми, пожалуйста, — он по слогам чеканит слова и поджигает сигарету, вытягивая из той дым. Апельсиновый огонек съедает бумагу, — и переложи их в сумку, не то спиздят или проебешь, пока по этим кустам пройдешь. Быстрее, на нас уже бабушки с соседских окон пялятся. Сынмин несмело оборачивается и вглядывается сквозь прутья школьного забора. Действительно пялятся. Система кустов устроена так, что со внутренностей Мурасаки тебя видно не будет, однако обзору представятся все те, кто ошивается во внешней обложке территории школы. — Спасибо… — мямлит Ким, — я передам ей. Уверен, она будет тебе благодарна и сама лично скажет спасибо, — и сразу спешит заверить затвердевшим голосом, — я верну. — Да куда ты денешься, — отмахивается Муха. Потому что так проще. Поспорить они могут потом, — и да… — неловко мнется он, прожигая взглядом можжевельник вместо щенячих глаз, — не падай духом где попало. Тебе не к лицу. Почему так тяжело сказать несчастные слова: «у тебя красивая улыбка, улыбайся чаще»?.. Словно проклятья околдовали губы. Лишь слово о чувствах, собранных со дна — рот зашит нитками для вышивания. Сынмин на него так влияет? Да, Сынмин на него так влияет. Давно себе признался, а ему не может… — Ты не кто попало. Тебе можно, — скомкано шепчет Блоха, уходя в завесу хвойных кустов. Муха неожиданно расцветает вместе с весной. На душе хорошо… Чуть дальше, в занавесах курчавых зарослей, виднеется бугристая полянка: со протоптанными ямами, засохшими проплешинами от луж и кровавых плевков. Трухлявые столы для обедов и часов для отдыха, столбы больны мхом-паразитом и мелкими впадинами от жучков-короедов. Тропинки сгущаются в переплетения между магнолией, насаженной выпускниками прошлых лет. По улице разносится цветочный шлейф и старомодный мужской одеколон. Рюкзаки разбросаны в вытоптанной лысине школьного двора. Если переводить на человеческий организм, то это что-то вроде лишая или шрама, на котором не растут волосы, предпочитающие обходить этот участок стороной. Здесь примерно тот же принцип — не многие суются в болезненное место, славящееся «домашними» боями или междоусобицами демократичного, но не всегда дипломатичного государства Мурасаки. — …э, блять, — тяжелая рука с мазутными ногтями оскорбительно шлепает по румяным щекам, а ее обладатель чувствует несравненное превосходство, — я перед кем тут распинаюсь? Слушай внимательно. У косых лавочек напротив Феликса возвышается неотесанный, подобно скале, старшеклассник из другой школы. У Комара бурой кровью пылают глаза, а зубы словно измельчаются в труху от трения друг с другом. Он ловко выпутывается из чужой хватки, остервенело пыхтит через нос и бьет недоброжелателя, посягнувшего на его лицо. Щека крупного парня кровоточит от гравированного кольца, подаренного Томоко. Незнакомец сплевывает на землю, обрамленную солнечными лучами, пока Феликс свирепо цедит, отряхиваясь от касаний, будто ярлыком отпечатанных на его одежде: — В себя поверил? Это, блять, что было? Сука, — Ли хочет вновь налететь на парня, но его за предплечье перехватывает близстоящий Чонин, призывая к спокойствию, хотя и сам взбешен не меньше, — люди так не приходят разговаривать. Урод, блять. — Ликс, не твори хуйни, пожалуйста, — на ухо шепчет Глист и подтягивает его к остальным, — разобраться нужно для начала. — Да что тут разбираться?.. — Не знаю, Чан попросил оттянуть тебя, если запахнет жареным. Как видишь, запахло. — Я бы сказал, завоняло уже, — Клещ спрыгнул с хлипкого деревянного стола, на поверхности которого до этого сидел по-турецки. Лидер Паразитов потуже завязал растаманскую бандану и размял шею. Солнечные лучи дырявят поляну в кольце кустов. Дырка от бублика настолько дрянная, что почти проклятая. Такие места обычно и на карте не рисуют. Чан нахмурил брови, взглянул на Комара, что по просьбе младших заметно притих, но оскал не спрятал. У Паразитов это не отнять. Месть — сладкое существо, которое едят по-разному: кому-то подавай свежим и разгоряченным, кому-то — забродившим и настоявшимся, подобно коньяку. — У тебя руки лишние, дружок? — Чан в край осмелевшего типа за грудки, — пришли на нашу территорию, права качаете. Нехорошо. — Это взаимно? Пиджачок отпусти, не то пальцы сломаю. Или ребра. — Меньше гонора, больше дела. Извинись перед ним, — он головой кивает на растрепанного Комара, колет злым взглядом, нанизывая эмоции школьника на лезвие, — а потом и о делах поговорим. — А нахуй бы тебе не пойти? На зоне твое место не заходило бы дальше параши. — Ты еще и сидел… что вам надо? — еше серьезнее становится он, сжимая чужой воротник в гармонь. — Правосудия. Уебки из вашей школы положили наших ребят. — Парня моего отпусти, — со стороны заскрипел шершавый голос, пропитанный мазутом, картавостью и жесткостью. Впритык жухлым лавочкам ковыляет бледнощекий юноша в ядовито-лиловой куртке. Скучные черные волосы не привлекают к себе внимание так, как это делают многочисленные проколы в ушах, крыле носа, брови. Мелкие кудри покачиваются от чуть нервных шагов, распадаясь на сосульки, ноздри едва слышно сопят. — Прям твоего? — цинично усмехнулся Чан, не пытаясь скрыть пренебрежения в палитре голоса, — девочки уже не катят? — Ты еще че за хер? — бубнит болотный Клоп, разглядывая подошедшего ученика чужой школы. Нащупывает в кармане ингалятор на всякий случай. Сам факт наличия лекарства успокаивает. — Мы из Аиаигасы, суки, — шипит тот первый громила, которому вмазал Комар. Воротник перекрутился заломами, на липком лбу поблескивают созревшие гнойные бугры. Жарящее солнце провоцирует подростковые высыпания на теле, а также дурные нравы гостей, что заявились в гаечную школу с обвинениями. Каждый из Мурасаки чувствует зуд прямо сейчас. Глист на всякий случай держит Комара за мятый рукав гакурана. Феликс очень в редких случаях поддерживает спонтанное решение того же Мухи и Таракана — набить всем морды, еще реже непосредственно сам является инициатором драк. Тормоза обычно невспыльчивого парня отказывают ровно в тот момент, когда к нему проявляют неуважение или кидаются без веских причин. Даже у Грызунов с Динозаврами были причины дразнить его гаиджин. Довольно глупые, но имелись. Школьные хулиганы ценят общепринятые правила, традиции и обычную человеческую вежливость. Поощряет бескультурье лишь тот, кто сам является его воплощением. — Моего парня из банды, — процедил картавый хулиган, голос напомнил «трещание» винила. Юноша достает из лилового кармана телефон-раскладушку, когда по весенней улице проходится трель оповещения. — Да хоть из команды чирлидеров. Вопрос тот же: че, девочки уже не катят? — ухмыляется Чан, растянув шутку, затем голос стал чрезвычайно серьезным, — хули твой парень лезет к моему товарищу? Незнакомец цокает и убирает мобильник обратно, подступая к Бану на несколько шагов ближе. Клещ хмурится, поправляет бандану и щурит глаза. — Наши товарищи слегли в больницу с переломами и сотрясениями. Они нескоро еще оклемаются. Говорят, выродки из Мурасаки причастны. Отпрыски из вашей школы начали эту хуету, и меня не ебет, кто именно. Отвечать будут все. У присутствующих случилось короткое замыкание в мыслительной деятельности, противоположные стороны столкнулись на горизонте. Между голосами двух разных школ игра намеков и обвинений. Это дипломатическое сражение, не имеющее никакого смысла. И так ясно, никто не желает прислушиваться к вражеской стороне, ставя под сомнения их показания и всю бессвязную суть. Логика первостепенна, но почему-то все сложили флажки в пользу чувств и принципов. — А ты у нас топишь за справедливость или из тех, кто спасает братьев наших меньших? — бандана натирает лоб, Чан сатирически выгибает бровь. Ситуация выходит из рамок абсурда. Теперь это просто несопоставимый бред и чушь. — Благодетель, если угодно. Шум проезжающих мимо машин, визги детей в колясках, стоны колес скейтбордов по лужам — все это происходит за пределами двора Шестеренки. Звуки искренней повседневности ощущаются, точно декорации в дешевом фильме, ведь школьники Шестеренки прямо сейчас заточены в разбирательствах между школами. Они не могут проигнорировать брошенные вызовы и проглотить обвинения. Произошедшая ситуация не просто очередная местная грызня Акул с Грызунами, это затронутое достоинство каждого ученика муравейника. Мурасаки всегда невольно рассказывала о жизни во всех ее проявлениях. Она учит выживать и правильно реагировать на невзгоды. Гаечная школа вынуждает конспектировать, откладывая исписанные листы в бардак с подписью «юность». Никто из ее учащихся не может закрыть глаза на столь громкие заявления. — Ставить на уши всю школу — абсурдно. Хочешь развязать войну из-за сплетен? — хмурится Клещ, краем глаза поглядывая на Паразитов, разбросанных по всей окружности лужайки, — неужели твои дружки не показали пальцем на того, кто их избил? Взгляды направлены друг на друга, они строгие и принципиальные. Лиловый ремешок кожанки рябит в глазах, как и полосатая бандана с сожженными волосами. Белые кудри на черные. Интересные противоположности во всех ее проявлениях, словно весна и лето столкнулись на пересечении последних дней мая. — Да и вдруг за дело огребли? — хрипит Чанбин. — Скорее всего так и есть, — совсем тихо шепчет Глист. В этот момент юноша, находящийся в тисках Чана, вырывается из его крупных рук, оттягивая перекошенную горловину светлого гакурана от шеи. А сзади, как мыльная вода, разливаются обширные силуэты юношей из двух разных школ. У всех из них есть общая деталь: яркие кислотные волосы. На всей голове или с ржавыми пятнами от осветлений местами. — Вы предлагаете мне не верить своим и спустить всю эту ситуацию в дерьмо? Серьезно, блять? — Представься для начала, персонаж из Аиаигасы, — фыркает Клещ, совершенно не рассматривая его всерьез. И даже не пытается найти в себе уважение к нему. — Ясухиро Маруяма. — Так вот, Ясухиро Маруяма, — прокашливается в кулак Чан, ветер укрывает лицо пушистыми кудрями, придавая крупицу очарования серьезному голосу, — последняя стычка у нас была с Хуэдомираном. Говорят, вы там тоже были. Но те обидки мы с друг другом порешали, и если в той драке пострадал кто-то из ваших, то нашей вины в этом нет. Как ты знаешь, заступаются на свой страх и риск. Неужели твои парни не соблюдают субординацию и не подчиняются приказам своего «командира»? — острая улыбка будто изворачивается наизнанку, царапая зубами нёба, — своевольничают они у тебя, Ясухиро Маруяма, — вновь усмешка сквозь мантру тихого дыхания и многоточия дерзких переглядок, — ты так не считаешь? Парень из Аиаигасы думает. Слишком громко и долго, словно анализируя в голове сотню возможных исходов. Карябает тонкую запекшуюся корочку над глазом, гладит подбородок мазутным ногтем, отчего кожанка шелушится лавандовым понизу. Брови Ясухиро нахмурены, бледные губы сжаты в горизонтальную полосу. — Если вдруг станет известно что-то о той потасовке, дай знать, человек слова. Видно, что пытается выслушивать подробности, рыская в конструкторе деталей, а не бить плашмя на самотек. Скомканно, коряво, хлипко, но пытается во всем разобраться и не терять самообладание. Это ли не качество, достойное звания лидера? Облака закрывают спинами золотистые лучи, светлые ткани школьной формы скудеют в цветах, словно в миг, прекратив светиться солнцем. — Никаких проблем. Рад, что мы все мирно решили. Клещ едва поднял уголок губ и протянул ладонь кудрявому лидеру Аиаигасы с титановыми убеждениями в действиях. Это восхищает, заставляет уважать. Твердость характера и неоспоримость взглядов всегда подкупала и вынуждала прислушаться. Черствые руки почти соприкасаются, находясь в миллиметрах друг от друга, ссадины обрамляют запястья. Чана и некого Маруяму на миг связала скромная молния, она проскочила между грубой мозолистой кожей и договором «на словах». Те, как правило, имеют вес в здешних кругах. Но внезапно объявляется опоздавший Таракан, расталкивающий молочную толпу из чужой школы. Незнакомцы окружили полустертый двор Мурасаки, Минхо недоверчиво озирается, глазами впиваясь в лица бродячих учеников — точно мартовские коты, горделиво распушившие хвосты. Юноша неожиданно стопорится, останавливаясь напротив знакомого парня. Перед глазами пролетают считанные секунды на то, чтобы вспомнить, где он мог его видеть, а затем Ли бьет его в челюсть без лишних прелюдий. Глист отскакивает от Феликса к Таракану, глаза лидера Аиаигасы снова напитались ненавистью и страхом за своего то-ва-ри-ща. — Это ты, урод! — пыхтит Минхо, сворачиваясь гусеницей от ударов того, на кого он сам же и напал. — Ты вообще кто? На голову двинутый, что ли? Ты знаешь, что с такими на зоне делают? — рявкает юноша, скрывая едва различимый испуг. С кулаками и локтями набрасывается на Минхо, от ярости прижавшего его к рыхлому столу. Город щебечет пророческие песни, подпевая в общественных транспортах: долговязые гудки, мгновенные сигналы и шушуканья пожилых трамваев, чьи рельсы окольцовывают почти всю перекроенную Йокогаму. Цветы распускаются и благоухают, глаза слезятся, если быстро рассекать по улицам на велосипеде. Весна наступила в самом хорошем её проявлении. Муха и Блоха, услышавшие возглас Минхо, проскакивают на затоптанную поляну с трухлявыми скамейками и обеденными столами, ножки которых больны мхом. — Про магазин еще помнишь, который разворотил? — Какой еще магазин?.. — хмурится бандит и крепче сжимает горловину сахарной майки Ли. Гакуран распахнулся от трения, — а-а-а, — тянет он, самозабвенно разрываясь хохотом, — тот ларек, — плотоядная улыбка растягивается на лице. — Урод… Обещал же Неваляшке, что не будет искать его, а в итоге он сам пришел. Какая честь. На лице выступили желваки, половинчатые волосы неряшливо распушились, завившись на кончиках. Таракан бьет в нос отброса из Аиаигасы, размазывая теплую кровь из лопнувшей нижней губы. Солоноватая дорожка собирается в жирную каплю, а кулак скользит по влажному лицу, будто тупым рыбным ножом по маслу. Муха мгновенно подлетает к Минхо, чтобы помочь, сжимая в бугристых татуированных руках часть тетрадок, которые отобрал у блохастого, а Сынмин дергает его за рукав, удерживая на расстоянии. — И после этого ты продолжишь мне что-то затирать про невиновность? А, человек слова? — ядовито выплевывает кудрявый мальчишка в лиловой косухе, отдергивая руку от Клеща, словно от горячего чугунного чайника. В этот момент напряглись обе стороны: Клоп деловито отслеживает любые шевеления людей в молочном, хулиганы-хозяева в черных гакуранах корчат рожи и щелкают собственными суставами, но стоят смирно, подобно псам, сидящим напротив мясной рульки. Ветер гордо взмыл разноцветные мальчишеские волосы в разные стороны, подобно одинокому пакету, мельтешащему по пустынным районам. Комар в гармошку сворачивает рукава собственного гакурана, готовясь отбивать честь школы, если вдруг придется. Клоп играет в гляделки с одним из учеников из района Яматэ, что пялится на него, как стервятник на полудохлую, но все еще живую добычу. — Ты слышал, что у них свои дела. Не суйся в их личную историю со своей школой, — безапелляционно цедит Чан, четко отпечатывая каждое в голове каждого присутствующего, — не совершай ошибку, иначе пожалеешь. Это наоборот раззадоривает кислотные головы в молочных гакуранах. И напрягает Паразитов в не полном количестве. — Я пожалею, если оставлю безнаказанными тех, кто замешан в этом. — Ты пожалеешь, если сейчас же не свалишь отсюда вместе со своими щенками, — предупреждает Чонин, опередив Клеща, что планировал сказать то же самое только в более грубой форме. Чан благодарно кивнул, сливочные кудри защекотали веки, на которых видны плетения вен. И осторожно попросил, сталкиваясь взглядами с не последним человеком «мажористой» школы: — Не будь бараном, кучерявый. — Ты ниче не попут… — не успел закончить мысль юноша, как спереди охнул Комар, шокировано уставившись на сочный блеск при свете солнца — маленький складной нож в железной конструкции щипчиков. Муха вырвался из оков Сынмина и подлетел к Минхо, ногтями царапающего локоть чужого гакурана. Изувеченные подростковой дурью тетрадки полетели на землю. Колдовские глаза впитали в себя гнев. Туман на дне зрачков — самая настоящая накипь и дым от разгоревшегося скандала. Паразитическое влияние отрицательных чувств на всех людей затоптанной поляны является лишаем на голове Мурасаки. Чанбин задержал дыхание и прижал кулак к сердцу. Волнительно и беспокойно. А тем временем не то мужчина, не то парень наклоняется к телу Таракана и почти напевает слова, меняя громкость и тональность на гласных буквах: от скрипучего рокота, схожего с цикадами до маниакального шепота в само подсознание. — Допрыгался, пряник. Магазина мало было, походу. — Это даже для тебя подло, паскуда, — одичавшим зверем рычит Минхо, вырываясь из хватки. Слишком много раз с ним проворачивал тот же маневр Муха. Каждый раз после своего долгого старший крепко удерживал его в тисках. Заложник не сразу, но научился разрывать захват Хёнджина, впоследствии мирно ожидая, пока тот отпустит его самостоятельно. Это забавная и немного детская традиция с прошлого года. По ощущениям так же, когда вся охапка родственников обнимает вспотевшими руками и размазывает слюнявые поцелуи по всему лицу. — Че вякнул? Он надвинулся на юношу грозовой бурей, продавливая увесистыми ботинками следы на скудных клочках травы. А Минхо от вида ножа башню сорвало петардой: синяки, ссадины и гематомы — самые настоящие фейерверки вспыхивают на молодой коже от кулачных ударов в уязвимые места. — Ну и хули про зону не говоришь? Это, блять, нормально? Че язык в задницу засунул?! — взревел Таракан, тяжело дыша. — Если хочешь поквитаться, сделай это первого мая в восемь вечера у заброшенного аэродрома, — гнусаво процедил вьющийся лидер шайки в молочных оттенках, грубо отталкивая Минхо и подавая руку парню с носом-утесом, — это всех касается, — повышает голос он, заметив, как сильно у Ли вздымается грудь. Не нападает на Таракана только потому, что член его банды решил пригрозить ножом, это действительно низкий поступок, — ваша школа оскорбила наших товарищей, весточка должна дойти до каждого мусора. — За базаром следи, — вмешивается Чан, — если раньше времени по роже получить не хочешь. — Угрожаешь? — Ты выбрал сторону трусливой твари, что направила нож на безоружного, — каждый присутствующий услышал громовой тон Клеща, — я тебя понял, но не думай, что он однажды и на тебя не сможет направить. — Вы меня услышали. И уходит. Вся молочная пена детей пузырится следом за ним. Полное солнце по-прежнему палит на юношеские лица. Спустя время Паразиты разбрелись по всем поверхностям скамеек и столов, обросших мхом. Каждому нужно переварить произошедшее. — Откуда ты его знаешь? — вдруг интересуется Чан, хмурясь и оборачиваясь на скрывающиеся за деревьями спины. — Этот пиздюк Неваляшке магазин разгромил, — Минхо стер большим пальцем кровоподтек с губного желобка. — Кому?.. Минхо едва заметно округлил глаза, осознавая, что выплюнул лишнего. Клещ, задумчиво дырявящий размытые силуэты вдалеке, не заметил сбоя в мыслительной деятельности, оно и к лучшему. Ли обкусывает кожу большого пальца в дуговой траектории, слюнявя кончик ногтя. Растаманская бандана давит на голову, противоречия плодят путаницу внутри черепной коробки, тяжелая тишина со стороны остальных — сомнения в нерешенном вопросе. — Пасынок отцовского друга. Совсем заврался. — Нужно собрать всех, — мычит появившейся словно из ниоткуда Блоха, — а еще узнать про пацанов, лежащих в больничке. Может, знает кто из наших. — На кону честь Мурасаки. Снова, — грустно хмыкнул Комар, — прямо как в том году. Каждый неосознанно вспомнил вшивых близнецов: их доброжелательность ко всему безобидному и живому, справедливую враждебность к заслужившим этого, а также присущую им когда-то творческую меланхоличность. Кавасаки Акирой в основном двигала оптимистичность. Вновь назревает конфликт, как надутый гнойный фурункул, который удаляют только хирургическим вмешательством. После таких остаются уродливые шрамы, несмотря на то, что ножи строго запрещены. Рубцы душевные, они ноют дольше. В прошлом году вся гаечная школа вставала дыбом, как волоски на руках от холода. Братство, сплоченность и доблестная отвага — вот что олицетворяло муравьев. Это тот самый случай, когда черти Мурасаки восстают из спящих не просто ради минутного мордобоя того же Проститутки и Брахиозавра. Всё во имя чести и внутреннего долга перед теми, с кем делишь воспоминания юности. — Для начала мы разберемся, — напомнил всем Чан, — и не будем действовать импульсивно. Даже если тот лохматый вел себя, как самый настоящий идиот, а тот еблан угрожал своими щипчиками. — Согласен. Я больше никому не позволю действовать на самотек. Хватит, прошлого года хватило, — кивнул Комар. — Надо бы у Мегалодона и Годзиллы поспрашивать об Аиаигасе. — А учителя потом все равно пиздеть начнут о том, что мы плевать хотели на школу и её достоинство, — усмехнулся Муха и с ехидством закусил губу, уголок которой испачкан зеленым. — Бля, серьезно. Стали бы мы еще магнолию сажать из-за этого, — шутливо возмутился Чонин, сметая снежинки вишневых лепестков со скамеек. — Ты еще не посадил, — услужливо напомнил Блоха. — Но посажу! Даже в моменты раздора необходимо оставаться на уме, не сходить с рельс, не ссориться, не сдаваться. Дружба влияет на наше отношение к окружающему миру и цвета красок, которые мы смешиваем на палитре. От нее зависит настроение будущей картины и душевное состояние. С нужной компанией мы ищем новые запахи, со старой — теряем нюх. Потом и вовсе зрение на романтичный мир, слепо глядя в пустоту, как пузатая рыба с трупным запашком. — Ну а как иначе? Рукава джинсовки Сынмина протирают истоптанные клочки травы, тетради никто не хочет собирать — все равно они без надобности, ведь никому из учеников не нужны. Тени колют лбы и затылки, Клещ беспричинно хмурится, думая о чем-то своем, а Чанбин чавкает арбузной жвачкой и болтает ногами, радуясь тому, что получилось обойтись без многочисленной крови. Она прольется позже, по предупреждению. Ребята всё они преодолеют, ведь они семья. Паразитов так просто не сломить.                     

❀ユース❀

                     Рокот подошвы надоедливо трезвонит по ушам, ступеньки сокращаются, пожилые рисунки сливаются в единый сюжет, под концовкой которого расписался некий «Авангард-Вне-Дома», хорошо прославившийся своими работами на стенах Мурасаки и вне школы. Нескончаемые инсталляции разрослись по всей Йокогаме, в треугольных портретах мощно узнать знакомых, если знать их в лицо. Минхо бодро присвистывает, перила сотрясаются от резвой хватки. На скуле зацвел свежий синяк, который уже к вечеру совсем поспеет, а Ли начнет пожимать плоды в виде зудящей боли и взглядов-дыроколов от Неваляшки — нынче Слепня. Чан не ошибся, когда дал ему такую кличку в тот самый день знакомства в «Чайнатауне». Джисон действительно неуклюж и неловок: его движения зачастую можно сравнить с качающимся пингвином на льду или обезьяной перед зеркалом — и смешно, и глупо, и забавно, но за этим любопытно наблюдать. В тот самый вечер знакомства с Паразитами Джисон уронил в люк ключи от дома, причем даже не свои — Комара. Они зацепились за какую-то арматурину, торчащую из стены. А полез за ними Блоха, что на тот момент казался для всех самым юрким и аккуратным. Но самое интересное, что после того дня с Ханом постоянно что-то происходило, от чего Чонин поначалу смеялся, а потом стал хлопать себя по лицу. Все остальные по-прежнему ржали как кони: кто-то открыто, а кто-то глотал смешки, превращая их в полубеззвучное месиво. Боялся ненароком обидеть. — Так и знал, что ты здесь прохлаждаешься, — лениво потянулся Минхо, прикрыв тяжелую дверь настолько, насколько это возможно без хлопка. — Я загораю. На бортике крыши от чувства свободы млеет Джисон. Голова вздернута к верху, глаза сладко прикрыты, ресницы трепещут, а на лице сияет добрая улыбка. Расстегнутый верх гакурана развевается на ветру. Утреннее солнце, что совсем недавно умывалось в собственных остатках тепла, теперь же скрылось под натиском грязных туч. Наверняка дождь пойдет. Смотреть прогноз погоды весной так же бессмысленно, как укладывать волосы горячими щипцами в дождь. Рядом лежит старенький, еще мамин телефон-раскладушка с брелоком, из динамика которого шуршит песня, коряво записанная на диктофон. Джисон позавчера днем, пока все были на работе, прибавил громкость на магнитофоне, приложился ухом к холодному окну, а телефон поставил ребром на тумбочке, записывая голос солиста из группы Депеш Мод. Щека быстро замерзла от конденсата и хлада улицы, а сердце трепетало от хорошей музыки. — Не самое подходящее место и время года. — Мне как раз. В душе я сейчас нахожусь в Сицилии и потягиваю Голубую Лагуну из полосатой трубочки. — А ведь еще вчера крем-соду глыстали с одного стакана. — Я себя не на помойке нашел, чтобы делить вкусную, шипучую крем-соду с таким ужасным человеком, как ты. — Какие мы важные… — ворчливо бубнит юноша, но осекается, обрывая слова. — Ну а дальше? — усмехнулся Джисон, открывая один глаз. Оба знают, что должна следовать матерная рифма. — Долго собирался, Неваляшка. Неужели начал прогуливать занятия? — игнорирует его Минхо, качнул своей половинчатой головой. Фиолетовая краска слегка подсмылась, но волосы от этого не стали менее привлекательными, — три урока уже успел пропустить, скоро оценки вниз полетят. Выпускаться будешь двоечником. — Не каркай. Я птица вольная — умотал от родительского крыла. Теперь я бродяга, курю чай и странно шучу про свободу и райский архипелаг на Ямайке. Как Чан. — Сегодня к нам приходили чужаки, — тихий шелест голоса раскрылся сиплым бутоном, — войну объявили, — он подошел ближе к юноше. Так, что его колени дотрагиваются до чужих, а выжженная осветлителем макушка почти упирается в подбородок. Тепло разливается по венам, как аромат стирального порошка — по воздуху, — я подумал, что ты захочешь знать. Всё равно ведь заметит синяки на лице и сбитые костяшки. — Как в том году?.. — заметно напрягся юноша, подмечая свежие раны под глазом возлюбленного. — Нет, — слишком быстро ответил Таракан, — та история давно закрыта. И больше не повторится, никто не позволит тому повториться вновь. Но я подумал, что тебе будет важно услышать эту новость. — Конечно, важно, — удивился Джисон, приподняв светлые брови, на которых уже виднеются темные отросшие волоски, — как всегда узнаю обо всем последним. — Потому что кое-кто долго спит, — Минхо взглянул на него с легким укором и поджал губы. Одной его половине, фиолетовой, нравится, что Джисон начал меняться, ведь он постепенно перестает зависеть от общества и его ожиданий. Перестает быть рабом системы, где даже любовь между ними двумя под запретом. Черная же сторона колеблется, потому что после перевода в Мурасаки Хан начал курить, влезать в кровавые стычки и пропускать занятия, хотя раньше для него это было табу. Минхо пообещал матери Джисона присматривать за парнем, невзирая на то, что Ли младше. Трудно сказать, справляется ли Таракан с со своей задачей или нет, оттого в его голове возникают разрозненные мысли и противоречия. Колдовские, затуманенные глаза устремились куда-то вдаль, на проплешины города, уместившегося будто на ладони. Красиво. Деревья позеленели вместе с газонами, Красочность спортивных ветровок вписывается в весеннюю картину Японии. Вот, уже и девчонки улыбаются до пят, вприпрыжку шагая из школы домой. Ноги больше не мерзнут, а ношение юбки доставляет непривычное удовольствие. Весна заботливо гладит черепичные шапки одноэтажных и двухэтажных зданий, находящихся на окраине города. Если представить, что Йокогама — большая мясистая медуза, то её центр возвышается на четырехпалом «цветочке», а захолустья и частные домишки свисают ошметками на щупальцах. — А еще захочу принять участие, — самонадеянно делится Джисон, которого мгновенно пригвождает тяжелый взгляд Минхо к металлическим листам крыши, — ну что не так? — жалобно тянет юноша, по-ребячески дуясь, — у тебя на лице написано, о чем ты думаешь. Это теперь и моя школа, помнишь? Ты, значит, будешь приходить ко мне избитым, я буду тебя латать, а дальше что? — Я могу не приходить, если в этом проблема, — опрометчиво сострил Минхо. — Еще хоть раз скажешь такое, и я сильно обижусь, — предупредил Джисон, серьезно взглянув на школьника, — не делай мне одолжение. Это некрасиво. В воздухе разгорелись очередные недопонимания, страх за неизвестность и будущее друг друга. У Слепня взор далекий и вдумчивый, прямо как у серьезного взрослого. У Джисона прекрасные глаза, которые он губит из-за полученной в детстве травмы. Они выразительные, честные, довольно сонные и умные, но слепые. Во многом это мешает на уроках, потому что Хан сидит на пятой парте. Тем не менее брать с собой очки юноша боится. Он может позволить себе их надеть без страха только в то время, пока находится у себя или у Минхо дома. В Мурасаки никто очки не носит или всячески старается избегать этого. Дело не столько в возможных насмешках, сколько в том, что их легко разбить. Хорошо, если очки не повредят глаза, а ведь может и такое произойти. К тому же у многих здешних ребят нет проблем со зрением, поэтому оставшемуся меньшинству приходится соответствовать превалирующей части школьников. Если Блохе наплевать на мнение посторонних, то другие банды, к сожалению, не могут подобным похвастаться. Всё-таки в Шестеренки учатся дети, какими бы независимыми и свободными они не казались. У многих проблемы с самооценкой, юноши попросту боятся открыто протестовать против навязанных рамок. Они выбирают не носить очки и гнобить тех, кто осмелился пойти против их решения. — Хорош задницу квадратить, — Минхо вдруг меняет тему, уводя взгляд в сторону. Гляделки заканчиваются не в его пользу, но к этому разговору они еще обязательно вернутся, — станцуй со мной. Ли по-джентельменски протянул Слепню ладонь, вторую трусливо спрятал за спину. — Под это? — вопросительно приподнял бровь Джисон. «Депеш Мод» еле слышно хрипит из забитого песком динамика. Раскладушка лежит на бортике крыши, пока Паразит нежится под солнцем. Лучи распяли молодое тело, сожженные светлые волосы подсвечиваются, подобно ангельскому нимбу. — А Вам, месье, Шуберта подавай? — Поставлю с самого начала, если не против, — Джисон вложил свою ладонь в чужую, у него она теплая и скрипучая от сухости после старого ожога утюгом. У Минхо же руки холодные, слегка мокрые из-за волнения. Они довольно часто потеют без причины, однако оба школьника давно привыкли к контрастности поведения кожи. Шелушащиеся пальцы Слепня едва прикасаются к чужой щеке, боясь навредить, и поглаживают новый синяк. Минхо накрывает его ладонь своей и смотрит так томно, что органы по ощущениям выворачиваются наружу от вихря бабочек в животе. Такое бывает лишь в подростковую любовь, когда чувства и эмоции обостряются до невозможного. Проблемы дорастают до вселенского масштаба, а первые отношения кажутся серьезнее, чем венчание в церкви. Джисон незаметно сглотнул. Юноши вяло танцуют под песню, записанную на диктофон. Они неловко переминаются с ноги на ногу и порхают по лиственной трухе на бетонном полу. Хан напоминает пингвина, Таракан — грача или потрепанного жизнью дворецкого. Исполосованная шрамами полосатая рука покоится на чужой талии и хрупко цепляяется за ткань гакурана. Парапеты облицовывает чувственная надпись Акиры: «Курить строго запрещено. Курите нежно, господа». Улыбка невольно расцветает на смущенно облизанных губах. Музыка слабо расходится по крыше. Если бы Минхо и Джисон не знали слов, то они бы и вовсе их не услышал сейчас. Вот настолько песня кажется тихой из-за ветра и постороннего шума. All I ever needed, is here in my arms. Words are very unnecessary, they can only do harm. — Где ты так научился танцевать? — спрашивает Джисон, наступая на чужую ногу. Минхо подозрительно щурится, но пока никак не комментирует, — я вот так точно не умею. Сильно заметно? — риторически звучит следом. — Ну а как бы я с девчонками танцевал до знакомства с тобой? — Серьезно? — вдруг замедляется Слепень и закусывает губу, — погоди, это сколько же у тебя партнерш по танцам было? — спрашивать тревожно и боязливо. По неосторожности он вновь наступает на ногу старшеклассника, пачкая носок его ботинка. — О, Будда! — шумно хнычет Минхо, наклоняя чужой торс. Тело Джисона словно ускользает из рук, как сливочное масло, — Неваляшка, не думай так громко, пожалуйста. Твои мысли слышны с баскетбольного поля. — Ничего я не думаю. Минхо хватает его за подбородок, большим и указательным пальцами надавливая на воздушные щеки. Внимательно смотрит в глаза и любуется, стараясь не подавать виду. — Не умею я танцевать, и партнерши меня не учили никогда. Сейчас девчонки сами не умеют, поколение другое, — интимно шепчет он, шагая влево, а затем ступая вправо. Ведет за собой мальчишку, безмолвно просит следовать за ним по пятам, — я не умею танцевать, но почему-то мне кажется, что люди обычно танцуют так, — Минхо исподлобья подсматривает за меняющимся лицом Джисона, ноги едва ли не путаются друг в друге, — на сто процентов уверен, что мы делаем всё неправильно. Но какая разница, насколько хорошо мы танцуем, если музыка вокруг нас хорошая? Грех не танцевать под нее. — А я-то думал, что ты эксперт, — фыркает Хан, — ну и дурак же ты, — беззлобно обзывается он и сжимает ткань гакурана школьника у него на спине, — и со многими ты так «не умел танцевать»? — Со всеми в Йокогаме, — гордо вздернул нос Минхо. — Значит, буду тебе ногу отдавливать. Мне кажется, обычно танцуют так, — в подтверждение собственных слов парень наступает на чужую обувь. — Ты ревнуешь, что ли? — изумился Таракан, уводя их танцующие силуэты подальше от края крыши. — Нет, — замотал Джисон головой, — кому ты нужен, кроме меня? — попытался усмехнуться юноша. Хан покрепче стянул складки школьной формы у возлюбленного на спине и гораздо тише обмолвился, — на самом деле я боюсь, что ты многим можешь быть нужен. Иногда я думаю, что не дотягиваю до тебя. Самодовольная ухмылка, что мгновенье назад красовалась на лице Минхо, тут же невозвратимо спадает, и юноша бьет Хана ладонью по затылку. — Эй, ты что, дурак? — ошарашенно воскликнул Слепень и погладил лохматую голову, на которую пришелся удар, — за что? — Ну и кто здесь дурак еще? Ты перетягиваешь, Джисон. Какая разница, кому я там нужен, если другие мне не нужны? Мне тебя одного достаточно. Вредного, вечно смущающегося, рассеянного, мозговитого до восхищения. — Да я несерьезно это, — бурчит старшеклассник, опустив глаза на их кружащиеся ноги, — знаю я это всё. Просто мне иногда нужно подтверждать это, понимаешь? Над крышей нависли тучи, напоминающие нездоровый выброс выхлопной дури через трубы автомобиля. Разрисованные стены крыши приковывают внимание Джисона, для которого надписи вдалеке смешались в замыленные пятна. Черно-фиолетовые волосы слегка закрутились на концах, от одежды Ли исходит приятный аромат свежести. Вероятнее всего, в районе получаса над Мурасаки разразится весенний теплый ливень, из-за которого все школьники попрячутся внутри муравейника. В дождливую погоду Паразиты обычно играют в настольные игры, заваривают лапшу кипятком, укрываются пледами и включают меланхоличные песни, под которые хорошо смотреть за тем, как капли окропляют стекла. — Когда я прямо говорю, что ты мне нравишься, ты готов сквозь землю провалиться. — Так и есть. Это одновременно и смущает, и успокаивает. Минхо не раздумывает ни секунды перед тем, как с легкостью на душе признаться: — Люблю тебя. — Почему так спонтанно? — завыл Джисон, уткнувшись в грудь Минхо. — Неваляшка, ну тебя не поймешь. — Я тоже тот еще дурак, — неожиданно признается Слепень, выдыхая в куда-то в шею возлюбленному. По телу Ли пошли вибрации от мужского голоса напротив, они похожи на гром перед первой майской грозой, — ты мне тоже небезразличен... На душе стало тепло от скованного признания в грудь. Минхо прижал старшего к себе и погладил осветленную голову. Ему пришлось немного приподняться на носочки для того, чтобы положить подбородок на его плечо. Между ними небольшая разница в возрасте, они смотрятся рядом друг с другом гармонично. Жаль, что Паразиты не рассматривают их в качестве пары, какой они на самом деле являются. Время неумолимо течет, а большая обеденная перемена заканчивается. Строчки Депеш Мода затекают в душу, устраивая воронку водоворота похлеще, чем в ванне, из которой вытащили пробку с цепочкой. На пожилой крыше вспыльчивой школы Мурасаки вальсируют двое: одни и те же куплеты, похожие друг на друга движения, где один вновь и вновь наступает на ногу другому, а тот, в свою очередь, ластится ближе. Они кружатся и в танце, и в жизни по всем посланиям, стихам, а также карикатурам, нацарапанным на полу. Каждый из них запомнит нелепые шевеления, скромные сжатия ладоней и ритм невпопад. Джисон вдруг с придыханием делится: — А мои родители, кстати, сегодня уезжают к маминой сестре на юбилей. Мама тебя позвала ко мне на ночевку. Придешь? — Не думаю, что она бы так же позвала меня, зная, кто мы друг другу. — Она считает, что мы друзья. Поворот. Шаг влево, шаг накрест. Поворот. — Ну а мы разве не друзья? Совмещаем, — хитро щурится Минхо, ведя неуклюжий танец, набирающий обороты, — так и жаждешь отдавить мне ногу, Неваляшка, — шепчет едва различимо в ухо. Джисон лукаво тянет губы. Исполосованные костяшки контрастируют с однотонной тканью школьной формы. — Друзья. Хорошие супруги тоже являются друзьями друг другу. Это правильно. Шаг влево, шаг в сторону, ехидство в голосе. Детские поцелуи в щеки и блестящая рябь в глазах. — Именно. И пусть весь мир подождет, пока на пустой крыше уродливой школы танцуют влюбленные души. — И все-таки ты мне ногу отдавил. Никто и не замечает, как хлопает тяжелая металлическая дверь, закрывшаяся вовсе не от ветра.