культура братства

              Не бойся доверять тому, кто без колебаний доверил бы тебе свою жизнь.                     

❀ユース❀

                     На коридоры гаечной школы с пятью углами обрушилась трель звонка, которая неприятно бьет по ушам, вынуждая большинство мальчиков выбежать из классов. Они опрокидывают парты на пол со страшным громом, как и некоторые человеческие головы об стены. Звонок на перемену творит с детьми удивительные вещи. Буквы, шифры и символика молодежных банд перекрыты зеленоватой краской в самих кабинетах, однако коридоры трогать не смеют — бесполезно. Когда-то взрослые пытались, вот только малолетние вандалы раскрасят стены, подоконники, двери, лестницы и потолки лишь с большим задором и желанием. В Мурасаки именно так отвечают на протест искусству. Шум и гам вояжирует с места на место, Минхо чешет плечо, затем заходит в музыкальный класс, оставив позади себя весь животный мир. Пыль кружится в воздухе, подобно снегу. Даже в таких маленьких местечках, посреди весны, прячется своеобразная зима. Муха ненавидит мерзнуть и состояние, когда ладони каменеют, ведь он не может держать нормально карандаш. На время зябких месяцев у них в штабе есть пушистый плед, который однажды связала Томоко, и электрический чайник. Золотые рыбки наверняка тоже недолюбливают морозы, у них по аквариуму зачастую извивается витиеватый морозец. — У нас осталась грибная лапша? — веселится Комар, убирая дурацкую прядь отросших волос за ухо, — внезапно так есть захотел. С удовольствием кастрюлю риса с яйцом навернул бы сейчас. Он беззаботно напевает себе под нос, отбивает ногой несложный ритм и включает электрический чайник в розетку. Накипь облепила пластмассовый цилиндр каркаса, желтоватые занавески шуршат от открытого нараспашку окна. Не нужно прислушиваться для того, чтобы услышать скрип журнального глянца с новинками мира моды и тихое храпение Клопа, у которого нарисованы усы на лице. Чонин иногда поглядывает на спящего юношу, после вновь отвлекается на качественные фотографии моделей. Классическая рутина заброшенного музыкального класса Шестеренки. Минхо пытается тихо прикрыть дверь, но от сквозняка та громко хлопает. Помещение вдруг вздрагивает вместе с Тараканом и вскочившим от испуга Чанбином. Клетка захлопнулась. Любопытные, хищнические глаза уставились на друга, которому отчего-то стало не по себе. Таракан себя ощущает маленьким зверьком, внезапная тишина в музыкальном классе пытается предупредить об опасности, однако Минхо не понимает. Нутром чувствует, но ничего не предпринимает. — Вы какие-то подозрительные, — несмело замечает Минхо. Тело неосознанно напряглось, — я что-то пропустил? Что-то произошло серьезное? — с боязнью в голове произносит парень. Паразиты глядят на него чутко, стараются уловить детали, что были очевидными с самого начала, но они их раньше не замечали. Чан то ли хмурится, преображаясь в мудрого старика, то ли морщится. И думает, очень много думает… — Да вот мы на крышу ходили, — из далека начал Клещ, — я сюрприз планировал сделать, но как-то не вышло. — Да вышло, почему нет? — Феликс бегло прошелся вниманием по хмурому Минхо и подольше остановился на двуцветных космических волосах, — мы правда удивились. Сюрприз удался… От одного упоминания крыши Минхо меняется в лице, что не укрывается от навостривших наблюдательность Паразитов. Школьник нервно усмехается, в глубине души молясь о том, что все его страхи, о которых он подумал прямо сейчас, не имеют ничего общего с тем, куда клонит Чан. Неваляшка убьет его. Таракан поднимает на друзей глаза, переполненные испугом, внимательно смотрит на каждого, а затем разлепляет губы: — О, неужели её открыли? — стараясь выглядеть невозмутимо, Ли сглотнул. По внутреннему чутью это услышали все присутствующие. — Дураком не прикидывайся, — потерял терпение Чан, — как давно у вас это? Юноша не любит любезничать и подкрадываться к проблеме по кромке, когда можно рубануть с барского плеча. Хёнджин лежит в куче турецких подушек, накрыв голову одной из них — всем своим видом показывает непричастность к происходящему. За окном сгустились грозовые тучи, до прихода Минхо атмосфера в музыкальном классе стояла сонная. Глист тоже не отличается большой эмоциональностью — по-прежнему листает журнал, лишь изредка поглядывая на Клеща. Сынмин же привычно жует мятные конфеты. В отличие от Комара, что не ограничивается простым удивлением на недавно полученную от Чана информацию. Феликс ожесточенно думает, в котелке бурлит серая жидкость. — Восемнадцатого мая будет год с нашего знакомства, — Минхо вмиг стал серьезным, скрыть больше не имеет смысла. Муха присвистнул, чуть выглянув из погребения подушек. — Но… я думал, вы родственники. Или это дружба такая? — неловко хихикает Феликс, сложив руки в замок, — погоди, или вы?.. — С друзьями и родственниками в губы обычно не слюнявятся, — подсказал Сынмин. — Мы давно знакомы, и мы не родственники, — тяжело вздохнул Таракан. Он совершенно не представляет, как ему сейчас объяснить ситуацию так, чтобы не подставить Джисона. Это невозможно, — всё, что я говорил, было ложью. Мы не были вместе на свадьбе, и наши родители не знакомы друг с другом. Джисон не хотел, чтобы я афишировал наши отношения, потому что считает, что они станут яблоком раздора в нашей дружбе. Я согласился держать нас в секрете, хотя мне правда хотелось представить вас друг другу. Не так, как сейчас, а официально, — в затихшем голосе осталась горечь, от которой Клещ и Глист почувствовал вину, — может, связь между мной и Джисоном странная для вас, но я с ним чувствую то же, что с любой другой девушкой. Понимаете?.. — с надеждой просочилось в пустоту, — даже больше. Я никогда ничего подобного не испытывал, но Джисон потрясающий. Для меня это тоже однажды стало неожиданностью, что меня привлекают мальчики, — почти шепотом пробормотал Минхо, — Джисон единственный мальчик, который мне нравится. Давно нравится… и больше мне никто не нужен. — Но… — не успевает закончить мысль Чанбин, как его приструнивают. — И он мне дорог. — А девушка?.. — с набитым от конфет ртом поинтересовался Блоха. Больше из вежливости, нежели из интереса. И так все понятно, — её в принципе никогда не существовало, да? — Всё верно, это всегда был Джисон. Сынмин кивнул, удовлетворившись полученным ответом, и снова уткнулся в пакет сладостей. Аквариум тихо журчит, как и закипевший чайник, бурлящая вода которого грозится выплеснуться из каркаса. Феликс ойкает и подлетает к большой кружке, замызганной чайной ржавчиной. Он заливает грибную лапшу кипятком, опирается ладонями на подоконник и поворачивает собственноручно общипанную голову к лидеру Паразитов. Чан задумчиво жует губы, пока Ли дует на лапшу быстрого приготовления, запихивая её в рот. — Вы вот воопфе не кафетесь удифленными, — подмечает Комар, пританцовывая с горячей лапшой, которая обожгла язык. Одиннадцатиклассник пальцем тычет на Хёнджина, Сынмина и Чонина, заботливо прижимая кружку к груди. — Я догадывался, — пожимает плечами Хёнджин, замечая в углу класса фантики и стопки комиксов, — блохастый, дай чего-нибудь мятного. — У меня нет. — Пиздишь же, — беззлобно хмыкнул Хван, — от тебя мятой за километр несет. Я отсюда чую. — Волшебное слово? — цинично и в это же время насмешливо спрашивает Сынмин. — Абракадабра? Блоха милостиво кинул два леденца в сторону Мухи, разлегшегося на турецких подушках с бахромой. Одна конфета попала в раковину, другая — на подоконник, до которого просто физически не дотянуться с пола. — А я до этого видел, как вы целуетесь у дома Джисона, — кашлянув, непринужденно признался Чонин. Муха задорно присвистнул, с каждой секундой история приобретает новые сюжетные повороты. — Чего?.. — поперхнулся Минхо, — когда ты нас видел? — Мы одной дорогой ходим. Не скажу, что сначала принял это спокойно, — Чонин устремил взор обратно на страницы модных журналов, где изображены красивые девушки, — я прям-таки ахуел. Но ничего против не имею, — поспешил добавить он. Лежа на полу, Хёнджин растопырил пальцы оттого, что фаланги измазаны чернилами. Чего-то мятного захотелось настолько же сильно, насколько и желания придраться к Блохе, чтобы разговориться с ним непонятно о чем. Подобные разговоры самые ценные и значимые. В них больше искренности, потому они такие редкие. Художник с кряхтением поднялся с пола, размял плечи и шею по пути к подоконнику. Послышался треск костей и суставов, татуировки искрят пигментом и набросками даже в серой из-за туч погоде. Хёнджин развернул конфету, положил съедобное к себе за щеку, а фантик убрал в пенал Блохи. Есть в этом своя романтика. — Твоя жизнь — твои правила, чувак, — тихо подытожил Чан, опустив глаза в пол, — не нам тебя судить. У нас вообще отношений нет, не считая Феликса. Чонин, сидящий рядом, кивнул. Таракан нерешительно взглянул на Клеща и почувствовал новую волну стыда. Смотришь в глаза, а он будто по иную сторону, сверлит душу. Чанбин вдавил в розетку шнур магнитофона, кликнул на кнопку. Затрещало чумазое радио, покромсанное помехами и старческим хрипением. Муха напел мелодию знакомой песни, розовые волосы облепили чуть вспотевший лоб и румяные овалы щек. За окном помрачнели облака, налаканные мглой и хтонью, кружевные полоски на рукавах Блохи приковывают внимание Чанбина, что потихоньку остывает от новых знаний про друга. Клоп сейчас бы закурил, но его максимум — дышать над паром чайника. Таракан подходит к кучерявому блондину, чьи волосы перевязаны растаманской банданой, и садится подле него. Пятнистые от синяков колени соприкасаются. Каждый Паразит обратил внимание на слипшуюся путаницу мыслей двух определенных людей и занялся своими делами, оставляя Чана и Минхо почти наедине. Феликс заинтересованно втягивает грибную лапшу с слышимым хлюпаньем, Клоп подъедает сладости у Блохи, Хёнджин что-то чиркает на одноразовом бумажном стаканчике, а Глист трет журнальные страницы, чтобы услышать аромат парфюма. — Осуждаешь? — почти не слышно хрипит Минхо, проговаривая слово как-то слишком лично. Парень трусливо переминает пальцы и поглядывает на сгустившуюся темень за окном. Для солнца настроение совсем не располагает, пускай будет дождь. — Совсем нет. Больше обижаюсь, — отшлифовано бурчит Клещ и наматывает прядь волос на палец. Он соскучился по афрокосичкам, — год, Минхо… почти год ты хранил всё в секрете. Конечно, теории про несуществующую девушку, как все-таки выяснилось, подтвердились, и Бин может ликовать, но… — губы сами как-то поджимаются в горизонтальную полосу. — Эй, ничего я не ликую и даже не собираюсь, — со стороны донесся возмущенный голос Клопа, — не, буду теперь, — исправился он, — но исключительно оттого, что ты все равно состоишь в отношениях. Не важно, с девушкой, парнем или… — Или? — встрял в разговор Муха, выгнув бровь. — Без «или», — слабо язвит Чан, — а ну не подслушивайте! — пресекает юноша, нахмурив брови. Минхо давит в себе улыбку. За то время, что он встречается с Джисоном, старший успел его накрутить, а потому Ли сам начал бояться раскрытия их отношений. Сейчас же друзья беспристрастно напомнили ему о том, почему именно они дружат. Парней объединила любовь к свободе во всех её проявлениях: в искусстве, в увлечениях, в романтических предпочтениях, в различных вкусах. — Сначала я думал, что вы не поймете. Хотя язык чесался признаться. Кажется, на месяце втором-третьем мне хотелось рассказать, потом вы и сами начали замечать влияние моего конфетно-букетного периода, — с ностальгией хмыкнул Минхо, — вернее свели всё к девушке. Вы думали, что пластыри на руках у меня от нее, но я ни у одной девчонки никогда не видел таких сердечек. А Джисон где-то умудрился надыбать их. После Неваляшка… Джисон то есть, — осекся Таракан, сильнее заламывая пальцы. Они уже даже не хрустят, — отбил желание рассказывать про нас. Стал считать, что вы можете не понять нас. Я боялся потерять и вас, и его. Он не хотел потерять меня и мои отношения с вами, поэтому и просил не рассказывать. Вранье навалилось таким комом, что проще было просто молчать. Потом мне бы было неловко рушить ваши представления о «девушке». Таракан специально говорит чуточку громче, чем разговор по душам «на двоих». Это нечто большее, чем минутка откровений или выпотрошенная шкатулка секретов — это заветная тайна, поднятая со дна души. Размышления, тревоги, страхи, скупой плач сердца ранят больше, чем сцена из «Титаника», над которой плакали Минхо и Паразиты, а после Минхо и Неваляшка. Любимые фильмы всегда хочется пересматривать с кем-то значимым. — Ты идиот, — шумно вздыхает Клещ, надавливая на пульсирующие виски. За стенами творится настоящий апокалипсис из сотен голосов, а в их паразитическом маленьком мирке едва уловимо журчит аквариум и гнездится рой самых разнообразных мыслей, — и он идиот. Оба хороши, балбесы. Но ты больше, потому что знаешь нас столько времени… Да, наверное, цифра не такая значимая, но мы ведь друзья. Уже как больше года друзья. По крайней мере, я всегда так думал… Столько всего вместе прошли: порванные связки Сынмина, выбитые пломбы Джеро, особенности Чанбина, карточные спарринги, драки спиной к спине… Потери… А теперь это. Я тебя отчасти понимаю, но не понимаю. — Ты о моей любви к мальчику? — Да похуй мне на то, что вы мальчики! Хуяльчики, — все-таки взрывается Чан, размахивая руками, — как ты этого не понимаешь? Речь о недоверии. Ты сказал, что мы бы не поняли тебя. Ты тупица, раз считаешь, что здесь бы тебя не приняли. Ты нас вообще видел? — он вскинул руками на Паразитов, акцентируя внимание на их чудаковатом внешнем виде, — как могут не принять те, кого и так не приняли в общество? Мы на одной стороне. — Но ты всегда неоднозначно отзывался о таких, как мы. Скорее даже негативно. Что мне нужно было еще думать?.. — То, что я называю пидором того слащавого гоблина из Обородзуки, не говорит о нем, как о гее. Он просто пидор, — заключил Клещ, — тот кудрявый баран из Аиаигасы тоже пидор. Пидор не про ориентацию, оно про состояние души. Если человек хуйло, то он никем не будет, кроме пидора. — Почему ты раньше так не объяснялся? — в чужое плечо хнычет Ли, вцепившись в ткань гакуана, — это бы многое упростило. — Да это же очевидно, ты че? — воскликнул Чан и хлопнул большой ладонью по сгорбленной спине. Минхо ойкнул и шмыгнул носом, Феликс громко засопел от эмоций, вслушиваясь в разговор, как и все остальные: кто-то ненавязчиво и лениво, кто-то даже не скрывает, что подслушивает, — хоть с инопланетянином мути, лишь бы ты счастлив был. Хотя погоди, с ним не надо, меня и Хан устраивает. Он тот еще пришелец. Любит медуз, Эминема. И как так вышло, что у твоего парня музыкальный вкус лучше, чем у тебя? — У него дурацкий вкус! У Джисона, в смысле, — внезапно со своей лептой влез Клоп, грызущий ногти. — Э, — гаркнул Таракан, повернув голову совой, — щас договоришься и на ночевках будешь плинтуса грызть от досады за то, что тебя не подпускают к магнитофону, — ворчание расцвело в темном музыкальным классе, утепленном весной, сентиментальностями и возможной грозой, — погодите, то есть вы реально не против наших отношений? Серьезно? — Бля, братан, — окликнул его Муха, — сказали же, всем похуй, что ты течешь по парню. Лишь бы счастлив был. Усек? — Вот именно, — уверенно кивнул Чан, — но, признаться честно, с той картины на крыше я ахуел. Не из-за того, что вы парни, скорее из-за «родства», с которым ты нас наебал. — И Чанбин? Тебе тоже не противно от этого? — Ну… — показательно тянет Клоп, хлопнув в ладоши так громко и внезапно, будто детвора рядом с бабушками подожгла петарду и кинула ее в мусорку, — это неожиданно и, по правде говоря, странно для меня. Не понимаю, как можно любить парней, когда рядом живут такие красивые пышногрудые девушки с длинными волосами. У пацанов ведь даже голос не такой красивый, и глаза… Хотя у Сынмина они мне нравятся, Джеро их описывал, как затонувшую Атлантиду, помните? — с теплотой в голосе протянул он. Сидящий на скрипучем стуле Чонин пальцем соскреб крупный заголовок и застыл от прошлогодних воспоминаний, — но у девчонок все равно глаза лучше. Извините, я джентльмен — в любых вопросах выбираю женщин, — подытожил болотный Со, причмокнув губами. Из-за нарисованных маркером усов он похож на французского мушкетера. Удивительно, что никто не обращает внимание, привыкли уже, — но о вкусах не спорят. Хотя о музыке я еще поспорю. Попса — хуйня полная. Рок лучше. И да, у Джисона нет вкуса. — Опять ты заладил, — с цоканьем обернулся на него Минхо. — Не, в этот раз я про тебя. Джисон мог бы себе и получше ухажера найти. — Слышь! Я так твоей будущей девушке скажу. — Если она вообще когда-нибудь появится, — хохотнул Блоха и с хрустом раскрыл лист вчерашней газеты. — Эй! — Хотел бы я взглянуть на эту бедолагу, — хмыкнул Чонин, не отвлекаясь от модного журнала. Седые волосы разлохмачены гребней пальцев, тени от ресниц исполосовали мешки под глазами после бессонной ночи за чтением бульварного романа. — И ты туда же! — Ну и пидоры, скажи? — развязно прошелестел татуированный Муха, подмигнув Чану. Клоп активно закивал головой, женский голос по радио грохочет, будто разводит драму, ругается и брюзжит сбитыми частотами волн. Полосы занавесок цвета жухлой листвы раскачиваются от раскрытых нараспашку окон, тучи охотно сгущаются над Мурасаки, придавая ей большего ужаса для соседних школ. На подоконнике сохнут кислотно-зеленые кроссовки Чонина, которым Чан пытался заклеить подошву, Сынмин прошить их так, чтобы больше не отклеивались, а Муха вдобавок нарисовал медузу. Если бы Паразиты были поумнее, то зацепились бы за новаторскую идею для подпольного бизнеса в стенах Шестеренки. Шайбы и закладки перестают быть модными, ведь новое поколение школьников зависимо от творчество. Понять нельзя, можно простить и благословить. «От искусства вставляет больше, чем от дозы» — фраза Годзиллы, ссадинами легшая на одной из дверей раздевалки для занятия физкультурой. Небо затягивается быстрее, чем утренние раны на костяшках Таракана. Зеленые деревья свистят, переговариваясь друг с другом о том, как же скучно стоять на одном месте десятилетиями, встречая и провожая одних и тех же хулиганов, внешний вид и моды которых меняются, но внутренний стержень — никогда. На рояле стоит новое денежное дерево, которое Феликс притащил не пойми откуда. Неожиданно открылась дверь. Сквозняк завыл, окна задрожали, а радио затихло. В класс вошел Слепень, у которого на плече висит лямка рюкзака, на лбу сидит черная спортивная повязка, а на лице застыл сощуренный взгляд от плохого зрения. — Всем привет, мне уже Минхо сказал, что я что-то пропустил. Все озираются на него, как сурикаты на солнце. — Ой, не то слово… — усмехнулся Муха и заглянул в газету Сынмина, стоя у того за спиной, — не думаю, что он сказал тебе именно то, что удивило нас. Блоха вздрагивает от испуга, рефлекторно брыкаясь назад. Сколько Хёнджин там стоял, непонятно. Кима всегда раздражала способность Хвана незаметно подкрадываться и непринужденно вести диалог после того, как в очередной раз доведет его до инфаркта. — Клубничный, ты ошалел так подкрадываться, — Сынмин приводит дыхание в норму, хватаясь за сердце, — когда-нибудь я тебя бодну локтем в печенку и ни разу об этом не пожалею. — Я буду только рад принять этот удар судьбы от тебя. — Ты сейчас договоришься… Джисон проходит вглубь класса, проводя пальцем по пыльному роялю. Он обклеен красивыми пластырями и персонажами из аниме, но до сих пор расстроен. Клещ и Клоп проводят его заинтересованными и заново изучающими взглядами. Сетчатка глаза, будто по-новой анализирует человека, внезапно открывшегося с параллельной стороны или, наверное, больше с перпендикулярной. — Вы чего? Что я пропустил? — Лично я заварил лапшу, — бодро пропел Комар, облокотившийся на побеленную стену, — будешь? Грибная. — Они обо всём знают, — тихо ответил Минхо, не глядя на Неваляшку. Знает же, какие эмоции сейчас у него напечатались на лице, подобно принтеру, — я не рассказывал ничего, они сами узнали. Джисон прикусил нижнюю губу. Чайник недовольно пыхтит — его снова поставили разогреваться. Комар подул в окольцованные чайной ржавчиной кружки, пыль разлетелась в разные стороны. Ему показалось, что сейчас самое время для растворимой кофейной жижи из пакетиков. Это довольно неплохой способ, когда нужно о чем-то поговорить. — И что?.. — А то, что мы больше можем не шкериться хотя бы от них, — мычит Минхо, а затем поднимается с кучи цветастых подушек, мозаикой раскиданных на полу. Джисон глупо хлопает ресницами, следя за непринужденной обстановке в классе: Муха хрустит фантиком, скручивая его в трубочку, лицо Чанбина отражается в аквариуме с золотыми рыбками и пластмассовыми водорослями, Чонин грызет ноготь большого пальца, листая скрипящие журнал, Комар присвистывает в полголоса и притоптывает ногой. — Серьезно? Вы всё знаете? — Да, — ответил Чан. — И не против? — повторил Хан, скептически выгибая бровь. — Если ты мне отдашь эту повязку, я тебя хоть своим сыном стану считать, — вдруг улыбается Феликс, щелкнув крышкой чайника. — Ну, держи… — неуверенно пробормотал Слепень, совершенно не понимая, что происходит. Ответ на волнующий его вопрос он так и не услышал. Комар бойко ухватился за черный лоскуток тянущейся ткани и нацепил ее на волосы — стал выглядеть, как больной с перебинтованной головой, но волосы значительно реже стали лезть в глаза и рот. На затылке резинка, украденная у Томоко, перевязала морские пряди, что перестали вываливаться из морского хвостика. Как же удобно. Поскорее бы они отросли. — Я чувствую себя теперь человеком, а не общипанным бабаем. — Ты только чувствуешь, — насмешливо сказал Хёнджин, забрав из рюкзака Сынмина мятную жвачку, который тот спрятал от него подальше. Все-таки блохастый — вредный человек, — внешне ты такой же. — Ну и пусть. Самоощущение приятное. Кислотные кроссовки сохнут, радио аккуратно играет не рок и не рэп, а что-то нейтральное, которое не сможет возбудить нервные импульсы в голове Клопа. И совсем неважно, в негативном ключе или позитивном. Эффект один — неугомонность и рокировка Паразитов таким образом, чтобы не провоцировать Чанбина на музыкальные споры. Хотя Клещ и Муха иногда любят баловаться, выводя болотного Со, напоминающего шиншиллу, на эмоции. Нарисованные усы Клопа веселят Чонина, другие же делают вид, что так и задумано, безмолвно прося Слепня не выдавать их забаву. Пускай небо испачкалось в серой гуаши, секреты вскрылись вместе с козырями, а тузов ни у кого не оказалось, жизнь продолжается. Пускай лапша остыла, конфеты закончились, а бессмысленный спор о музыке срезался у самого корня, это ведь не настолько существенно, как умение двигаться дальше, приняв новую реальность Радио с палитрой женских и мужских голосов тихо скребется, гул за стенами музыкального класса пророчески воет о кончине перемены. Все та же пирамида пыльных кружек стоит на столе, аквариум с покемонами шумит, стеллажи забытых настольных игр собирают пыль, а на турецких подушках лежат школьники. В черепной коробке у Джисона роятся осы от незнания того, что ему следует предпринять. — Как вы вообще узнали? — спустя время интересуется Минхо, раскидывая остатки слов в звенящей тишине. Наравне с радио и вновь засопевшим Клопом. — Я замок взломал, — невозмутимо пожал плечами Чан, — долго приходил убираться, чтобы как в том году было. Сюрприз хотел сделать. Уже пошел показывать вам, но как всегда не нашли тебя и Муху. В итоге тебя мы нашли, Хёнджин подключился позже. — Ну пиздец… Блоха, лежащий между Феликсом и во сне улыбающимся Чанбином хмыкнул, и аккуратно разорвал упаковку с кислыми конфетами. Ким откровенно не хотел принимать участие в «разговорном отдыхе на подушках», но дар убеждения Клопа сработал. Правда, сам он теперь спит. Чан тихо переговаривается с затихшим Джисоном, обсуждая самые удачные музыкальные альбомы в творчестве Тупака. Минхо краем уха подслушивает разговор, но всеми остальными частями достает Чонина, ворчащего на него и Муху. Таракан замечает скованность и неуверенность Неваляшки, образовавшуюся сразу после всех новостей, связанных с разоблачением. Минхо мягко касается его ладони и едва сжимает, давая понять, что всегда будет рядом с ним. Они со всем справятся. Паразиты так и лежали на полу, утопая в цветных узорчатых подушках. Мир, дружба и пробитая дырка в стекле, так неожиданно заклеенная мятной жвачкой.                     

❀ユース❀

                     За окнами воют развозящие по домам машины и сторожевые собаки. С каждым днем весенний вечер всё больше сбегает из города, он напоминает свободолюбивого подростка, что каждый раз задерживается на минуту от предыдущего. Скоро сумерки будут приходить совсем поздно, и только из-за того, что ночь притащит их домой за шкирку. Джисон неожиданно приходит в комнату с тарелкой. Каждый косяк и порожек задеты конечностями, щенячий взгляд печально опущен в тару. — Я запоганил нам попкорн. — Прям весь сгорел? Минхо растекается на выцветающих наволочках. Космические волосы собраны в небрежный хвост на макушке, из-за чего юноша напоминает репчатый лук, футболка задрана и немного оголяет живот. Ли выглядит тепло, по-домашнему, несмотря на то, что находится в чужом доме. — Скорее наоборот, — неловко мямлит Хан и закусывает в смущении губы, — ну… вот, — он протягивает тарелку с непонятной зерновой кашей. — Это что? — Наш попкорн. Я хотел сделать его сильно карамельным. Насыпал сахара, налил воды. Он был нормальным сначала, мне лишь нужно было вовремя остановиться. В итоге я переборщил с водой и вот. Теперь это кукурузная каша с карамелью. — Ну ниче, под фильм пойдёт, — Минхо забирает нагревшуюся посудину из рук мальчишки и ставит ее на пол, — падай ко мне, а то я замерз уже. Свет приглушен. На столе стоит детский ночник, добавляющий комнате Джисона уюта, на подоконнике расположилась коллекция садовых камней, раскрашенных гуашью, на трюмо лежит забытая мамина помада цвета. Слепень тянется руками вверх. Под потолком висит светильник медузы, чьи тканевые щупальца свисают к кровати. Такие чаще всего висят у маленьких детей над люльками, но Джисону нравится. Какой фильм смотреть, школьники решали недолго. Хан давно скулил насчет любимого аниме «Ковбой Бибоп», прося его посмотреть вместе, Минхо же хотел незамысловатый боевик голливудского содержания. Слепень валится на постель и подгребает руку Таракана под свою голову. Парни теснятся на кровати, кукурузная каша стоит на полу, на потолке разместились звезды с зеленоватым свечением. Джисон смотрит любимое аниме, Минхо — на него. — У тебя родители часто зовут кого-то в гости, когда их нет дома? — вдруг спрашивает Ли, облизывая карамельные пальцы. — Не-а, в той школе я в основном с девочками общался. А просить их остаться на ночь у мальчика… — на мгновенье смолк Хан, — сам понимаешь, как могут отреагировать родители этих самых подружек. Тебя позвал, потому что мама узнала, что я вроде как с тобой дружу. — А почему один не останешься? — бровью ведет Минхо, у которого черная половина волос сливается с темнотой, — полная свобода действий, никакого шума. Да и к друзьям вопросов лишних не возникнет. — А у твоего отца разве возникают вопросы? — Наоборот. Мы с ним слишком разные, я вожу домой только друзей и тебя, он — молоденьких девушек, где каждый раз приходит новая. Поэтому у него возникают вопросы. Например, почему я не поступаю так же, как и он. А я не понимаю и вряд ли когда смогу понять, почему он с ними таскается. Ни разу не слышал, чтобы он с ними спал, но каждая из них смахивает на проститутку. Причем я понимаю, что судить по внешности нельзя, да и обычно никогда этого не делаю, но отчего-то я сомневаюсь, что отец разглядывает в этих женщинах личность, а не фасад. Будто бы он живет в том мире, где судят по первому впечатлению. — Хорошо хотя бы то, что ты не разделяешь его взгляды на жизнь. У тебя есть здравомыслие и я, который всегда рад вернуть твое здравомыслие на место в случае сомнений, — исполосованная давним ожогом рука тянется к ложке, чтобы подцепить размокший попкорн. — Мы сбились с темы, ты так и не ответил. Почему один дома не остаешься? Джисон запихивает в себя карамельно-кукурузную кашу, чешуйки зернышек застревают между зубами. Старшеклассник какое-то время молчит, затем, пережевывая, отвечает: — Ну… сказать честно, я не очень люблю оставаться дома один. Родители уезжают куда-то о-о-очень редко. Когда был маленьким, они брали меня с собой, а сейчас у меня школа, да и времени особо нет. Оставаться дома один я так и не привык, поэтому чувствую себя неуютно ночью. Сразу возникает чувство, что в случае ни я, ни мне никто не сможет помочь. Минхо кладет подбородок на чужое теплое предплечье, вдыхая резкий запах химозных отдушек пижамы. Такие вонючки болтаются на зеркале дальнего вида, рядом с церковными четками и плюшевой игральной костью. От этого запаха у многих болит голова, оставшихся укачивает и подташнивает — особенно в долгой поездке на дальние расстояния. Джисон сам морщился, когда понюхал одежду, постиравшуюся в новом кондиционере для белья. Ему больше по душе пиксельный порошок застиранного придурка, но деваться некуда. Вещи уже постираны. — Ну и правильно. Со мной тебя подкроватный монстр не утащит, — Минхо смакует губы в обманчиво незатейливой улыбке. Чуть медлит, сохраняя интригу, а после кричит, хватаясь щекотать тело, — дай блох, чтобы съели нас двоих! — Ты дурак пугать так! — верещит Хан, пока брыкается в конвульсиях, подобно мухе на липкой ленте, — я же сейчас лягаться буду! Наволочки и простыни взлохмачены, семья каменных божьих коровок сопит на подоконнике, стены заросли тенями ветвей и бликами уличных фонарей. В том районе, где живет Хан, они светят не так ярко, как на пересечении аллеи с рекой. Парни бесятся, из-за чего их теплые тела перекатываются по кровати, руки путаются в одеялах и домашних одеждах. Таракан пересчитывает ребра Неваляшки, пока тот грызет его за плечо и ляжки. Неожиданно он кусает юношу за лодыжку. Минхо удивленно ойкает, тюль колышется над полом, лениво протирая пыльные полы под чугунной батареей. Решительная хватка и власть над ситуацией полностью утеряны, а Хан так вовремя пользуется представившейся возможностью. И парни переворачиваются. Вдруг Минхо оказался прижатым Джисоном. На фоне трещит «Ковбой Бибоп», под Ханом лежит любимый человек. Как же чудно. Видеофрагменты сменяются один за другим, ночник нагоняет интимный сумрак, подсвечивая неземные пухлые губы, сотканные из ухмылки, и очаровательные колдовские глаза. Слепень сглатывает. — Чего так пялишься? — хрипит он, словно не своим голосом. Концы сожженных волос окрашиваются непонятно зеленоватым, а кожа приобретает лунный подтекст из-за аниме на фоне. — На мне рождается искусство, продолжай, — сладко шепчет Минхо. Глаза в глаза, потому что у них так принято: откровенно и честно. По-другому никак, «договор красен честью». По крайней мере, так написано на двери кабинета директора, — ты мило смущаешься, Неваляшка. — Не придумывай, — заметно теряется Джисон, краснея на глазах. Даже клубника спеет медленнее. — Так и будешь на мне сидеть или, может, вскочишь, закроешь горящие щеки руками и сбежишь, чтобы я тебя не смел подъёбывать после? — елейный голос течет из уст, подобно меду. Аниме нетерпеливо идет дальше, прокручивая цветастые фрагменты фантастики авторского будущего. Джисон округляет глаза, именно так он и хотел поступить. Сейчас уже почему-то не уверен. Мысли — самый настоящий шаблон клише, от которого иногда хочется биться об заклад. Хорошо и плохо, радостно и печально — сплошные противопоставления, что в черепной коробке сливаются по истечению временем. Что-то в голове вдруг щелкнуло, потому что Хан неожиданно для себя и Минхо наклоняется к чужой шее, опаляя её карамельным дыханием с легким дуновением гари. — С чего ты взял, что я убегу? — Ты всегда так делаешь. — Неправда. У Джисона обои в мелкий квадратик, похожие на бассейн и неуверенность, зарытая на корню, чтобы доказать Ли свою смелость, а у Минхо простецкая, больше дурацкая улыбка. И отчего-то так на сердце хорошо. — Ты бегал за мной только раз. Когда пытался вернуть свой скейт. Скейт судьбы, не иначе, ведь если бы не он… — Я не сбегу, — будто обиженно мямлит Слепень, хватаясь за воротник футболки, — поцелуй, — доверительно шепчет, пока на него падает синеватый свет от телевизора. Комнату мальчика обволакивает долгое молчание. Минхо вынимается смотрит в черные от ночи глаза, пытаясь считать с них троичные коды, в которых совершенно не разбирается. Джисон понимает физику, возможно, именно поэтому он решил приступить к наглядному её освоению. От неизвестности сердце покалывает — его лихорадит и знобит. Весенняя простуда не щадит даже чувства. Судорога распространилась и в легкие. Стало трудно дышать. Дыхание окончательно замирает, когда Хан вновь открывает рот. — Чего молчишь? — сглатывает мальчик и неуверенно ослабляет хватку чужого воротника. — Вот думаю, — спустя слишком долгие секунды размыкает подсохшие губы Минхо, — это призыв к действию или мне на «й»? — Ты! — глаза Джисона моментально округляются, достигая до размеров лунных кратеров, — придурок! — воскликнул он, хватаясь бить Ли подушкой по половинчатой голове, — застиранный! — Ну прости, ты такой серьезный был, когда говорил мне это, — смеется Минхо, слабо отбиваясь от ударов. В подоконники впивается свет бледной луны, будто страдающей низким гемоглобином и самооценкой. Ее мысли монотонны: «Каково это, быть у всех на виду и в то же время никому не нужной?» Луна слепа как червь и не уверена в себе. Она не замечает то, с каким трепетом относится к ней солнце — единственный друг. Не замечает и то, каким же ярким фонарем она мерцает во мраке ночи. По комнате Джисона бегают тени, мальчишеские силуэты сливаются в ничего не щадящем поцелуе, невзирая на то, что правдивые тела находятся в десятке сантиметров друг от друга. Все монстры, что по детским суевериям должны прятаться под кроватью или в шкафах, на самом деле живут в нас самих. Не каждый хочет это признавать. Минхо прямо сейчас желает лишь ощутить на себе карамельные губы Неваляшки. — Поцелуй меня сам, пожалуйста, — спокойно просит Таракан, рассматривая в омутах Джисона не блики телевизора или фонарей, а звезды. Тянется рукой к чужому лицу, гладит щеку так, словно она сделана из песка и в любой момент может рассыпаться на крупицы. — Не буду, — из вредности упрямится Слепень, — и вообще, я не это имел в виду. — Сбегаешь все-таки. Слова подействовали на юношу ключом, который мгновенно сбросил с тела тяжеленные оковы. Что-то в этот момент в нем провисает и надламывается, ведь в следующий момент Джисон сам себя не узнает, когда неожиданно целует Ли, что лежит под ним и не сопротивляется. У Минхо губы теплые, чуть обветренные и мягкие. Дыхание у него затихшее, словно Слепень в любой момент прекратит наглядно доказывать свою спелость, если какой-нибудь незначительный внешний фактор спугнет его. Вот только Хан не намерен отступать. Он касается красивого лица напротив, незатейливо играется пальцами с половинчатыми волосами и углубляет поцелуй, аккуратно проталкивая язык. В глубине души ему страшно и, вероятнее всего, Ли это заметил. А заметил ли Джисон, что Таракану тоже страшно? Чуть шершавые подушечки пальцев скрипят по оголившемуся втянутому животу, Минхо с упованием отвечает на карамельный поцелуй, хватаясь за чужие, кажущиеся хрупкими руки. Кто бы мог подумать, что аллергия Джисона однажды перейдет и на Ли? Эту заразу даже уколами от бешенства и антибиотиками не вылечить: чувства засели настолько прочно, что теперь их только вместе с корнем вырывать — грудной клеткой, в котором стучит сердце. — Джисон… — пытается сказать Минхо, но его затыкают новым поцелуем. В этот раз он суетливый и рассеянный. Обладатель инициативы, чьи омуты трусливо зажмурены, наседает и наседает, потому что боится, что Ли не нравится то, как он целуется и хочет его оттолкнуть. Слепень блуждает горячими руками по структурному телу. Минхо извивается на простынях, дышит часто. Импульсы россыпью пробегаются по спине, мурашки вколачивают напряженное тело в постель, дыхание не поспевает за мыслями, — Хан Джисон, — внезапно Таракану удается повысить голос, — остановись. — Я сделал что-то не так? — взволнованный голос тонет в посторонней одышке, — тебе не нравится? Ты не хочешь? На лице полное непонимание и растерянность. Немыслимо додумывать за Минхо, чьи суждения часто переворачивают истину и ложь в обратные стороны так, что они пересекаются, словно автомобиль А и автобус Б, идущие друг к другу навстречу с одинаковой скоростью. Отношения гораздо сложения, чем задачи по алгебре. — Ты серьезно не понимаешь? — Если честно, то не очень. Объясни. — Не хочу я так! — наконец, вырывается у парня. Дыхание пытается выровняться, но пока Минхо дышит шумно, взволнованно. Юноша не может перестать думать о том, что происходящее здесь травмирует их обоих, если они сейчас не остановятся. Ли кусает опухшие губы и добавляет тише, — Джисон, ты ведь тоже не готов. Я не хочу склонять тебя к близости сейчас. А еще я тоже боюсь и не хочу, чтобы ты склонял меня. Я сам толком не знаю, как это всё делается, хотя ты думаешь, что это не так, — Минхо сминает пальцы и нервно крутит толстое пластмассовое кольцо из шоколадных яиц с игрушками, — ты мой первый парень, мой первый и последний родной человек, и мне правда важно это. Но… ты ведь не хочешь. — Я хочу, — перебивает Джисон, — не додумывай за меня. — Не хочешь, — настаивает Таракан, откидывая космическую голову на подушки, — может, и хочешь, но страх же сильнее. И не говори, что это не так. Я чувствую это, и ты об этом знаешь. Мне тоже страшно, — честно говорит Минхо и гладит Хана по бедру, — но ладно я, тебе ничего не будет, а вот твоя мама мне голову открутит, если что-то пойдёт не так. Это сравнимо с тем, когда мать узнает о половой жизни несовершеннолетней дочери, когда ей врач говорит на узи, что её дочь беременна. Я очень не хочу, чтобы она узнала о наших отношениях в какой-то из таких моментов. — Думаешь, я или ты можем забеременеть? — попытался отшутиться Джисон. — Упаси блох, — прикрыл глаза Минхо, чувствуя, как Слепень ложится на спину рядом с ним, — первые разы проходят не так сладко, как их преподносят. я бы не хотел, чтобы у кого-то из нас была кровь. Это риск попадания инфекции, а после пришлось бы идти к врачу, если само не пройдёт. Я плохо знаю, как два мужика спят друг с другом и что они для этого делают. Что-то читал, смотрел… — скованнее признается Ли, — но реальность отличается от порнофильмов. И если ты думаешь, что для меня важно переспать с тобой, то я тебя прямо сейчас ударю. — Боюсь, сможешь получить в ответ, — заметно приободряется Джисон, — я ведь все-таки могу постоять за себя. — Можешь-можешь. Теперь точно да. Слепень схватил в охапку теплую руку Таракана, приластившись к ней щекой. Наверняка через минут пять она начнет затекать, а через десять от нее ничего не останется, кроме ощущения маленьких впивающихся в кожу иголочек. — Ты прав, — вздыхает Джисон, утыкаясь носом в пижамную футболку Ли, — мы торопимся. Но я и не думал о сексе, рано еще. Я думал о другом, но вслух не скажу, — хитро пролепетал он, — ты маленький еще. Минхо иронически вскинул наверх брови. — А по-моему это ты боишься слова «мастурбация» или как говорят в простонародье — совместная «дрочка». — Ты прав, — щеки Слепня чуть покраснели, однако этого не видно в темноте, — и все же… — протянул он отчаянно, — поцелуй меня, — сказано настолько необходимо и нежно, что Минхо невольно тает и рушится, подобно карточному домику, — пожалуйста… Блеклая ладонь обволакивает мягкую щеку Джисона — вот настолько хрупкое касание и чарующая искренность подростковых чувств. Для многих они кажутся ошибкой бушующей молодости. В сердце морские бури, в горле засушливые пустыни, во взгляде пелена из химических элементов, влюбленностей и надежды. Минхо мягко накрывает противостоящие ему губы своими, невинными поцелуями уходя в пухлую заеду на уголке рта. Слепень даже не жмурится. Веки прикрыты, карамельный жженый привкус растягивается по блестящему от слюны рту. Целоваться приятно, с Минхо — вдвойне. Спустя время парни едва ли не спят в обнимку. Аниме идет своим чередом, Джисон сладко зевает, протирая слезящиеся от дремоты глаза, а у Минхо все-таки затекла рука. Фиолетовые и черные пряди рассыпались на подушках, хвостик, как от репчатого лука, распался на локоны. Резинка похоронена где-то в одеялах, голубой свет телевизора-ящика подсвечивает запекшиеся ссадины на лице Таракана. — Каким ты видишь наше будущее? — тихо интересуется Слепень, лишь на секунду заглядывая в посторонние глаза. — Прям наше? — цинично выгибает бровь одиннадцатиклассник, с интересом приподняв голову. — Вот вечно ты так. Ты явно не мечтатель и не философ. — Не знаю, — Минхо тихо вздыхает. Ему всегда тяжело давались размытые разговоры о чем-то духовном, — я не особо люблю загадывать в будущее. Но надеюсь, люди научатся делать протезы. Я бы себе руки прокачал, — бодро добавляет он, глядя в матовый потолок. А после добавляет, — а тебе зрение. А то ты реально слепой. — Очень странная кличка, и меня пугает, что я к ней привык. А еще ты слишком рационально и серьезно мыслишь. — Прямо как ты сегодня после признания. — Уж извините. Я не привык к такому, — недовольно фыркает Джисон. Минхо непонятливо косится в его сторону, но не акцентирует внимание на странном тоне. Только лестно поясняет прошлую мысль: — Ты у нас строишь наше будущее, а я буду колотить наше настоящее, Неваляшка. — Договорились. — И все-таки… — странный тон беспокоит больше, чем Джисон акцентирует на нем внимание, — ты был больно кислым сегодня в школе. Поделишься? — Тебе не понравятся мои мысли. Комната пляшет тенями и отпечатками классических произведений, которыми заляпаны пожилые шифоньеры семидесятых годов. Семья божьих коровок из камней топчется на подоконнике, тюль облизывает пыль на полу, кассеты и диски спрятаны в пластиковых контейнерах. — Зато это будет честно, — Ли неуверенно размыкает вмиг пересохшие губы, готовясь к худшему. Джисон заметно сминается, подобно листу бумаги, исписанному ерундой. — Мне некомфортно с того, как на нас стали смотреть твои друзья. — А как они смотрят? — Так, будто считают меня твоим временным дополнением. «Наиграешься и прекратишь». Это видно. Это сбивает и заставляет чувствовать себя таковым. — Неваляшка, ты не прав сейчас, — качает половинчатой головой Минхо. Надо бы уже корни подкрашивать. — Ты смотришь через бельмо, Минхо, — критикует Слепень, считая свои мысли истиной. — А ты видишь то, чего нет, — откровенно возмущается Таракан, разводя руки в стороны, — я понимаю твои чувства, для меня тоже стало неожиданностью, что нас раскрыли и, более того, не осудили. Хотя у меня действительно проскальзывала такая мысль, где после вашего знакомства есть шанс, что они разорвут со мной все связи. Но я не ошибся с ними, Неваляшка. Не ошибся. — Минхо, я же вижу их лица. Эмоции того же Чана и Феликса. — Сегодня они смотрели на тебя с другого ракурса, я бы тоже был в ахуе, если бы на меня за один присест вывалили всю запретную информацию личной жизни кого-то из пацанов. — Но что мне делать с назойливым чувством, от которого я не могу отделаться? — Джисон поднимает голову. По коже рук, шеи и лицу стекает темно-розовый свет телевизора, на экране изображена молчаливая девушка, — как мне перестать подозревать всё и вся? Мне беспокойно от этого. Уличные фонари точечно целуют обугленные пятнышки фасада за окном. Одноэтажные здания выстроились в шеренгу, напротив разрослась дорога, но это не имеет значение, когда в одном из домов пережевывается карамельно-кукурузная каша, а разрозненные позиции борются за право на существование. — Поверь, если бы им были неприятны наши отношения, а тем более ты сам, пацаны не стали бы возиться с тобой. Предположу, что ты даже не обратил внимание и не заметил то, как деликатно с тобой обращался Муха. А это совсем не в его стиле, он та еще заноза. Или Чан с Сынмином! — воскликнул Минхо, — у этих двоих есть особое качество ставить на место так, что ты и сам уже не понимаешь, в какой момент тебя унизили. — Ты даже не пытаешься услышать меня… — тихо молвит Джисон, плечи тяжело опускаются. Неприятно. — Это ты меня даже не пытаешься понять! — возмущенно тянет Таракан, хватаясь за исполосованную ладонь. Она сухая, скрипучая, слегка чубарая после письма ручкой. Юноша смягчается, подносит чужую руку к собственным губам, обжигая мимолетным карамельным дыханием, и шепчет трепетно, переплетая пальцы, — не столько меня, сколько тех, кому я неоднократно жизнью обязан. — Я понимаю. Я, блять, понимаю, — голос срывается на истеричный вскрик, — но ничего не могу с собой поделать. Каждый раз, когда мы хоть как-то взаимодействуем, я замечаю, какой интерес появляется у каждого. Он не положительный, он негативный и пренебрежительный. Будто на цирковую обезьяну пялятся. Нецензурная брань вылетела изо рта быстрее, чем Джисон успел об этом подумать — сама душа призналась, что не может больше держать в себе раздумья. Они дырявят и кромсают, соскабливая последние остатки трезвых мыслей, словно сердцевину груши ложкой. Наверное, то же самое чувствуют стены, когда из них выдергивают провода или приколачивают бесконечные картины вместе с постерами рок-групп. Джисону несвойственно это. Во всем виновато размокшее от печали сердце, даже оно способно калечить и ранить по состоянию аффекта. Таракан опускает взгляд на тарелку с попкорном и нехотя проглатывает жесткий поток чужих слов. На экране телевизора-ящика пейзажи под музыку, запах стирального порошка перебивается гарью и жженным сахаром. В тот момент, когда ушлепок из Аиаигасы разнес продуктовый магазин, Неваляшка не сказал ничего подобного, это о многом говорит. Спонтанное осознание трескается по швам внутри Минхо. Какой же отвратным на вкус оказался камень преткновения. Луна никогда не сможет до конца понять Солнце: оба светят, но по-разному. — Ничего ты так и не понял, — Таракан поднимается с кровати, горечь на языке ощущается невкусным лекарством, а легкий тремор рук — проклятьем. Скорее всего, сахар упал от переживаний, — я пойду. — Куда? — словно по щелчку опомнился Джисон и с тревогой пронзил спину обеспокоенным взглядом, — ночь на дворе, — гордость не позволяет до конца проявить заботу. — Домой. Куда ж еще? — Не уходи. Минхо стопорится на месте, ступнями продавливая мягкий узорчатый линолеум. На полу отпечатываются неглубокие слепки и тут же исчезают. Ли молчит, но оборачивается полубоком. Пижамная футболка съехала с плеч, Джисон отдал ему самую растянутую, чтобы точно не была маленькой. Из уст вылетают разумные слова: — Если не уйду, то начну тебе грубить. Как и ты мне. А я не хочу, чтобы мы опускались до крайностей и переходили на личности. Это не должно быть нормой. Поэтому, Неваляшка, давай для начала остынем, а потом и поговорить сможем нормально. Джисону до этого и вовсе нет дела. Волнует другое. — Хо, пожалуйста… — в тишине поскуливает отчаянный шепот, — не уходи. Я посплю в комнате родителей, а ты в моей. Или на диване в гостиной, — как мантру тараторит Слепень, ногтями царапая шелушащуюся кожу никогда незаживающих костяшек, — только не уходи. На улице ночь. Джисону до сих пор непривычно и даже как-то страшно оставаться дома одному, но теперь его волнуют не столько собственные ощущения, сколько страх за Минхо. Половинчатый подросток закусывает губы и сдержанно кивает, а затем разворачивается и плетется на выход из комнаты. — Ми… — Спокойно, — Таракан невольно пригвождает к полу собравшегося вдогонку Джисона, — я на диван. Хан захлопывает рот и не шевелится, молча провожая чужую спину взглядом. Подушку Ли тоже забрал, но все-таки не ушел к себе домой. Послевкусие вечера совсем не такое, каким его себе представлял Слепень. Тем не менее ему стало чуточку легче хотя бы оттого, что он не остался один дома, но остался наедине с запутавшимися мыслями. — Доброй ночи… Пожалуй, каждому следует подумать над сегодняшним разговором, остыть и сделать определенные выводы. Скорее всего, Джисону и Минхо чуть позже предстоит обсудить то, к чему они пришли за время, отведанное на рефлексию. Ли не любит философствовать, но готов с этим смириться, если это поможет найти компромисс. Школьникам придется много разговаривать друг с другом, оставаясь при этом максимально честными. Это необходимо, если они хотят сохранить отношения и выйти из ссоры без проблем. Фонари осуждающе сгорбились над прямоугольным окном, семья из каменных божьих коровок, раскрашенных гуашью, стала напоминать черные угли после выключения «Ковбоя Бибопа» и детского ночника. Хозяин комнаты прижал к груди плюшевую игрушку и стал вслушиваться в звенящую тишину дома. Только на кухне назойливо тикали часы. Вечер всё же получился дурным.