культура братства

              Живи счастливо на зло всем.                     

❀ユース❀

                     Подростки, напоминающие из окон верхних этажей тлю, окружили своеобразный партер — пространство между рампами и металлическими перекладинами. Они наблюдают за представлением трюкачей. Перила дрожат от кашляющих колес скейтбордов и профессиональных велосипедов. Кислотные олимпийки рябят в глазах, солнцезащитные очки вычурных форм утягивают взгляд, а кольца в носу, пупке и мочках ушей завоевывают заинтересованность парней с прямыми козырьками кепок. Исикава Томоко никогда такие не любила. «Лопата на голове, бред на уме» — однажды пробормотала она, вырисовывая испанские каракули на полях, пока непутевый Феликс искренне старался выдавить из себя химическое уравнение. За окном тогда остывал один из предновогодних вечеров, на глубоком полотне неба мерцали созвездия, а девичий взгляд после каждого «а как дальше это делать?» молча скрывался в пейзажах зимних улиц и заметанных баскетбольных площадок, где как раз кучковались юноши с прямыми козырьками. Пока весь жилой дом мечтал о Рождестве, а девушка — о чуде, Феликс искоса посматривал на забинтованную апельсиновым платком шею и маленькие губы, точечно облицованные ароматизированным маслом. Непутевый Феликс без клички владел славой бездельника и шалопая. Про таких еще говорят, они умные, но ленивые. Однако с какого-то времени Ли начал сильно преуспевать в учебе, но не настолько, чтобы перестать ходить в гости к лучшей ученице районной школы. Он грамотно держал баланс для того, чтобы получать похвалу от матери и при этом продолжать нуждаться в юной репетиторке. Феликс часто приходил к Исикаве Томоко с коробкой зефира и блестящими ручками, пахнущими фруктами. Мать неимоверно радовалась достижениям сына, ведь это означало, что она не зря просила свою знакомую по работе об услуге — чтобы её подающая надежды отличница-дочь позанималась с Феликсом химией и вытянула в оценках. Тот зимний вечер казался задумчивым, немногословным и спокойным. Он располагал к себе, как дурацкая улыбка на устах Феликса и мнимые айсберги в начитанных глазах отличницы. Ли отчетливо запомнилось ощущения тепла, вафельные рукава-фонарики, джинсовая юбка-карандаш, стремящаяся к полу, и длинная черная коса, которая змеей извивается у Исикавы на позвоночнике. Томоко всегда носит водолазки или легкие шарфики, независимо от того, идет она в школу или сидит дома. Раньше Феликс строил теории заговора, пытался вывести японку на чистую воду и сломать, как он думал, фальшивый образ скромной девушки, у которой под платком на самом деле прячутся засосы. Сомнения грызли его изнутри, что ни о какой химии думать не получалось. Впоследствии школьник неслучайно сорвал с девичьей шеи ее любимый оранжевый платок и вытаращился на разрыв ожиданий. Никаких лавандовых пятен и укусов. Тогда в яркой ямочке между ключицами васильковым переливался микродермал. Но это произошло гораздо позже. После того, как однажды в одну из бродячих ночей он увидел завсегда строгую, неприступную Томоко, что танцует в самом центре андеграундного квартала Йокогамы. Говорят, любви с первого взгляда не бывает, тогда что в ту ночь почувствовал Феликс, заинтересованно слившись с разноцветной толпой? То же самое испытывает школьное хулиганье, когда наконец ставит точку в решении длинного химического уравнения, и оно оказывается правильным… Никогда еще стены Мурасаки не были расписаны чувствами настолько, как в тот день, когда постоянно угрюмая Томоко почему-то ответила на чувства красноречивого дурака с осветленным колтунами в волосах. Феликс навсегда запомнил тот самый молчаливый взгляд, пигментацию горячих щек, ласковую улыбку и неловкий поцелуй в щеку, который ему подарила лучшая ученица районной школы. — Признай, я ведь сегодня тебя сделал. Феликс дышит часто, но улыбается, подкидывая в воздух полулитровую бутылку воды. Шея вспотела, тело взмокло и покраснело. Легкие горят, морские пряди вывалились из хвостика, а от гула довольных девчонок звенит в ушах. — Еще чего, — фыркнула Томоко, распустив волосы. Темные волны мягко легли на плечи, нежно-розовая помада почти полностью стерлась, — тебе просто повезло. Сегодня парней меньше. — Это тебе повезло, — хихикнул парень, целуя её во влажный от пота подбородок, — ты встречаешься с таким ценным кадром, — самодовольство разливается по лицу, Комар прикладывает бутылку к чужой шее, а Томоко благодарно тянет улубыку. Остатки помады переливаются весенним цветом, — сюда приходят девушки, и все ради того, чтобы посмотреть на меня. — Лучше бы так в химии был самоуверен. Вот возьму и матери твоей расскажу, что перестал ходить на занятия. — Она тебе не поверит. — Поверит, — школьница щурит глаза с вызовом. Комки черной туши едва отпечатались под глазами, — как можно не поверить отличнице с репутацией ангела? — Не, не поверит, — невозмутимо качает головой Феликс, — учитывая, сколько я трещу с ней о тебе… Парень неожиданно вырывается вперед, потягиваясь к звездному небу. От его красных спортивок хочется зажмуриться, уж больно яркие, кислотные. — Ты… что? — Исикава удивленно распахивает глаза и теряет дар речи. Бутылка летит в сумку с бахромой через плечо, кеды едва поспевают за энтузиазмом юноши с красной повязкой на лбу, — ты сейчас серьезно? Как давно? Феликс счастливо смеется из-за избытка энергии. Ему нравится танцевать с Томоко, устраивать баттлы друг против друга, вместе придумать хореографию под нетипичные мотивы и разучивать движения. За то время, что они вступили в отношения, Исикава открылась для мальчишки с разных сторон, и каждая откликается у него на сердце. Интрига затянулась, как и молчание, которое Феликс себе позволяет, пока Томоко ждёт ответ. — Не забывай, сегодня я выиграл. С тебя мороженое. Комар обводит толпы людей, слипшихся взглянуть на дуэль между возлюбленными: здесь и мальчики, и девочки. Сегодня неформалы сбежались со всей Йокогамы в захудалый танцевальный район, где правит хип-хип, «Сексуальная революция» нового времени и разноцветная краска для волос с аммиаком. «Двуличная Йокогама. Двуличные мы» — девиз тех, кто в обычной жизни не отсвечивает, но подобными вечерами сияет рядом с такими же представителями молодежи Японии. — Я все равно двигаюсь плавнее тебя, — обреченно вздыхает Томоко, — какое будешь? Феликс заговорщически обнимает девушку за плечо, плавно утягивая её в шумную толпу подростков. — Пойдём, вместе выберем. А на другом конце двуличного мира Йокогамы в это время от проблем прячется загнанный в угол мальчишка. Стены пустые и однотонные, какие никогда не нравились художникам, чьими руками возрождены новые современные достопримечательности. «Авангард-Вне-Дома» живет улицей и ее непубличным настроением. Осипшие крики с пустотой, дискуссия между повседневностью и неизвестностью — всем этим дышит романтичный Муха. Помимо строительной пыли, сырости и червонной плесени. Старый заброшенный аэродром оброс колючей осокой, приставучим чертополохом — репейником в простонародье, гибкими побегами лип и лопухами. Взлетную полосу зажевало время и мох, из мягких сидений выпрыгнули пружины. Под ногами хрустят стекла, фонарик на батарейках выглядывает из белых кирпичей, исписанных маркерами и излюбленными цитатами: «здесь был…». Пыль сыпется с бетонных балок. Кладбище самолетов погрузилось в тишину, изредка можно услышать угуканье кукушек. Волосы, что с каждым днем все более смываются и выцветают в розовый, собраны в пучок на затылке. Хёнджин выпрямляется, от чего спина хрустит и отдает звонкой болью в пояснице. Но она приятная, ведь на языке трудолюбия означает «хорошо потрудился». — Начинаешь новую работу? — из облупленной колонны проявляется Юйлань. — Напугала, — вздрогнул Муха, а после продолжил корректировать человеческие черты баллончиком, — ты долго. На улице прохладно. — Неожиданное место, — девушка проходит вглубь пожилого аэродрома. Эхо следует за ней по пятам, стекла под ногами лопаются, — и в то же время ожидаемое. В твоем репертуаре. — Давно откладывал Колизей. Боялся, что здесь так же многолюдно, как и прежде. А зря, холсты хороши. Странно, что здесь перестали тусоваться. — Кто на этот раз? — скромно поинтересовалась Юйлань. — Думаю еще, — легко вздыхает Муха и проводит забитой чернилами рукой по нашивкам на свитере, — пока никто не ложится. Фонарь отбрасывает геометрические тени, подошва кед переливается бензиновыми пятнами, которые давно въелись в резину. Японские подростки, подобные Паразитам, не колются в подворотнях и не выбивают долги у хиленьких второклассников — они носят гавайские рубашки, бьют паскудские морды себе подобным от скуки, изучают языки и кашляют творчеством на задворках улиц Йокогамы. Муха чиркает разметку квадратов и поверхностно обводит глазами стену, которую подмяли под себя лозы лишая. Отчего-то прямо сейчас хочется курить и пить каркаде с сахаром. Весна дышит в унисон с мальчишеским вдохновением, ночной конденсат увлажнил землю так, что та пахнет сыростью, а сияющая над Японией луна размазала редкие брызги облаков — теперь небо напоминает непримечательный фон одной из картин в жанре романтизм. «Авангард-Вне-Дома» никогда не величал себя символом юности, этот титул ему дали слухи и всеобщее одобрение японской молодежи. Муха никогда не рассматривал себя в роли величайшего и везде узнаваемого художника. Но его узнают. Не как обычного человека в лице школьника из Мурасаки, а по творчеству и стилю письма. Анонимно проще создавать. Нет ответственности за собственное мировоззрение. — Сынмина все еще не рассматриваешь? — Рисовать? Нет, — легко отрезал Хёнджин, баллончиком надавливая на носовую горбинку силуэта. — А жаль. Мысли Мухи смолкают, проходят мимо пожилого аэродрома и заворачивают на железные рельсы, где скитаются поезда. Часто можно услышать звон колес и дребезжание вагонов. Особенно в темное время суток, когда Йокогама затихает, за исключением некоторых клочков районов. У Хвана происходит долгий процесс осознания и повиновения с внутренним голосом. Чувства тяжелы на подъем и эгоцентричны, они любят рассказывать сказки, но не всем и не в любой час. Майский холод вынуждает кутаться в спортивные ветровки с тремя полосками, руки мерзнут от влаги и легкого ветра. Хёнджин чешет бровь испачканным пальцем, наверное, оставляет след краски на лице, поджимает пухлые губы и несмело говорит: — А если бы я… — не договаривает Муха, мгновенно замокая в момент, когда позволяет себе думать о том, что долгое время выворачивало наизнанку. Юноша молчит. Взгляд сбегает на развалины старого аэродрома, со ржавых арматур капает вода, — и ты не будешь против? — уклончиво спрашивает он, пристыженно опустив глаза на собственные кеды. — А почему должна? — Юйлань лукаво щурится, после с огромным интересом переводит взгляд и разглядывает непроливайки, колбочки, акрил и кисточки всех размеров, которые только смог принести с собой Хван. — Не знаю, он твой брат. — Ну а ты мог бы стать крестным моего не сбывшегося ребенка, — хмыкнула сестра Сынмина, — хорошо, что не стал, — с облегчением выдохнула она, затем оттолкнулась от колонны, — вот только… дальше-то что? — Не знаю, — повторяет Хёнджин, грязными от краски ногтями царапая розовый затылок, — я запутался. Муха смешно сводит брови, заставляя девушку по-старчески смеяться. Ее глаза стали ярче сиять, луна отсвечивает в матовых зрачках. Силуэт без лица отпечатан на стене аэродрома, по нему нельзя еще узнать личность, потому что не хватает деталей, вложенной в картину души, символизма. Эхо воды и шорох упаковок от строительного мусора заглушают трусливое сердце. — А еще я хотела тебя поблагодарить, — вдруг меняет тему Юйлань, почувствовав, как струнами тянутся разного рода противоречия и сомнения в теле парня. — Не стоит. Сестра закатывает глаза и цокает, положив сверток денег на цилиндрическую банку краски. — Здесь не всё. Часть из тех денег, что ты дал, пришлось потратить на взятку из-за того, что я несовершеннолетняя. — Когда аборт? — Послезавтра. Хёнджин понимающе мычит, заводя за левое ухо пушистую кисточку. Большой палец измазан в черной краске, словно у него взяли отпечатки и внесли в базу данных, как преступника. В какой-то степени Муха взаправду совершает преступление, раз позволяет себе думать о друге в ином ключе. — Родители так и не поддержали? — поинтересовался юноша, взглянув на девушку искоса. Юйлань горько усмехнулась, соскребая детскую обиду в кучу. Неприятно, когда тебя считают неудавшимся собственные родители. Подростки и выросшие дети с пометкой «двадцать» в паспорте часто ищут семью в посторонних людях. Они сходятся с изувеченными сердцами, собирают мозаику из осколков, начинают жить заново и закупоривают коробки с безделушками из прошлого в шкаф, куда никто никогда не заглядывает. Тяжело осознавать, что незнакомцы с улицы становятся друг другу ближе, чем родители, знающие тебя с рождения. А разве можно в таком случае сказать, что они знают? — Вы от них тоже не ждите поддержки. Таких как мы считают прокаженными. Особенно вас с Сынмином. Хёнджин хочет возразить и начать отрицать, но почему-то немногословно кусает губы. — Переживаешь? — всего лишь спрашивает он, оборачиваясь на старшую, — говорят, у абортов последствия… Глаза холодны, голос металлический, твердый, но девушка знает — Муха не может не волноваться. — Милый мой, Хёнджин, — ласково улыбается Юйлань, одной лишь нежностью в голосе успокаивая необъяснимую бурю, таящуюся внутри старшеклассника, — всё будет хорошо. Мне совсем немного страшно, потому что общество успело навязать, что я хочу отобрать чужую жизнь, лишить невинную душу шанса на существование. Но я ведь понимаю, что аборт это не грех. И он не опаснее самих родов, как об этом любит говорить та же мать или психологи в больнице. Ребенку опасно будет, если его растить станет сам ребенок, не имеющий ни собственного жилья, ни стабильной работы, ни осознания всей ответственности. Точнее я её как раз и осознаю, а потому не могу принять эту беременность на данном этапе своей жизни. Когда я только узнала о залёте, сгоряча чуть не наелась таблеток, чтобы избавиться от плода, — нервно посмеивается девушка, заметив то, каким отрешенным стал Хёнджин. Тем не менее она продолжает сыпать откровениями, которыми вряд ли поделится с кем-нибудь еще. Ужасно правдивая тайна навечно останется в плесневелых стенах аэродрома, — думала, пересплю с новостью, и станет легче. Но мне не стало. Я по-прежнему до дрожи боюсь стать матерью. И каждая секунда жизни с беременностью тяготит меня настолько, что я не могу ни о чем думать. Не хочу больше переживать, Иоши отлично справляется с переживаниями и без меня, — с любовью отзывается об упомянутом юноше Юйлань, — мечется туда-сюда, переживает так, будто я беременная, — Хёнджин иронично выгибает бровь, — ой, то есть… подожди, я не хочу к этому привыкать. Ну, ты понял, что я хотела сказать. — Это мило, наверно… — робко обронил Хван и зачесал розовую челку назад, чтобы та не лезла в глаза, — Сынмин сказал, что Иоши тебя бросил. Ладно, теперь мне стало чуточку спокойнее. Дай блох, чтобы всё хорошо сложилось. — Я тоже думала, что он уйдет. Разнервничался что-то, замялся, испугался и сбежал. Потом приперся на следующее утро, извинялся долго. Сказал, что устроился на работу получше и будет финансово помогать, если вдруг захочу сохранить беременность. Но я не хочу, никто из нас не хочет. Мы не готовы принять этого ребенка, — качнула головой сестра Сынмина, — если мы однажды всё же захотим, то я смогу родить его позже или же взять из детских домов. Вариантов куча, жизнь на аборте не заканчивается, — саму себя успокаивает Ким, — только у плода, — хмыкнула она с издевкой, — со мной всё будет хорошо, — печальные глаза засияли от возродившейся надежды, до боли честный монолог помог собраться и отпустить мысли, что мучают последние дни, — ладно, оставшееся я чуть позже занесу. Иоши скоро зарплату должен получить. — Себе оставь, — усмехнулся Муха, — резинок хороших лучше накупите. Трогательный момент подошел к концу, стабильность не рушится между ними. За каждым важным откровением следует привычная насмешка или шутка. Это уже стало идеологией хорошей дружбы. — Сами разберемся, — фыркнула Юйлань. — Вы уж постарайтесь, — Муха ухмыляется и закатывает рукава огромного свитера, который все равно съезжает к запястьям, — не хочу стать дядей в восемнадцать. — А ты не выебывайся и не разбрасывайся деньгами, — улыбка юноши с каждой секундой становится шире. Хёнджин узнает в девушке точную копию Сынмина. Они как две капли воды и при этом совершенно противоположные друг другу. Они как своеобразные паронимы: Антарктида и Антарктика или ветеран и ветеринар, — лучше красок нормальных купи. Тебе еще моего брата рисовать. И не вздумай запороть, — грозит старшая Ким пальцем, а после отряхивает опилки и пыль с джинсов. Муха вновь непривычно для себя потупил взгляд. Всё, что касается Блохи — для него ново, непривычно, чуждо. Но это ему нравится. Сынмин ему… — Я не уверен, что так нужно… — завсегда внимательные и проницательные омуты внезапно рассеяны. Кисточка дрогнула, волнение отразилось на линиях настенного подбородка, который мазками вырисовывает Хван. — Ты все эти два года не уверен, ну или сколько там прошло, — женский голос нежно прошелестел в метре от анонимного художника, ладонь добродушно коснулась крепкого татуированного плеча, — действуй сейчас, иначе всю оставшуюся жизнь будешь жалеть. Я ведь тебя знаю. — Он парень. — И очень хороший, — потянула уголок губ Юйлань, Муха чуть приободрился, — когда грызет свои конфеты и молчит. В остальном отстой, конечно, — она хлопает его по плечу и, перед тем как уйти, произносит, — нет лучше места для признаний, чем аэродром. Для долбанутых как раз, вам подходит. — Шутишь? — Возможно, — съюлила девушка, отсалютовав на прощанье, — ты меня вообще не слушай. Я ветреная и глупая девушка, даже забеременеть умудрилась. И если я вдруг скажу, что Сынмин хранит у себя твои «неудавшиеся» черновики, то ты не вздумай верить мне! — В смысле? Ты о чем сейчас вообще? — Муха глупо хлопает глазами. Каркаде с сахаром больше не хочется, только сладкий ментол и песни Твистед Систер. Женский смех растекается по Колизею до тех пор, пока японка не уходит так же незаметно, как и появилась. Май свисает с бетонных балок вниз головой: вместе с арматурой, паутиной и шлепками шпаклевки. Ночной аэродром похож на невзрачное волшебное место, которое может преобразиться только от одного лишь волшебного слова: — «Абракадабра». Блоха не забраковал и принял его, когда давал конфету, но примет ли самого юношу? Муха молчаливо глядит на холст стены, облицованный белым кирпичом. Сюда подошел бы кубизм, авангард или плевок кубофутуризма. Однажды Джеро от скуки нацарапал пару строчек про нерешимость Хёнджина и Сынмина в одну из перемен: «Черновой лист, сплошные наброски, В блохастой голове ансамбль печали, Хёнджин выводит насекомых, я — стихотворные сноски, И вижу то, что вы никогда друг к другу не замечали». Творить нужно не логикой, а чувствами. Татуированные руки обмакнули в краску кисть, а по заброшенному аэродрому заскрипели любимые строчки песни: «Oh we're not gonna take it. No, we ain't gonna take it…»                     

❀ユース❀

                     День близится к закату, почти угольком раскрашивая тени на рисунке неба. Каждый заход солнца продвигается на крохотный шаг к теплому лету, пока ранний май уверенно дышит в лицо, раздувая ресницы, а молодежь — полной грудью. Весна в Японии пахнет очаровательно. Птицы пролетают галочками, где-то за разросшимся лесочком на рельсах подпрыгивают долговязые вагоны электричек. Тудум-тудум-тудум — сердечный пульс не поспевает за гусеницей колес наземного метро, а оглушенная тишина аэродрома не поддается болтовне огромного муравейника. Толпа собралась внутри ветхих стен. Мох пружинится на заплесневелых сидениях, с потолков периодически падают ошметки паутины и побелка. Грибок расползается по замыленным стеклам, лианы окольцовывают колонны, Джисон стоит в одной линии черных гакуранов, но в то же время, словно по отдельности от всех. Маленький лишний человек, которым он себя считает в последнее время — его внутренний герой, сбежавший из триумфальных сказок. Воздух сырой и тяжелый, ведь шел ливень, а небо грохотало от электрических вспышек. Но сейчас в заброшенном здании с местами обваленной крышей летает пыль, подсвеченная золотом — природа желает потушить пожар конфликта, но искры, парящие в воздухе распаляют его до первого пламени в атмосфере. В дождевых лужах отражается солнце и розовое небо. А на единственной, не сдавшейся времени стене желтоватыми полосами переливается портрет витиеватого юноши с ржавчиной волос и синими бровями — авангард носится на нем слишком. И это правильно. — Нашли виновных? — эхом плодится непроницаемый голос Чана, что вальяжно скрещивает руки на груди и выжидающе глядит на человека напротив. Конкретно на одного кудрявого юношу с глубокими печальными глазами. Ученик из Аиаигасы заметно сомневается в собственных решениях, пытаясь блокировать эмоции напускной сдержанностью. Для человека, который привык держать ситуацию под контролем, получается весьма плохо. Скорее всего, японец неплохой человек, когда дело касается дружбы, отношений или взаимопомощи, но лидер из него никакой. Клещ это видит по тому, как девственно выглядит авторитет Маруямы среди банды, а также его слабая руководительская харизма. Ясухиро внимательно сканирует лидера Паразитов взглядом, черные кудряшки сияют на смуглом солнце. Он довольно долго мнется, раздумывая, кто хороший, а кто — плохой, и размыкает губы, чтобы ответить, но его товарищи делают это первыми: — Так они перед нами, — выкрикивает кто-то из молочной полосы. Ученики из Аиаигасы смутно напоминают пленку от каши, которую не любят дети, и морских барашков на линии побережья. Самый главный баран суетливо пережевывает губы. Клещ горько усмехается, какой-то огонек надежды растворяется в теплом вечернем воздухе, словно сухой бутон цветка в кулаке. Ошибаться больно и неприятно, но еще труднее, когда возлагаешь напускные надежды. Они не по-настоящему греют и впоследствии окатывают ледяной водой. — Ты уверен в своем решении? — выплескивает наружу яд Клещ, — а, Ясухиро Маруяма? Ты готов нести ответственность за свой выбор? Курчавый юноша в лиловой кожанке вдруг делает шаг вперед, расправив плечи, и с нажимом на слоги чеканит: — Мои люди сказали, вы первые нарушили соглашение о перемирии, сложив их на больничную койку. Один из них сейчас в коме. — И ты веришь в это? — окликает его голос со стороны. Мегалодон вышел вперед, проталкиваясь через Грызунов и Акул. — Я всегда верю своим. Аэродром устал стоять в одиноком поле на окраине Йокогамы. То, что происходит сейчас между детьми заставляет его тихо плакать похоронным реквиемом. Место битвы напоминает Колизей. С лестниц и заржавевших эскалаторов иногда капает вода. Вот оно, кладбище самолетов и человеческого взаимопонимания. Вместо самолетов — скелеты и металлические останки, остальное разграблено и перетащено детьми в их собственные штабы. Здесь люди поделились на две стороны: гнев Аиаигасы и Мурасаки слипся в одну единую борьбу за правду. — И тебе остальные не сказали, почему они сейчас в больнице? Не сказали, что пытались изнасиловать мою сестру? — зло процедил Мегалодон, сжимая руки в кулаки, — не будь закона, они бы у меня уже гробы грызли изнутри. — Что ты несешь?.. Кеншин настойчиво продолжает. — Моя сестра пришла вся грязная. С разодранными штанами, окровавленными коленками, синяками. Она около часа не могла успокоиться, умоляя меня ничего не рассказывать отцу. И ты думаешь, это не заслужено? Они не заслужено в больнице? — срывается на крик ученик, вырываясь вперед, — да я тебя сейчас сам… Годзилла преграждает ему путь, выставив руку вперед. Об этом инциденте Паразиты узнали сразу, как только стали разбираться в истине конфликта. Мегалодон не стал скрывать или отмалчиваться. Рассказал все как есть, повторив, что сделал бы это снова. Муха тогда прошептал, что главарь Акул не позволил бы этому случиться еще раз — это не тот случай, где нужно набивать шишки ради опыта. Взлетная полоса, словно лезвием, прошлась по участкам земли, оставив земляные рубцы и канавы, заросшие крапивой. Вороны шумно гаркают, Слепень переводит спокойный молчаливый взгляд на Таракана, тут же ощущая назойливый зуд на голове. Его аллергия, связанная с влюбленностью давно перешла в хроническую стадию болезни, теперь так просто не забыть и не свалить все на глупую шутку. Джисон был бы настоящим дураком, сделай он так, но почему он считает себя идиотом? С Минхо с того момента он не разговаривал, только по мелочи, несуразно скрывая заботу под «должным»: остывший бутерброд, обвернутый в фольгу, что Ли закинул в школьную сумку со значками, псевдобезразличная помощь Джисона с тетрадями под предлогом «мне тоже сказали сделать это, так что отдавай половину» и после неловкая улыбка, осторожно спрятанная в воротнике гакурана. По правде говоря, Ли был против того, чтобы взять с собой Джисона на драку. Не только его, еще Чанбина и Чонина. И если бы он хоть словом заикнулся о внутренних переживаниях, это спровоцировало бы ненужные скандалы. Минхо предпочел тактику постоянно находиться рядом с друзьями и Неваляшкой, в случае чего прыгнув за ними в толпу хулиганов из Аиаигасы. Хёнджин пролазит через тела союзников, а затем хлопает Слепня по плечу. Он хмуро озирается за спину светловолосого юноши и предупреждающе щурит глаза, когда замечает, что на Джисона пялятся Акулята — наверняка хотят что-то учудить. Хан поджимает губы, чувствуя прохладную ладонь через легкую ткань одежды. Муха неожиданно мягко тянет уголок лукавой улыбки, заставив непутевых детенышей Акул отойти в другой конец шеренги, и интересуется: — Ты случайно не видел блохастого? — Не-а, только вчера на рынке пересеклись. Я с овощами, он с пакетом мармелада. — Понятно, — хрипит Хёнджин и вдруг хлопает себя по грудным карманам, — у меня где-то жвачка мятная была, будешь? — Не, спасибо, — мямлит Слепень, неловко перебирая пальцами пуговицы, — не хватало еще подавиться. — Ну да, пафосно жевать будешь — лишний раз по лицу получишь. Подумают, насмехаешься. — Ты думаешь, они не смогут договориться? — Джисон поднимает внимательные глаза на Клеща, Акул и рядом с ними столпившихся парней, которые что-то тихо обсуждают, не оглашая споры на весь человеческий муравейник. Хёнджин чешет татуировку бумажного самолетика чуть ниже ключицы. — Не в этот раз, — он рывком снимает с себя адидасовскую ветровку, после вешает её на копье арматуры, как на крючок. Татуировки на шее облачили цветные сюжеты. Чан слабо придерживает за локоть Мегалодона, несильно стягивая кусочек угольного гакурана в кулаке. Это никак не смогло бы удержать парня от желания проехаться ударом по наглым лицам с кислотными волосами, способствует Бану убедить себя в том, что ситуация находится под его контролем. Суждение ошибочно, ведь касание откликается в Акуле жжением. Но на удивление оно помогает, и несмотря на стеклянные от обиды за младшую сестру глаза, взгляд остается трезвым, непреклонным. Чуть позади стоит Таракан, сгустив брови, и проницательно рассматривает школьников напротив. Предчувствие странное… Вся Шестеренка собралась в заброшенном аэродроме, приняв отчаянный вызов непонятной хвори в одежде цвета соевой спаржи. Проститутка зевнул и положил подбородок на плечо Птеродактилю, Грызуны сгорбились по кромке шеренги, уступив передние места Динозаврам. — Вы с Минхо еще не помирились? — А откуда ты?.. — Нет, не говорил, — перебивает Хёнджин, поняв, о чем сейчас думает Хан, — и да, это заметно, что между вами что-то произошло. Просто… — приглушенное солнце стекает по песочному лицу, тенями смахивая крупную родинку под глазом, Хван рукой проводит по волосам, и недолго раздумывая, спрашивает в лоб, — произошло что-то серьезное или нам с остальными не стоит бить тревогу? С чего бы вообще Мухе подходить к нему и интересоваться о Минхо? Неужели этот застиранный придурок все растрепал своим друзьям? В том числе и о возникших между ними двумя проблемах. Все это до жути неловко и странно. Толпа вдруг загудела, зарокотала, очерствела, расшумевшись ройными осами. Обрывки матерных огрызков в воздухе, щебетание виновных и правых, предубеждения, морали и предрассудки — всё это окружило Колизей. Джисон будто уменьшился в несколько раз, ассоциируя себя с маленьким ребенком посреди футбольного матча. Волна болельщиков накрывает трибуны не от веры, а из-за непреклонной гордости. Это даже не волна, не буря, не цунами, а настоящий пожар, охвативший гневом каждого. Не каждый конфликт можно затушить: уж явно не тот, где обидчик близкого человека остается безнаказанным. Слепень более смело карябает заусенцы, засматриваясь на Чана, Минхо и остальных, но пытается держаться хладнокровно, налегке отвечая Мухе: — Больше недопонимания. Не бери в голову и не переж… — его перебивает голос Аиаигасы и выкрики, на которые повернули головы все, а Хан лишний раз вздрогнул. По коже забегали мурашки. Тем временем Чан глазами крошит кудрявого пидора, неподалеку стоящий Чонин захлебывается в улыбке садящегося солнца. Когда в истории восстание побеждает и садится на трон — это считается революцией, когда проигрывает — бунтом. То, что происходит сейчас приравнивается к обороне. Глист печально глядит на уходящие подальше от заброшенного Колизея облака и вспоминает Акиру, что подолгу любил лежать на бортике крыше, любуясь закатами. Клещ пытается отсрочить неизбежное, в глубине души он осознает, что невозможно заключить мир там, где его никогда не было. Государства могут ссориться и мириться друг с другом хоть до конца света. Разрыв партнерских отношений и подписание указов о сотрудничестве по-настоящему влияют лишь тогда, когда народы взаимодействуют друг с другом. Негативное или позитивное влияние этносов — в этом заключается связь между странами. Между Мурасаки и Аиаигасой никогда не было ничего общего, просто потому что не суждено было столкнуться до сегодняшнего дня. У каждого накопились свои счеты: свои личные или более низменные — «от скуки, да и вон у того сопляка рожа неприятная». Афрокосички Чана привычно перевязаны растаманской банданой, брови нахохлены, на огромный портрет почти никто не обращает внимания. Лишь те, кто узнал в нем личность, написанную красками. И кричащая подпись снизу портрета: «Авангард-Вне-Дома». Комар выгнул бровь, когда заметил, Чонин непонятливо почесал затылок, Минхо довольно присвистнул, а Клоп завис на месте, рассматривая синие гусеницы бровей и ржавые волны шевелюры. Паразиты обсудят это позже, когда все разбегутся по домам, зализывая раны от увечий, ссадин и ушибов. Все окружили Чанбина, так безопаснее и для него, и для Паразитов. Запретить участвовать они не могли, но поставить условия — вполне. В это время сквозь толпу пробирается опоздавший Сынмин. Он глазами ищет своих, пробежавшись по каждому юноше в вороньем гакуране. И когда мельком поднимает глаза на цветную стену, поцелованную авангардом, встает как вкопанный. На лице читается растерянность, недоумение, возможно, возмущение. Может, не сразу понятно для остальных, но Блоха ни с чем не может спутать того, кто ему в зеркале мерещится каждый божий день. Эти тонкие губы бантиком, щенячьи блики зрачков, жгучая яркость огненных прядей и то, что однозначно ставит точку во внешности юноши — синева симметричных бровей. Только глупец бы не узнал собственное изображение, пускай и замаскированное в геометрических фигурах. Сынмин мимолетно сталкивается взглядом с Мухой, неоднозначно хмурится, проталкиваясь в центр обсуждений: встает где-то между Грызунами и Акулами, хлопая Глиста по плечу. У того вышивки на гакуране сияют золотом и живописным закатом. — Я думал, ты струсил, — неброско усмехнулся Чонин, едва повернувшись лицом к Блохе. И вновь уставился на вялые переговоры разных школ. Парни в черном растянулись по правой половине аэродрома, бежевые же сжались: то ли от страха, то ли для поддержания боевого духа. Стали напоминать капучино. — Да щас, ага, — саркастически кивает Сынмин, — вот этот, — и указывает на Муху, что о чем-то переговаривается с Джисоном, — обоссытся от смеха потом. — Вы друг друга стоите. — И близко рядом не стоим, — фыркает старшеклассник, отвлекаясь на недовольный призывающий крик парня в бежевый форме. — Я не позволю вам что-то о нас пиздеть. На зоне за это опускали. — Да, хорош их слушать вообще! У Мегалодона дрожит от злости губа, он пару секунд глядит в глаза Чана, мысленно извиняясь. Терпеть это он больше не станет. Конфликт часто происходит на нервной почве, вернее на неуважительном плодородии. Клещ не станет винить товарища в том, что он хотел поставить точку раз и навсегда в вопросе межличностных отношений. Никто не останется безнаказанным за глумление над его горем. Неважно, что эти гнилые недоросли не успели сделать задуманное, а может, смогли, если цель была в том, чтобы запугать и загнать в тупик переулка. Каждое скользкое касание по бедру, мазутные отпечатки на шее и щеках, развязанный поясок блузки и слабое выглядывание чашечек бюстгальтера является насилием против воли. Почему кто-то посторонний в случайный момент считает себя достойным распоряжаться животными желаниями? Мегалодон не Бог и не судья. Он всего лишь не единственный и неповторимый старший брат для своей сестры. Вот так просто. Лидер в лиловой кожанке хмурится, поворачиваясь на учеников из школы Аиаигасы, но уже слишком поздно менять что-либо. Потому что Тигровая Акула набрасывается на одного из уродов с мятными волосами, что в молочной толпе высвистывал оскорбления о сестре — по родству только Мегалодона, по связи — всех Акул. Кулак проезжается по носу, смещаясь влево вместе с горбинкой на переносице. Отчетливый хруст бренчит по ушам, подобно дозиметру, на котором уровень радиации втрое превысил норму. Кровь остается на акульей руке, остальная нескончаемо стекает по носогубной складке, окрашивая алым губы, желтые от частого курения зубы и подбородок. Парень шипит и встает в оборону, размазывая кровь грязным рукавом. На Тигровую Акулу нападает отпрыск с баклажанным ирокезом, поваливая его на землю, стоящие рядом парни: Акула-Нянька, Китовая и Белая налетают на ближайших школьников Аиаигасы, раскидывая каждого, кто хочет затоптать их товарища. — Уроды. — А ну отошел нахер от него, — рычит подоспевший Мегалодон, отбрасывая мятного, что хаотично оставлял удары на лице Тигровой. — Спасибо, — благодарно щерится юноша, когда хватается за протянутую татуированную руку. Шестеренка воспитана законами каменных джунглей, в ее идеологии было косвенно сказано выяснять отношения с другими отбросами из Мурасаки, но лишь до тех пор, пока общий враг не ополчится против них, пытаясь ворошить палкой муравейник. Он загубил множество подземных путей, жизней для того, чтобы сегодня гаечная свобода процветала. Заброшенное здание обрамляет живописный закат, облака суетятся позади, не позволяя себе переступить кромку аэродрома с обваленной крышей — Колизей для опознания разделенной на двоих судьбы. Минхо, что все это время пытался глазами вырвать из толпы Джисона, шумно выдыхает, сбросив закатанные рукава гакурана с локтей. Гармонь сползла обратно на запястье, черно-фиолетовые волосы путаются друг в друге от теплого майского ветерка. Проезжающая за пролеском электричка гудит в трубу, Коньяк толкает упыря в молочном цвете и пинает соседнего в живот, от чего тот сгибается пополам. Враг корчится от боли, когда по нему не специально топчутся свои же люди. Драка между школами превращается в варварское месиво, и Слепня пугает, что ни для кого это не в новинку. Может, он и стал смелее, но переставать сочувствовать вряд ли когда-нибудь сможет. Зачем вызвался участвовать? Потому что теперь он часть Мурасаки. Шестеренка никогда не говорит, приняла ли она тебя в свои ряды пассажей, паутинных коридоров и потайных лазеек. Если не заблудился и не забылся — считай, прошел обряд посвящения в хулиганы. Все поверженные рано или поздно поднимаются и нападают вновь, ничего нового. Здесь так принято. Это культ драк на выносливость и концентрацию. Проигрывает та школа, чей условный лидер принимает поражение и, если может, делает поклон «уважения и покладистости». Особенность Мурасаки в том, что у нее нет ведущего, только приспешники. «Хочешь победить — победи всех». Но это невозможно, когда никто не готов отступать. Так выглядит воспитание культуры братства. — Чанбин, не теряйся, — сквозь десятки стонов и мата кричит Комар, расталкивая ублюдков Аиаигасы, чтобы протолкнуться к Чонину. Юноша не сразу замечает, когда в спину начинает дуть ветер, а ее прикрытие отдалилось на пять метров. Более трехсот человек пытаются превратить лица друг друга в фарш. Чанбин шипит, дотрагиваясь до рассеченной брови, и вытирает кровь ладонью. Рана пульсирует, карман школьных брюк тяжелит ингалятор, а кожа на лбу неприятно тянется из-за застывающих алых пятен. Он сухо кашляет и в противовес улыбается, равняясь с Феликсом, чьи волосы наверняка сливались бы с небом, не будь оно испачкано в морковном закате. Красная бандана — назойливая тряпка для чужой школы и спасательный свет маяка для Чанбина. — Зря переживаешь. У меня силы, как у муравья. — В сравнении с человеком или?.. — Или иди в задницу, — фыркает Клоп, убирая прилипшие к ране болотные прядки. Он стукает по проплешине на голове вышибалу с незнакомым лицом и получает от него кулаком в нос, а затем, и Феликсу пару раз достается, когда он решил взять квадратного громилу на себя. — Ты как чихуахуа, — с улыбкой хмыкнул юноша, тяжело дыша, — маленький и злой. — Пошел нахуй, тоже мне скала. Чанбин замахнулся на подбитое квадратное лицо с ссадинами и подтеками, увлеченно колотя того по челюсти, когда школьник из Аиаигасы хотел накинуться на Годзиллу со спины. Глаза горят от удовольствия, но сердце покалывает от нескончаемого адреналина. Он в своей стезе. Стены отбивают эхо, напоминающее хор боли, солнце все садится и садится, накрывая сумерками часть Колизея-аэродрома. Небо плешивит малиновыми полосами, а Клоп не сразу замечает, что дышать становится тяжелее. Он бьет и хрипит, вдавливает тело в землю, на каждом вдохе посвистывая, подобно сквозняку в комнате. — Эй, — вдруг посерьезнел Комар, полетев к другу и хватая его за плечо. Стоило лишь на секунду оставить без присмотра… — не увлекайся, — Ли копошится в своем кармане и, достает из него ингалятор со стертым текстом, протягивает его Со. Стало спокойнее для всех переносить драки, когда половина Паразитов таскает с собой кислородный баллончик на экстренный случай. — Извини, — уже более размеренно тянет Чанбин, втягивая воздух, — спасибо… — Еще раз так сделаешь, я Чану расскажу. Пиздюлей и от остальных получишь вдобавок. — Я понял, — Клоп поднял на парня крупные чугунные глаза, анализируя то, как Феликс нервно поджимает губы, заправляет в каемку красной повязки прядку волос: слишком короткую и надоедливую. Ли в их компании числится к адекватным и эмоциональным, и он такой же ранимый, как Чанбин. За Клопа трястись так может только Комар. Чанбин скромно, едва заметно улыбается, стукая кулаком в серебряную пуговицу гакурана. Феликс поднимает взгляд с цветных кроссовок. — Спасибо, что всегда переживаете за меня. — А ты только этого и ждешь… — улыбка отзеркалилась на лице напротив. — Ну неправда, — лениво тянет Со. Феликс славный парень, он очень отзывчивый и добрый. Это стало ясно еще на моментах, где он заботливо и по-дурацки обклеивал мультяшными пластырями окровавленные костяшки Глиста. Закрепилось за ним звание окончательно в тот самый первый раз, когда Томоко, скромно пряча ладони в большом свитере, раздвинула кисейные занавески «Чайнатауна», выдерживая любопытные взгляды Паразитов. Комар влюблен в нее неконтролируемо и бесповоротно, крыша едет от чувств. С Томоко он полюбил органическую химию и зефир, а девушка, благодаря Комару и остальным Паразитам, почувствовала настоящий вкус свободы. За год парень сильно поменялся: из хладнокровного бугая в распрекрасного принца. Кто бы мог подумать, что в начале десятого класса он отвешивал тумаки всем тем, кто как-то не так на него посмотрит. В прошлом году, когда Паразитов еще в априори не существовало, единства не существовало абсолютно. — Там Муху пытаются завалить на входе! — воскликнул Сурикат, посмеиваясь с нелепости школьников из Аиаигасы, — во, дурные. Еще не знают, на кого нарвались. — Пойду помогу ему, — ухмыльнулся Феликс, кивнув Чанбину в ожидании нужных слов. — Да все нормально со мной будет, не пойду я с тобой. — Учти… — предупреждает юноша, резко зачесывая дурацкую голубую прядь назад. — Да-да-да, я все понял, — быстро тарахтит Клоп, намереваясь улизнуть в потоке гакуранов разных цветов, но Феликс закатывает глаза и хватает юношу за шкирку и тянет за собой. А вот не надо было перебивать. — Ну и пожалуйста, — бубнит Чанбин, которого почти как тряпочную куклу тащат в сторону выхода. — Так и знал, что ты по Хёнджину соскучился, — стреляет глазами Комар. Горловина растянута, на коже периодически мелькают малиновые кляксы заката, — ничего, ща найдем его. — Да ну пиздец. Несмотря на затхлость аэродрома, он выглядит величественно: взлетная полоса давно заросла березовой рощей, ошметки самолетов поглотил пушистые покрывала мха, сиденья в бизнес-классе проели мыши. Для более трехсот человек это удачное место для выяснения отношений, но даже такое огромное здание с обвалившейся крышей в самом центре, будто лысина у морщинистого мужчины, не вмещает в себя всех учеников школ. Кто-то раскидывает врагов об выросшие в полу деревья. Кто-то мажет кровью из носа по стене, в последний раз ударяя головой об колонну. Кто-то вышибает рамы окон без стекол. Противоречие вандализма и искусства в одном флаконе. Геометрический портрет «Авангарда-Вне-Дома» полностью съеден сумерками, помимо него на стенах аэродрома нацарапаны стихи, любовные послания и клятвы. Здесь запечатлела себя не одна судьба. Неважно, живы ли эти люди сейчас или нет — их мысли и обещания друг другу на настенных холстах бессмертны. Навечно юны и молоды, пока буквы читабельны, а рисунки не перекрыты более молодыми граффити. Минхо дышит в унисон с маем, нанизывая на себя отдушку распустившихся цветов. Поздняя весна пахнет по-особенному: ни с чем не спутаешь легкую свежеть и приятное раннее солнечное тепло. Листва на кустах сочная, заново рожденная. Глаза, еще не привыкшие к яркости цветов, любопытно разглядывают каждый пышный цветок, подобно заядлому очкарику, что совсем недавно сделал операцию по улучшению зрения. То внеземное состояние, когда ноздри невольно втягивают душистый аромат сирени, а пальцы подкручивают громкость на плеере. Однако сейчас Минхо опрокидывает какого-то носатого амбала на ступеньки заржавевшего эскалатора и стирает пот со лба. Школьник крупного телосложения первое время пытается подняться, но быстро вздыхает и откидывается обратно, шумно дыша. — Фу-ух, какой ты здоровяк, — устало вздыхает Таракан, потянувшись в спине до хруста, — жаль, не смогли договориться. — Минхо, — вдруг окликает его Джисон сбоку, — сзади! Юноша с глубокими колдовскими глазами едва успевает повернуться и принять удар, не получив по челюсти. Вороны гаркнули и взмыли в сумеречное небо, на котором потихоньку стали проявляться первые звезды. Но примой является самая большая и яркая. Муравьи Мурасаки сливаются с тенью: они сотканы из сизой мглы окурков и ночной хвори. Они борются не за жизнь, а за честь. У окислившегося эскалатора будто образовался плотный пузырь с шумоподавляющим серпантином. Джисон слышит собственный ритм сердца, Минхо — скрежет чужих зубов. Возникший из неоткуда Цукамото с мазутными ногтями наступил на росший из земли цветок. Символично. — Ненавижу, когда налетают со спины, — ядовито сплевывает Таракан и вздергивает подбородок. Мельком пробежавшись по испуганному выражению лица Джисона и убедившись в том, что он в порядке, одиннадцатиклассник шипит сквозь зубы — обычно я за это что-нибудь ломаю. — На войне все средства хороши. — Урод. Че тебе опять надо? — Поквитаться, — глаза сильно сузились, то и дело бегая с граффити на стенах аэродрома к напряженному Минхо. — Хочешь один на один? — бровь изогнулась в циничности, глоток воздуха обжег рот. Минхо за все это время успел получить только несколько раз в живот и один раз доской по затылку, за что сломал руку тому бессмертному идиоту. — Ради бога, но не с тобой, — он внезапно указывает пальцем на опешившего Джисона, что ковыряет вновь треснувшиеся шрамы на лицевой стороне ладони, — ты, — точно приговор. — Нет, — подрывается Ли, клацая кафельными зубами. Слепень невольно задержал дыхание, с разодранных полосатых рук на пыльную землю упала капля крови. Лучи затухающего солнца зажгли соломенные желтые волосы, играя в догонялки на световых контрастах. Юноша неуверенно покосился на Минхо, отслеживая то, как породнившиеся глаза стали невыносимо пылкими, выжигающими, веер ресниц распушился иглами. Ли молчаливо покосился на окровавленные пальцы Неваляшки, с которых стекает кровь. Джисон бы их наверняка спрятал за спину подальше от внимания Таракана, если бы заметил, но он зачарован отстраненной задумчивостью полюбившегося лица с сиреневыми ссадинами и кровоподтеками. Лицо Минхо подсвечивается алым солнцем и цветастыми узорами, как стеклянная мозаика на полы. Колизей обсыпало витражами от цветных разбитых бутылок и прочего стекла вокруг. Запах стирального ополаскивателя как и всегда успокаивает. Так выглядит кульминация закатного неба, еще мгновение, и небо завалит звездами, как детей — ветрянкой. — Это наше с ним дело, не суйся, Паразит. — Он прав, Минхо, — шелестит мальчишеский голос непринужденно, с пальцев перестала стекать кровь — подсыхает. Слепень делает уверенный шаг вперед, вставая параллельно от неказистого Цукамото, — я давно успел пожалеть, что не дал тебе отпор тогда. — Джисон… — едва ли не скулит Таракан, чьи волосы сливаются с сумерками, — я не думаю, что это хорошая идея. — Зря переживаешь, — ломает губы в деловитой улыбке Хан, — или зря Неваляшкой называешь? Минхо вздрогнул, затем взял себя в руки и вдруг мягко улыбнулся. Нежность уместилась в микроскопических морщинках от излишней эмоциональности. Искра, пробежавшаяся между ними, успокоила обоих. Золотая нить переплела сердца, дав безмолвное обещание на то, что после драки парни обязательно поговорят друг с другом о доверии, страхах, будущем. Они готовы. Неваляшка — потому что падает и поднимается. — Ладно, — Минхо поднимает руки в сдающемся жесте и отходит в сторону. Не слишком далеко. Так, чтобы контролировать ситуацию, но и дать воздуха одновременно, — надери ему зад вместо меня. Солнце погасло — это начало чего-то взбудораживающего. Тревога нарастает с каждой вспыхнувшей звездой, облака отсвечивают пушистой сладкой ватой, тени съедают тела в черных гакуранах. Одна большая драка слиплась в инь и ян. Жизнь и твердость духа — стихия Мурасаки, ей подвластная ночь и день, гроза и солнце. Как не крути Шестеренку, она со всех сторон одинакова, а значит, и весы никогда не покачнут равновесие между ее воспитанниками. Как бы школьники Мурасаки не ссорились, не ломали друг другу конечности и не выбивали зубные пломбы, они встанут друг за друга горой. Это правила, вросшие под кожу. Менталитет, забитый партаками и татуировками — это их культура. Цукамото закатывает глаза и, больше не церемонясь, с разворота бьет Джисона в лицо. Тот от неожиданности отшатывается в стену ржавого эскалатора. Минхо трясется, подобно барабану стиральной машины, но не от смеха — от битвы эмоций. Все-таки не довериться и прийти Хану на помощь или стоять столбом, наблюдая за тем, как Слепень вновь и вновь получает по лицу прямо у него на глазах. Таракан грызет ногти и не понимает, как поступить. Тем временем Джисон стирает слюну с уголка губ и налетает на высокого урода, ударив того окровавленным кулаком со шрамом в челюсть. Пока Цукамото не опомнился, Слепень снова и снова бьет врага в огромный нос. — Сука, — злобно цедит парень, сплевывая кровь на проросший зеленью бетон. Минхо, зубами скрипя туда-сюда, принял решение наблюдать — позволил Неваляшке решить все самостоятельно, как он этого хочет. Если вспомнить, еще каких-то недель пять назад, Джисон, сидя на ступенях разгромленного магазина, делился с ним сокровенным касаемо того, что ему стало страшно противостоять хулиганам, которые разворотили продуктовый ларек. Стало жалко то отродье, что, имея отношения с девушкой, причастен к домогательствам к младшей сестре всех Акул. Рыба всегда гниет с головы, а человек с сердца — так утверждали братья Вши. Поэтому так сразу и не заметишь, пока не почувствуешь, что от человека смердит плесенью. Ученик из Аиаигасы делает шаг вперед, замахиваясь в солнечное сплетение. Поздний вечер царапают ветки деревьев и рыжие от ржавчины, спагетти арматуры. Джисон нагибается, уклоняясь от удара и ловко лавирует меж ударов, нанося свои. Он выбивает коленную чашечку горбатого бугая, от чего она смещается неестественно вправо. И пока Цукамото стонет воем от боли, Хан разглаживает полосатые морщины кулаками, будто оставляя вмятины на чужом лице. Детские разборки переросли во взрослые войны. Минхо довольно смотрит на счастливого Слепня, что на девяносто градусов повернулся к нему лицом. Неожиданно Цукамото поднимается и, прихрамывая, летит на юношу с сожженными ангельскими волосами. За спиной Джисона мелькает складной нож-бабочка. — Джисон! Все происходит в одно мгновение: задул мягкий ветерок, из неоткуда взявшийся Феликс налетел на парня в бежевом гакуране и откинул в сторону Слепня. Вороны перестали гаркать, Минхо затаил дыхание, но отчетливо стал слышать собственный пульс, стучащий где-то в глотке, и пищащий звон, вакуумом ограждающий его от посторонних звуков. Джисон от сильного толчка почти наелся земли, а Комар, заваливший Цукамото на грязный бетон, слез с него и гневно оглядел Минхо, который, скорее всего, не успел бы ничего предотвратить, не приди Феликс на помощь. — Хули ты глазами лупаешь, пока твоего парня пиздят?! — срывает Комар голос, тяжело дыша и нездорово похрипывая на каждом глубоком вздохе. Воздуха стало катастрофически не хватать. Адреналин ускальзывает из-под пальцев, и парень начинает чувствовать режущую боль. Голубые волосы слиплись от пота, одна единственная надоедливая прядка, вечно выбивающаяся из красной повязки, колет глаза. Феликс сдувает ее и опускает глаза на живот. Он замечает металлический лунный блеск, сложную гравировку на рукоятке и лезвие, воткнутое в кожу. Таракан широко распахивает глаза и подлетает к другу, дрожащими руками осматривая рану, что с каждой секундой разрастается на глазах. Из груди вырывается пронзительный крик, крови с каждой секундой становится больше. Она пачкает ладони и гакуран, на котором когда-то кропотливо вышивал Блоха. — Феликс… — имя с уст слетело сиплым. Минхо и не запомнил, как сорвал горло, пока пытался докричаться до кого-нибудь из школьников Мурасаки, — так, мы сейчас тебя подлатаем, — не своим голосом воет Ли, прижимая собственный китель к ножевому ранению, — не вынимай нож. Сожми его, чтобы не выпал, — повторяет одно и то же парень, пока Джисон поблизости суетится и зовёт на помощь, — только не отключайся, — молит Минхо, пытаясь остановить кровь, — держись, пожалуйста. На отчаянный крик Паразита сбежался каждый муравей Шестеренки. Последнее, что Комар запомнил: то, как Таракан бьет его по щекам, чтобы оставался в сознании, свои окровавленные ладони, черные гакураны, окружившие со всех сторон, и расплывчатые звезды, быстро мелькающие перед глазами, пока Феликса на руках тащили в больницу. Оборона куполом держалась в середине, но неожиданно порвалась на его границах. Казалось бы, там, где она и не нужна. Все мы смертны. С каждой минутой дыхание Комара затихало, а Минхо, кажется, впервые так сильно плакал с прошлого года.