культура братства

              Концентрирующийся на поражениях не обретет душевное равновесие и покой.                                       

❀ユース❀

                                 С того страшного дня прошло около трех недель. Время тянулось беспечно и чрезмерно долго, из-за чего мысли находились в инородном месте — где нет крови, плача навзрыд и ослабевшего Феликса. Тяжесть Мурасаки несла на себе Комара, словно отдавала на казнь или прощание. Слабо кому запомнились детали той драки на аэродроме, вместившем в себя сотни молодых людей, но у каждого в памяти впечаталась истерика Томоко и глухой стук её кулаков по груди Чана. Клещ принимал слабые удары со смирением. Снова не уследил, не смог защитить. Хотя и обещал. В первую очередь, посмертно свободным Паразитам — Братьям Вшам. Под потолком табличка «выход» мозолила глаза, зеленоватый цвет стен отражался на мертвенно-бледных лицах, у некоторых в глазах полопались капилляры — в основном у Клопа, Минхо, Томоко и Блохи. Последний незаметно стирал слезы каждый раз, как те непроизвольно скатывались с ресниц. — Всё будет хорошо, — тогда в тишине произнес он, игнорируя дрожащую губу. Паразиты сидели, точно подбитые собаки, которых погнали палками со двора. Одежда порвана, вымазана в крови и грязи, на лицах распускают синяки краше сирени. Томоко долго всхлипывала и впоследствии уселась на полу, положив лицо на металлический стул вместе с руками. Она ими укрывала опухшее от бесконтрольного плача лицо. Муха гладил девушку по спине, во мраке больничного коридора розовые волосы казались темными, россыпь татуировок — уродливой. Синебровый Сынмин молчал рядом, прожигая взглядом дверь, за которой с каждой секундой умирала их общая надежда. Один только Чанбин плакал непрерывно: тихо, открыто и эмоционально, тем самым он оставлял новые увечья на сердце Клеща. Школьник шмыгал носом, вытирал слезы грязным от земли рукавом, точно маленький ребенок, и постоянно хватался за ингалятор, потому что ему катастрофически не хватало кислорода. Грязь размазалась по щекам Клопа, юноша не мог поверить в то, что такой человек, как Комар, смог загреметь в кому. Чанбин проводил с Феликсом больше всего времени: часто уставал от его нотаций про здоровье, слушал угрозы и советы, выкидывал за него пустые пачки из-под грибной лапши, ходил с ним по танцевальному району и соглашался почти на любые авантюры. Например, помогал спускать с балкона турецкие подушки, чтобы отнести их в заброшенный музыкальный класс. В свою очередь, Комар всегда первым нес ингалятор, и неважно, что тот был без надобности. Непринужденная забота и хорошие поступки описывали его эмоциональный характер и обыкновенную душевность. Феликс был хорошим человеком. Он бы умер еще там в Колизее или по пути в больницу, если бы знакомый врач того кучерявого мудака в лиловой косухе не откликнулся так быстро на звонок. Именно благодаря ему у Комара появился шанс выкарабкаться. Однако можно ли хвалить за помощь того, кто сам же и довел до непоправимого? Ближе к двум часам ночи заморосил дождь. Природа заплакала вместе с Паразитами. Маленькие капли оставались на оконных стеклах больницы, как конденсат на чашке грибной лапши, которая так пробилась Комара. В это же время послышался торопливый лай каблуков, а за ним показалась и мать Феликса. Сынмин отчетливо запомнил, что женщина тогда не плакала. Она была в такой растерянности, что не поняла, как ей быть и что делать дальше. Страх наступал, хватаясь за хрупкое горло, когда женщина, опираясь на стену, глядела на опущенные глаза разбитых детей. — Что с ним произошло? — сквозь дрожь в горле спросила мать, задерживая дыхание от прожигающей внутренности тревоги. — Его зарезали, — Муха был единственным, кто осмелился сказать правду. Проклятье или благословение заключается в том, что Хёнджин не умеет подбирать правильных слов. Его родной язык — символы на картинах. Мигом сломленная мама осела на пол, с пустотой глядя в стену. Она даже после этого не начала плакать, вместо нее воду лил мокрый желтый зонтик, со спиц которого стекали дождевые капли. Лужа на стерильном полу больницы разрасталась стремительно, так же, как горячая кровь на гакуране Комара. Паразиты ждали. Непонятно, на что рассчитывали и о чем молились — они ждали и верили в невозможное. Тишина стояла в больнице почти гробовая. Где-то в конце коридора переговаривались санитарки, обсуждая харизматичного главврача, но это сливалось с гудением автомата с растворимым кофе у лестницы. Тусклый желточный свет бил по глазам через решетки на лампах, коридоры двоились от напряженных шагов Чонина. Он, как маятник, ходил туда-сюда. Муха стукал указательным пальцем по холодному металлическому стулу, Исикава Томоко косо поглядывала на мать Феликса в весеннем плаще, пока Клоп молчаливо поглядывал на отстраненного Чана, что лбом подпирал серо-зеленую стену. Время шло против них. Минхо в какой-то момент резко встал, пошатнулся от потери равновесия и вяло поплелся к окну, опираясь ладонями на удушающие стены. Слепень тут же нагнал его, предположив, что тот хочет сделать, а затем открыл окно на форточку раньше, чем нараспашку это хотел сделать Ли. — Только не говори мне, что ты с окна решил сигануть, — его нервный голос сорвался. Видно, что нервы тоже на пределе. Джисон развернул младшего парня к себе и заметил, как Таракан глотает воздух, словно рыба на суше. — Мне дышать нечем. Его охватило что-то напоминающее паническую атаку. Минхо часто-часто дышал в открытое окно, судорожно хватал ртом кислород и сухо откликался на убаюкивающий шепот Джисона. Молодое тело трясло, как у наркомана, пальцы сжимали подоконник до белых пятен, горячие слезы отчаяния маскировались под вечерним ливнем. Ночь спрятала кошмары детей в мгле туч, но жестокая реальность не желала покидать больницу и полупустой коридор, впитавший юные молитвы. Таракан успокоился лишь после того, как примерно в пять утра вышел хирург и сказал, что они сделали все возможное, что было в их силах. Каждый неосознанно затаил дыхание, ожидая следующего: — Сейчас у него состояние средней тяжести, но жить он будет. Мы сделали переливание, дальше только восстановление. Нужно ждать. Облегченный вздох, пробежавший по мрачному коридору, заставил тело Клеща покрыться мурашками. Холодные капли дождя разбивались о стекло, где-то вдалеке в небе мерцали молнии и чертыхался гром. Пока под потолком назойливо мигала табличка «выход». Томоко растирала слезы от радости, а Минхо наконец-то смог свободно дышать. Феликс будет жить. Та ночь выдалась ужасной. Паразитами было стыдно смотреть в глаза матери друга и Томоко, Ли же опасался момента, когда Феликс очнется и взглянет на него. Начнет ли презирать, улыбнется или вдруг попросит зефира в шоколаде? Чан вспоминает тот красивый майский закат и его последствия в реанимации. Терять кого-то всегда страшно, особенно, когда близкий человек умирает у тебя на руках. Джисон тогда в глухой тишине произнес, слюной смачивая скрипящее горло: «На его месте должен быть я. Он меня спас». Паразиты вдруг взглянули на Слепня по-иному: не с осуждением, неприязнью, отвращением или чем-то еще. Их глаза мгновенно наполнились ужасом, потому что опасность поджидала того, кто даже вкус паразитической свободы еще не успел распробовать. Хан глубоко ошибся, когда считал друзей Минхо ненадежными, ненастоящими. Они приняли его из-за Таракана, с этим глупо спорить. Но Джисон никогда не был для них аксессуаром, как он считал. Между ними возникло что-то легкое и похожее на детское знакомство, когда мальчик со двора знакомит своего нового друга с остальными. С виду грубый черствый Муха с контрастирующими розовыми волосами стал относиться к Слепню, как к еще одному младшему брату. Даже принял тот факт, что у Джисона день рождения осенью. Феликс готов был распрощаться с жизнью, заступившись за него, Чанбин почти сразу же начал спорить с Ханом о музыкальных вкусах, чего обычно не позволяет себе делать с чужаками, Блоха предлагал конфеты и помощь с логарифмами, Чонин помогал ему тащить пакеты с рыбой от самого рынка, Клещ пока еще не сделал ничего такого, что могло бы говорить о том, что Джисон ему нравится. Лишь то, что Чан дал ему кличку. Можно ли это считать чем-то основательным? Копаться нужно глубже, Бан не из тех, кто так просто вывалит чувства наружу. Слова произносит постоянно, тем не менее искренность намерений через прямолинейность не выдаст. Он с мягкостью на «вы». Клещ глядит на доску с прибитыми к ней фотографиями, стихами, заметками и рисунками. Юноша вздрагивает, стоит Мухе его позвать. Темно-красный свет любимой закусочной с китайскими фонарями расслабляет. Здесь собраны самые лучшие воспоминания, еще есть множество связанных с музыкальным классом, крышей Шестеренки и буддийским хламовником в комнате Комара. — Не спи, пора заказ забирать, — Хёнджин хлопает его по плечу и раздвигает ниточные шторы, а затем покидает тесное помещение. Сейчас Паразиты вместе с Томоко сидят в «Чайнатауне» и ждут любимые блюда Комара: пельмени и сливочную лапшу с белыми грибами. Неделю назад он вышел из комы, о чем сообщила его радостная мама. Три дня назад Феликса перевели в обычную палату, куда тут же ломанулись все друзья и не только. Томоко вырвалась в пижамных штанах, даже не завязывав шнурки на кроссовках, а Паразиты ворвались в больницу, подобно саранче. Минхо нескромно опустился на корточки рядом с больничной койкой и нервно сжал уголок одеяла. Наружу вырвались скупые слезы счастья, которые Ли поспешил утереть руками, глупые шутки про пробитую броню, благодарный взгляд колдовских глаз и кроткое «спасибо» — за помощь, дружбу, спасение, возможность быть понятым. Конечно, с того дня прошло довольно много времени, примерно столько же воды утекло вместе с дождем той страшной ночи. Уже вдоль и поперек обсудились детали произошедшего, никто ни на кого зла не держит, лишь на уродов из Аиаигасы. Феликс, к счастью, идет на поправку, его темные корни волос заметно отросли, Глист наконец-то сможет нормально постричь друга и покрасить его в какой-нибудь химозный цвет. Феликс был хорошим человеком. Он им и остался. С Цукамото сейчас разбирается мать Феликса, чей близкий друг является прокурором Токио. Это дело они точно выиграют, и этого урода посадят в тюрьму. Как минимум за покушение на убийство, попытку изнасилования, вандализм и воровство. Жизнь постепенно налаживается, возвращаясь в прежнее русло. Минхо соскакивает с разрисованного бордюра и отряхивает джинсы от цветных мелков. Джисон неподалеку топчется на месте, в то время как Чонин наворачивает квадраты по периметру купольного козырька перед входной дверью в закусочную. Дождь стукает по пластмассе, окнам и спине Мухи. Небо смешалось с асфальтом, гром мягко урчит над крышами национальных китайских зданий. Чайнатаун выглядит уныло в дневном свете, имея затухшие фонари, с которых стекает вода, и аллеи палаток с уличной едой, что укрыты непромокаемой пленкой. Томоко молча грызет вишневый чупачупс с жвачкой, который ей дал Сынмин и глазами пытается лопнуть волдыри на лужах. Гроза не спешит утихать, а ливень — прекращаться. Клоп облокотился на столб, укрываясь огромным зонтиком от майского, проливного дождя, Блоха выходит из закусочной и выпускает на волю чадный запах с чесночными нотками. Юноша нарвал Феликсу букет нежно-фиолетовой сирени, чьи лепестки то и дело сыпятся в бензиновую лужу за навесом. — Может, ему салат с медузами надо было? — ехидно хмыкнул Хёнджин, укутавшись в ветровку. — Заново пришлось бы откачивать, — Минхо лениво потянулся вверх, сталкиваясь глазами с Джисоном. Беззаботная улыбка старшего скрылась за ароматным букетом Блохи, что возник прямо перед самым носом. — На, понюхай, — Сынмин ткнул сирень в чужие лица и вздохнул аромат сам, — вкусно же, да? Пошли быстрее, они долго не стоят. — Медуз можно и одному извращенцу скормить, — продолжает Хван, забирая у Чонина пакет со всякой мелочевкой по типу игральных карт, судоку, кроссвордов, йо-йо, тамагочи, кубика Рубика и еще куча разной ерунды для того, чтобы избавиться от скуки в четырех стенах палаты. Так уж вышло, что у Комара даже соседей нет по койке. Видно, все в мае предпочитают ходить здоровыми. — Это не я извращенец, а у вас вкуса нет, — легко огрызнулся Слепень, свободно расхаживая по ступенькам, куда капает дождь. Осветленные волосы чуть намокли, пряди у лица слиплись в сосульки, — мы в больницу-то идем? Феликс от голода помрет же. Неловкость с какого-то времени сошла на нет. Даже Томоко, которая до этого не особо жаловалась на взаимопонимание между Паразитами, почувствовала, как укрепилась связь между ними всеми. Муха стал в шутку ее называть Черной Вдовой, это подхватили и остальные — почти подстать положению, в котором она оказалась. Вдовой Исикава становиться не планировала, как и женой в ближайшее время, но что-то забавное в этом было. Джисон после сказал: «Это лучше Проститутки, забей». Кличка пока не прижилась до конца к личности девушки, но всё идет к тому, что юношеский паразитизм распространяется за пределы Мурасаки. Йокогама никогда не была против экспериментов — она соткана из них. — Согласна, мы должны успеть в приемные часы, — поторапливает Томоко, крутя в зубах палочку от чупачупса. — Он сам отказался рис с отбивной есть, — загоготал Чан, поправляя пакет с горячей едой, — гурман, блять, — на одноразовой посуде выступил пар, блюда пахнут аппетитно, — раньше же ел, и ничего. — Ему можно. Он наш местный Рэмбо. — Учтите… — хмуро начинает Томоко, — если мы не успеем до закрытия часов приема, я вас… — Да не ссы, — обнадеживает Чанбин и с сожалением глядит на мокрые из-за дождя кеды. На каждом шаге нога хлюпает, а в зоне пальцев выступает влага. Не заболеть бы, — с ветерком ща долетим. — Пешочком, — добавляет Муха, кряхтя и поднимаясь с места. Курить хочется, но при Клопе и Томоко он не станет этого делать, к тому же еще сирень вкусно пахнет. Некрасиво идти в больницу с прокуренными цветами. Хотя Комар бы не удивился. — Ну и че, с ветерком же. — И дождем, — просипел Глист, подцепив за ручки целлофановый пакет. — И молниями. — Да идем уже, — подгоняет Минхо, а затем забирает у Клопа радужный зонтик. Он ловко раскрывает его над Томоко и плечом Блохи. Промокшие кеды шлепают по бензиновым лужам, сиреневые кусты шеренгой разрослись параллельно дороге, цветочные зонтики стряхивает ветер, поднявшийся из-за грозы. Воздух влажный, чистый, окутанный сворой и весенним перерождением. Минхо нравится такая погода: он любит урчание грома, перхоть капель, что сыпется с деревьев, и теплый дождь, ритмично бьющий по лицу. Машины засыпаны цветочными лепестками, по Йокогаме пестрят мультяшные резиновые сапоги и яркие дождевики до колен, у девчонок тяжелеют волосы. Паразиты прикрываются любимыми олимпийками, пряча нарванную сирень и пакеты с остывающей едой из «Чайнатауна». У Блохи и Минхо по спинам течет дешевая краска для волос, у Чана завились волосы в растаманской бандане, Клоп хлюпает кедами, принципиально наступая в воду — ему уже нечего терять. Зонтик не спасает и Томоко — лишь от головы и до пояса. Ноги намокли, одежда вместе с ними. Глист давит дождевые волдыри на лужах, смирившись с тем, что полностью вымок: с волос до трусов и носков. Спустя время высохшая компания бредет по коридору больницы, за ними следует дорожка капающей с них воды. Паразиты надеются, что их не поймают ни уборщицы, ни проходящие мимо медсестры. Они заходят в палату, у двери неожиданно сталкиваясь с удивленным лидером Аиаигасы в лиловой косухе. Чан распахивает злые глаза и тут же налетает на него, ударяя кулаком по носу. Даже не разъясняет причины — бьет наотмашь, потому что заслужил. Ясухиро Маруяма отлетает к хлипкому больничному шкафу с вещами и держится за нос, из которого пошла кровь, но не отвечает на удар. А Паразиты не вмешиваются, действительно заслужил. С лиц пропали нахальные улыбки, Томоко тихо, но взволнованно подошла к лежащему в постели Феликсу и пододвинула к кровати потявкивающую скрипом табуретку для того, чтобы присесть рядом. — Чан, что ты делаешь?! — прикрикнул Комар, поднимаясь с мягких подушек и мгновенно воскликнув от боли. Место на животе, где наложили швы, отозвалось противной болью, — прекрати. Томоко вскочила со стула, через открытую форточку в палату проникает свежесть и легкий аромат распустившихся майских цветов. Феликс намеревается подняться, но девушка нежно и в то же время напористо хватает его за плечо, вынуждая юношу с отросшими волосами посмотреть ей в глаза. Волнение и легкий страх отражается в блестящих девичьих глазах, а с прямых смольных волос на простыни капает вода. На слипшихся лучиках ресниц мерцают перламутровые капельки дождя и слез. Томоко с трудом держится, чтобы не расплакаться при всех, на Комара тяжело смотреть без жалости. — Не вставай, — негромким голосом шелестит Исикава, мягко отталкивая парня обратно на подушки. — Ты промокла, — со вздохом поддается Феликс, однако повинуется. Он спокойно проводит пальцами по мокрым, чуть завившимся прядям, на руке остался блеск воды, — заболеешь ведь. — На улице тепло, — ласково шепчет Томоко и проводит ладонью по волосам голубого цвета. Ли на секунду прикрывает глаза, веки подрагивают, подобно крыльям бабочек, а сердце тлеет от теплых касаний близкого человека. Комар скучал по Томоко: по ее ворчаниям, изгибам тела во время изучения хореографии и даже по химии, — мы тебе кусочек весны принесли, — она кивает на букет нежной фиолетовой сирени в руках Сынмина, — эй, Феликс, у тебя май на носу, — девушка слабо щелкает юношу по кончику носа, и Ли не может удержаться от того, чтобы не перехватить её ладонь и с трепетом не поцеловать прохладные пальцы. В это же время Клещ, не жалея силы, хватает курчавого школьника за грудки и прижимает к стене, словно пытаясь вбить его голову в бетон. — Какого черта ты тут делаешь? — шипит Чан, затем сдавливает ткань свитера крупной вязки. — Я хотел извиниться, — спокойно произносит Маруяма, не сопротивляясь силе Бана. Его глаза по-прежнему глубокие и печальные. За то время, что Комар лежит в больнице, лидер чрезмерно много думает о драке в Колизее и о её последствиях. Сухие потрескавшиеся губы поджались, зрачки тонут в понятной только Ясухиро меланхолии. — Извиниться? — раздраженно цедит Клещ, растаманская бандана словно сдавливает голову плотными зажимами, разум моментально тяжелеет, — пошел нахуй отсюда. Кучерявый виновник негатива поворачивается к Феликсу и кивает, немногословно прощаясь. — Поправляйся. — Спасибо, Маруяма, — доносится искреннее от Комара, из-за чего Муха цинично выгибает бровь, Чонин удивленно раскрывает рот, а Клещ сжимает кулаки. Он с трудом сдерживает себя, чтобы не наброситься на лидера Аиаигасы вновь. Ясухиро Маруяма скупо кивнул и покинул палату. Клещ проводит его гнетущим взглядом. Ажурный тюль покачивается от влажности ветра, за окном размеренно барабанит дождь, цветы на больничной клумбе примялись от непогоды. Где-то неподалеку громыхнуло, следом небо разрезала жирная молния, от которой вздрогнул Хёнджин. Птицы, сидящие на столбах с проводами, взмыли ввысь, в то время как Сынмин набирал воды в страшненькую вазу и ставил сирень на хлипкую прикроватную тумбочку. Весна постучала по водопроводным трубам и скатилась вниз, прыгая в пузырящиеся лужи. За ней прошелся ароматный шлейф сочной зелени и земли после дождя. У Чонина волосы потемнели вследствие того, что вымок. Теперь это цвет пепла, сырого бетона и сажи. Муха почесал розовый затылок и уселся на подоконник, кружевные узоры на шторах свадебной фатой легли на его макушку. С кед по батарее стекает грязная вода. — Почему он вообще был тут? — резко поворачивается к лежачему пациенту Клещ, делая два тяжелых шага к постели. — Он же сказал, хотел извиниться. — Хочешь сказать, ты его простил? — Нет, — легко улыбнулся Комар, — потому что ему не из-за чего извиняться. Это не его вина. — Из-за него мы чуть тебя не потеряли, — сквозь зубы выговаривает Клещ. Руки сложены на груди, на полу остались грязные следы мокрой подошвы. — Благодаря ему я жив, — парирует Феликс и подтягивается ближе к подушке. — Осторожнее, — предостерегает Томоко, помогая ему сесть ровно на кровати. Так удобнее есть и разговаривать. На небе вдруг снова появилась белоснежная молния, разрезав его не несколько частей. Свинцовые густые тучи разорвали удары гулкого грохота грозы, отчего Минхо вздрогнул, а его глаза зацепились за распушившийся радужный зонтик. Куда бы только не заявились Паразиты, везде будут преобладать яркие цвета: будь то скучная больница или умиротворенное небо однородно грязного синего оттенка. Джисон барахтается в собственных мыслях, будто в бездонном океане. С появлением в его жизни Минхо, Хан перестал видеть бесцветный мрак. Каждый день наполнен красками, даже если он их и не просит: кислотные головы, разноцветные носки с животными, глянцевые значки, неоновая подсветка на колесиках скейтборда во время езды, брелоки на телефонах и самое несочетающееся в одежде. Без этого Джисон уже не сможет существовать. Когда познал свободу в цветах, нельзя вот так просто вернуть черно-белые, мрачные оттенки и минимализм в убеждениях. Все-таки Паразиты — семья. Со своими особенностями, тараканами, секретами, клопами, творчеством и стремлениями. Феликс рисковал жизнью, чтобы защитить Слепня, Чан злится, потому что хочет защитить Феликса. А ведь таких случаев полно, это о многом говорит. Они относятся друг к другу серьезно. Это не просто хаотично собравшаяся рядом шпана, живущая по законам токсичных улиц — это сколотая из лапши и жвачки дружба. Весь тот клубок паразитических мыслей, что перекрывал Хану дыхание, незаметно растворился. Джисон наконец-то смог распробовать культ смелости и искусства. — Если бы он с самого начала нам поверил… — Он, в первую очередь, поверил своим товарищам, на тот момент они еще были его, — тише добавляет Феликс, качая головой, — ты бы сделал так же, Чан. — Я в вас уверен. — Он тоже, — грустно хмыкнул юноша, — был. — Мне не нравится, что ты защищаешь его, — вздыхает Клещ, самую малость успокаиваясь и приводя дыхание в норму. Где-то глубоко в душе Чан осознает, что доля истины в словах Феликса присутствует. Но тяжело согласиться, когда парень говорит об этом, находясь в палате в тусклой больничной одежде и наложенными швами от ножевого ранения. Муха лениво болтает ногами и, будто читая мысли Комара, говорит вместо него: — Тебе не нравится признавать, что Феликс прав. Бан затыкается окончательно, поджимая губы. Сказать действительно нечего, особенно, когда тебя читают вдоль и поперек. Спустя время Паразиты хаотично растеклись по палате. Муха продолжил оставаться на подоконнике у открытого окна, прислонив голову к стене, Клоп и Чонин расселились на соседних кроватях, постелив свои пестрые пакеты, чтобы не отпечатать мокрые ягодицы на чистых покрывалах. Сынмин захватил собственным телом третью, последнюю табуретку, на второй же обосновался Слепень, на первой уселась молчаливая Томоко, пребывающая в мрачных мыслях. Минхо с Чаном расселись где-то в ногах Феликса. И если Клещ более скромно, то первый чуть ли не улегся через всю кровать, сложив ноги на кудрявом друге с банданой красных, желтых и зеленых цветов. Дождь чешет кору можжевельников, насаженных по периметру, Джисон — шрамы на руке. Палата пропахла пушистой сиренью. — …мне осталось сдать зачет по географии, и я смогу выдохнуть спокойно, — скучающе отвечает Глист, которого почему-то засыпал вопросами Комар. Феликс заинтересованно ковыряется в пакетах со всякими игрушками, вкусностями и модными журналами, которые Чонин и Блоха почти от сердца оторвали. Внимание привлек йо-йо, но это ненадолго, спустя минуту Комар вновь начинает расспрашивать каждого о том, что происходит в Шестеренке, закусочной, танцевальном районе и с мамой, которая и без того каждый вечер после работы заглядывает, пока его нет рядом с ними. Комару не нравится в больнице. Слишком скучно и душно. Букет сирени на тумбочке у окна, как глоток кислорода. — Перестаньте, пожалуйста, драться… Тихий женский голос перебивает рокочущий гром, внимание всех присутствующих переместилось на Черную Вдову. В тяжелом небе вспыхнули молнии, и Томоко повторила: — Хватит уже подвергать себя опасности, — чуть громче и смелее поделилась она, — стоять за свои интересы можно и без драк. — Мы так привыкли, — решил вступить в конфронтацию Хёнджин, болтающий ногой на подоконнике. — Привыкли терять близких себе людей? — с едкой усмешкой перебивает Исикава и сжимает каркас больничной койки, — в том году близнецы, в этом Феликс. Дальше кто из вас будет? Чан, который заботится о всех, кроме себя? Может, Джисон, что не успел толком к вам присоединиться? — внимательный взгляд Минхо полоснул по школьнице, на чьем лице застыли слезы. Девушка держится из последних сил, чтобы не разреветься при всех в палате, однако с каждой секундой её голос дрожит, — или Сынмин, которого ты оберегаешь сильнее остальных? — она упрямо подняла голову, надавив тоном голоса на одно конкретное имя, от которого Мухе становится не по себе. После упоминания Блохи Паразиты растеряно переглянулись. Хёнджин же сощурил взгляд оттого, что Томоко вслух поспела обнажить ту правду, от которой он через раз чертыхается. — Если мы прекратим, нас рано или поздно сожрут чужие предубеждения, — через нос выдохнул Хван и прикрыл глаза. Девушка бьет точно в цель. Она знает, куда надавить, весь сама страдает из-за этого. — Можно же решать конфликты без ножей и лишнего насилия. Неужели вы не понимаете, что вы мне все дороги, без исключения? — на последнем слове голос срывается, и Томоко начинает плакать, но не перестает тянуть за собой важную мысль, — хватит кровопролитий, слез и сборов в больнице. Я дорожу каждым из вас, но никто не бережет меня. Как вы не понимаете, что я беспокоюсь? — надрывно всхлипывает Исикава, перебивая и раскаты грома, и виноватое молчание окруживших старшеклассницу парней, — вы просто идиоты. — Прости, — внезапно обнимает Томоко Сынмин, сразу утыкаясь ей в плечо, чтобы не показывать проступивших слез. По шмыганью и так всё стало ясно, — мы больше так не будем, честно, — уверяет расчувствовавщийся мальчишка с рыжими волосами и синими бровями, — я тебе обещаю, такого больше не повторится. Отчего-то с Блохой спорить никто не поспел. Даже Хёнджин. — Томоко права, — прочистил горло Клещ, — пора что-то менять, так больше не может продолжаться. Хватит по больницам шастать. Ему больно наблюдать за рассыпающимися от увечий друзьями. Вновь разразился гром, сверху ударила белая молния, распространяя трещины по всему полотну грязно-синего неба. Каждый из Паразитов согласился с Томоко, задумавшись о чем-то своем, наболевшем. Блоха сам не ожидал, что заплачет, просто ему в голову пришла старшая сестра, которая после каждой драки глядит на него с укором, гневом, беспокойством и тревогой. Ким же из-за этого старается не влезать в неприятности, не хочет лишний раз напрягать Юйлань. Тем не менее не может оставаться в стороне, когда нападают на Комара, Клопа, Глиста или Муху. Вскоре Томоко перестала плакать, Феликс нежно гладил её по мокрым волосам, заправляя цветные пряди волос за уши. Девушка нечаянно заметила, как у Чанбина на мокром месте бегают глаза, но тот старается не показывать этого, держит невозмутимый вид. Все Паразиты в одной лодке, все переживают друг за друга. Они ведь семья: странная, взлохмаченная и плешивая. Так, траурное настроение в больничной палате сошло на нет. Прямо сейчас крайне не хватает телевизора-коробки, по которому идет полнометражное аниме, или хотя бы песен на пожилом кассетном плеере. Дневного света в комнате тоже в недостатке. Большинство пространства съедают тучи за окном и сгорбленный силуэт Мухи на подоконнике. У него чешутся ноздри из-за назойливого запаха сирени. Татуировки в мраке выглядят чарующе, проницательный взгляд то и дело падает на плачущий город за стеклом. Томоко чистит Феликсу апельсин, пока тот с прищуром глядит на друзей и двусмысленно тянет улыбку, поглядывая на Сынмина, что как ни в чем не бывало жует постный больничный обед. — Я же не один видел лицо Сынмина на той стене? — Это видели все, — губы Минхо ластятся в озорной ухмылке. Юноша хрустит шеей, опираясь на руки за спиной, и мотает головой, чтобы убрать мешающие черно-фиолетовые волосы с глаз. — Кто-то хочет что-нибудь сказать? — с намеком интересуется Чан, посматривая на двоих, что в невозмутимости продолжают заниматься своими делами. Хёнджин глазеет на мрачный пейзаж за окном, а Сынмин с уже набитым ртом запихивает в себя кусок остывшей отбивной, лишь бы ему не пришлось ничего комментировать. Клещ с надеждой приподнимает брови, а Хван отвлекается от грозового вида, поворачивая голову к притихшему Блохе. Глядит с любопытством на его подрагивающие от пережевывания еды плечи и вдруг вздыхает, с усмешкой разлепляя пухлые губы: — Да что говорить-то? Вы же давным-давно поняли, что это я рисую. — Ты никогда этого нам не говорил, — пожимает плечами Чан, — мы дружно решили не лезть. Думали, вдруг однажды захочешь рассказать сам, но так и не рассказал. Знаешь, было довольно сложно делать вид, что мы не знает, кто такой «Авангард-Вне-Дома», когда в школе опять плюются слухами. — А почему именно Сынмин? — поинтересовался Клоп. Упомянутый парень навострил слух, на секунду отвлекшись от чужого обеда, — ты раньше никого из наших не рисовал. Ну, только если насекомых в целом. Действительно, почему из всех людей в Йокогаме выбор пал именно на Сынмина? Муха задумывается, помещение погружается в недосказанное молчание. Томоко неспешно чистит дольки апельсина от цитрусовой кожуры, Чанбин елозит бедрами на цветастом пакете, создавая шум. Погода убаюкивает: асфальтное небо перемешивается с дорогами, дождь ритмично постукивает по черепице, обросшей мхом, пока круги на лужах гипнотизируют. Минхо сладко зевает, окончательно развалившись на односпальной кровати вместе с Чаном и Феликсом, а Хёнджин не может найти ответа на вопрос «почему всё-таки он?» Ему совершенно неясно, отчего сердце выбрало заносчивого, всегда голодного и странно одевающегося мальчишку, который обычно ходит на все уроки, а это для учеников Шестеренки почти противозаконно. Почему именно Сынмина хочется постоянно выводить на эмоции, чтобы тот хоть на секунду обратил на Хвана внимание. Проклятье или благословение? Это выбор сердца. — Он слишком гротескный и нелепый, вот и всё, — вдруг фыркает Муха, не желая вдаваться в подробности. — Да ты жить без меня не можешь, — усмехается Блоха и изумленно хлопает ресницами, накрашенными тушью сестры. — Да, не могу, — признается Хёнджин самодовольно, — и у нас это взаимно. Сынмин неожиданно давится рисом, прокашливаясь почти до слез. Щеки налились румянцем, стало трудно говорить. Глист присвистнул. — О-окей, — несколько неловко прокашливается Клещ, решая разобраться с этим как-нибудь позже, — может, кто-нибудь еще хочет в чем-то признаться, пока предоставилась такая чудесная возможность для откровений? — А Чонин курит, прикиньте, — весело воскликнул Минхо, тут же получая кулаком в плечо от Джисона. — Это нельзя было говорить, — шипит Хан и виновато смотрит на Глиста, а затем тише добавляет, — в моем присутствии. Таракан потирает место удара и гаденько посмеивается, рассматривая смущенное лицо юноши с седыми волосами, которого моментально засыпали вопросами Феликс, Клоп и Клещ. Чонин не ожидал оказаться в центре внимания таким образом. — Предатели, — хнычет Ян, спустя время умаявшись от бесконечных расспросов друзей, для которых спонтанное признание стало настоящей новостью. Со всем этим Паразиты разберутся позже, когда Комар оклемается, вернется в музыкальный класс, сдует пыль с чашек, в которые въелась чайная ржавчина, и начнет разучивать новую связку движений из тектоника. Ну а пока они не дают спать соседям из соседних палат, разбавляя смехом свои громкие беседы. Томоко чистит все апельсины на Паразитов, поздняя весна целует в висок Муху, прислонившегося к холодному окну и смотрящего на Сынмина, что прячет фантики в карманы, а конфеты — в рот. Клоп опять спорит с Чаном насчет музыки, к ним периодически подключается Джисон, защищая достоинство рэпа. Радужный зонтик оставил прозрачную лужу на полу, а мокрые волосы Минхо, отпечатались черно-фиолетовым на больничном одеяле. И пусть мир подождет, пока Комар урчит от удовольствия, поедая запрещенную в стенах больницы грибную лапшу, Чанбин щекочет Чонина, а Джисон с счастливой улыбкой подсматривает за спокойным выражением на лице Таракана и тушуется, когда сталкивается с его колдовскими глазами. Казалось, что сиреневый букет цветов тлел на хлипкой тумбочке у окна, распространяя шелковый аромат по всей палате, Томоко и парни почти посапывали на разных поверхностях до тех пор, пока не пришла медсестра, напомнив про тихий час, и не выгнала школьников, оставив лишь душистую сирень, как напоминание о прекрасном дне. Паразитов из строя так просто не вывезти, они слишком живучие. Дождь шел до позднего вечера.                     

❀ユース❀

                     Мансарда со скошенной крышей загнала в ловушку солнечный свет, яркие лучи пытаются вырваться, но открытое нараспашку окно не позволяет этого сделать. На кровати выцветают наволочки, игрушки скинуты на пол, а сожженные, соломенные волосы рассыпались нимбом по подушке. Губы Джисона слегка припухли после ночных поцелуев, расслабленная рука, раскрашенная переводными тату, выглядывает из-под нагретого одеяла. Слепень жмурит глаза и осоловело поворачивает голову в сторону, где перед ним предстает забавный вид: Минхо стоит к нему спиной и натягивает на ногу штанину пижамы. Юноша тихо кряхтит и что-то бубнит себе что-то под нос, стараясь не шуметь. С запястий перекатываются браслетики, волосы взлохмачены так, что черные и фиолетовые стороны перемешались. — Ой, — удивляется Таракан, когда поворачивается к подсматривающему за ним Хану, чье лицо помято подушкой, а тело закостенело от долгого нахождения в кровати, — и давно ты за мной наблюдаешь? Доброе утро. — С момента, как ты пытался одеться, — Джисон поначалу щурится от солнца, а после укрывается одеялом с головой — только лоб и соломенное гнездо торчит, — доброе, — робко тянет он. Минхо хитро улыбается и вдруг целует Слепня в лоб со звучным чмоком. Одеяло тут же распахнулось, наружу показались глаза, сощуренные до узких щелочек. — Вот теперь точно доброе, — усмехнулся Ли. Джисон по утрам контрастирует с тем, что он из себя представляет в дневное время. В раннем пробуждении парня выявляется поблескивающая растерянность глаз, сладкие зевки, чуть глуповатый взгляд и сияющая от жира кожа на лице. Хан выглядит по-дурацки мило и естественно. Таракан стал задумываться о более глубоких чувствах, чем мимолетное влечение, ровно в тот момент, когда осознал, что хотел бы видеть эту утреннюю нелепость чаще, чем один раз за несколько недель. К сожалению, ночевать вместе получается в основном на выходных. Это тяготит и заставляет больше ценить редкие моменты, когда кто-то из них заявляется на пороге с маленьким рюкзаком вещей и вредными вкусностями. — Ну-ка, нагнись, — хрипит Слепень шершавым ото сна голосом. Ли исполняет просьбу, тут же ощутив теплые пальцы в своих запутанных, космических волосах, — у тебя так волосы отросли. — Надо бы как-нибудь марафет навести. Фиолетовая краска оставалась с прошлого раза. — Всю голову? — Половину, — улыбнулся Минхо и в удовольствии прикрыл глаза, наслаждаясь ленивым массажем, — тебя тоже как-нибудь покрасим. — Ну хоть дошло наконец, что это красиво, — цыкнул Джисон, затем убрал ладонь. Утреннее солнце исполосовало юношеские лица, прохладный воздух облизывает сухие пятки, а стопка манги по неизвестной причине завалилась на бок. Слепень с любопытством рассматривает плакаты, заостряя внимание на каждом так, будто за то время, что он спал, появился еще десяток новых. Обитель Таракана захламлена почти так же, как и комната Феликса — обильно, но со вкусом. В бездонных кюветах кровати попрятаны носки, очередная пара наушников и беруши. Здесь и башня из ароматических свечек, и залежи фантиков. Джисон, возможно, мог бы попробовать тут потеряться, но Ли все равно найдет его, даже в многокилометровом лесу. А сейчас мягкие губы Минхо точечно исследуют кожу Хана в области шеи. Единственное место, где можно забыть, кто ты такой. За исключением чарующего взгляда, конечно же. Он выцеловывает странные узоры, в которых достаточно понятного им двоим символизма, а Джисон посмеивается от неожиданной щекотки, растворяясь в обжигающем дыхании юноши. Его окружают прохлада весеннего ветерка и пылкость ласковых губ. — Минхо, ты чего? — Подожди секунду, — на ухо мурлычет шелест бархатного голоса. Коротенький смех, подобно работающему барабану стиральной машины, и честные глаза в сантиметрах от лица юноши. Джисон только успевает сглотнуть слюну, как половина Минхо уже прячется за дверью. Только черная сторона волос видна. Парень тихо копошится в углу и внезапно достает оттуда большой букет из чупачупсов, неряшливо скрепленный скотчем, — с годовщиной, Неваляшка. — Стой, погоди! — восклицает Слепень, подскакивая с кровати и судорожно рыская в карманах сумки с цветастыми значками. Он вдруг вытаскивает желтую вельветовую коробочку и, неловко переминаясь с ноги на ногу, протягивает ее парню. — Неваляшка, я пока не готов… — серьезно говорит Минхо, с трудом сдерживая приступы смеха. — Да ты совсем дурак, что ли, так шутить? — краснеет Джисон и толкает Таракана в плечо. — А что это? — интересуется одиннадцатиклассник, с любопытством приподняв брови. Минхо задумчиво поджимает губы, принимая квадратную коробочку с особенной осторожностью. В ладонях не то что хрусталь, в них словно жизнь хранится. Чуть дрожащие пальцы развязывают ленту, сбрасывая ее на кровать, подрагивающие ресницы скрывают тот трепет, с которым Ли глядит на подарок. Но руки не спрячешь — они с лихвой выдают нежность, принадлежащую юноше, что столь трепетно относится к вещи, даже не имея представления о том, что находится внутри. Таракан переводит невинный взгляд с коробочки на Джисона и обратно. — Ну… ты браслетики любишь всякие, — мямлит Слепень, хлопая глазами, — открывай уже, — поторапливает он, пряча вспотевшие ладони в карманах шорт, в которых спал. Самому страшно. Минхо подцепляет крышку, на пышной подушечке лежат семь аккуратных браслетиков из бусин: с красного по фиолетовый. В сердцевине каждого находится одна выделяющаяся деревянная, чуть больше остальных — на ней паяльником выжжены первые буквы имен и сердечки: «Д♡М». ДОМ. — Давай сделаем так, — предлагает Минхо, протягивая подарок обратно, — один надеваю сейчас я, второй ты. Остальные буду сочетать с цветом волос, я ж модник. Ты не против? — Давай, — улыбнулся Хан, выхватывая браслет с синими бусинами. — Только не снимай. Договорились? Джисон кивнул и помог парню надеть на руку красный браслет с выжженными инициалами. Солнце прокатывается по мебели, очерчивает бусины, что мерцают, точно драгоценные камни, и подсвечивает вскользь. Минхо смотрит на подарок так, будто перед ним настоящие бриллианты необычной огранки, а не дешевые бусины на нитке. На что хватило денег. Юноше приятно получать подобное, Неваляшка наверняка вечерами делал браслет за браслетом, нанизывая каждую бусинку на иголку, собственноручно выжигал связь между ними паяльником. Джисон потратил на Минхо время — самое дорогое, что есть в этом мире. Слепень тратит на него время и сейчас: когда ненавязчиво целует в щеки, остается ночевать и раз за разом объясняет, что происходит в аниме, которое он уже смотрел. Трепет прикосновений, покраска волос пятнами, прогулки до рынка, сдержанные напоминания о том, что необходимо сделать за день и те минуты, которые Джисон убивает, вновь и вновь объясняя, как правильно промывать рис. Это подростковая любовь. Зачастую она красноречивая, скомканная и сентиментальная. Минхо с вздохом потягивается и шлепает босыми ногами по полу в сторону двери. — Ты куда? — Печь нам блины, пока мы не пьяны, — хихикает Минхо, — настроение сейчас именно такое. У меня под кроватью заначка была, вино в коробке. — Да с чего бы? — смеется в ответ Слепень и разваливается на постели, — подожди, ты серьезно пойдешь готовить нам завтрак? — заинтересованно спрашивает школьник, приподнимаясь на локтях, — это что-то новенькое. — Ты пока ешь свой букет, а я быстро. Годовщину праздновать будем. Минхо бодро насвистывает мелодию, пока спускается по лестнице вниз на кухню. Он вдруг останавливается у прохода, натыкаясь на горб отца за обеденным столом. На ажурной тканевой салфетке чахнет пустая пепельница и свежая газета с отпечатанными на ней кофейными кругами. Кухня с недавнего времени совмещена с гостиной, бывший глава клана — Накамура Рико попросил выбить стену и разместил на ее месте барную стойку со скромными полками виски, что, скорее всего, старше Минхо. На диване посапывают две незнакомые женщины с накрученными длинными волосами, каблуки заботливо стоят в сторонке. Вязаный плед из разноцветных квадратов укрывает их ноги в капроновых колготках. — Привет, пап, — бурчит сын неуверенным голосом. Его появление обнаружили еще на потявкиваниях лестничных половиц и гулкому свисту, — я не знал, что ты сегодня планировал домой заглянуть. — Говоришь так, будто я вообще не появляюсь дома. — В последнее время ты именно так и делаешь. Занавески с пластиковыми камешками ударяются о стекло, на кухне пахнет сладкими женскими духами, кофе и теплым маем. Отец сюрпает из чашки, облицованной золотой росписью и переводит взгляд на сына. — И тебе доброе утро, — на волосах Рико проступает седина, голос чуть хриплый, статный, — хоть бы сделал вид, что рад меня видеть. — Прости, — Минхо бегло посматривает на настенные часы, а затем обводит своими колдовскими глазами помятый пиджак на теле мужчины. Он часто их надевает, хотя когда-то давно носил пестрые гавайские рубашки, брил голову и делал дырки в ушах, — это просто неожиданно. Отец молча делает глоток черного кофе, поднося чашку к губам, и смотрит куда-то в сторону лестницы. Он вдруг говорит, внимательно следя за выражением лица напротив: — Юноша, что сейчас на втором этаже, — указывает отец подбородком наверх, — что у тебя с ним? — Ты что-то видел? — сходу выпалил Минхо, волнение обрушилось на голову. Школьник нахмурился и горделиво расправил плечи, чтобы в случае чего начать словесно обороняться. — Достаточно для того, чтобы поинтересоваться, — беспечно пожимает плечами мужчина, — не волнуйся, Минхо. Ничего такого, что не пристало видеть родителям. Заглянул к тебе ночью в комнату, а увидел вас двоих друг у друга в объятьях. Обычно мужчины не позволяют себе подобного. Особенно мужчины, вышедшие из школы Мурасаки. — У нас случай исключительный, — голос Ли тверд и решителен, но руки нервно карябают заусенцы, — другое поколение, другие нравы. Глава клана якудзы насмешливо хмыкает, замечая это. — Не поспоришь. В мое время не красили волосы в яркие цвета, а стремились попасть в ряды якудза. Тебе он нравится? — Да, — Минхо даже не колеблется, когда поднимает глаза на отца и сталкивается с ним взглядами. — Понятно. На столешнице стоит тарелка с фруктами, самую маленькую конфорку окольцовывает засохшее пятно от убежавшего кофе. Две женщины сладко посапывают, причмокивая во сне, все кухонные шкафчики закрыты, кроме одного — того, что забит китайским чаем до краев. Минхо подходит ближе и с подозрением глядит на постукивающие пальцы со старческими складками. Золотые перстни переливаются старомодной роскошью. — И это всё? — Я услышал всё, что хотел знать. — Хочешь сказать, тебе все равно? — по-прежнему не понимает Ли, глупо уставившись на сидящего за столом отца. Мужчина устало вздыхает, после ставит чашку на газетные заголовки. — Хочу сказать, что лучше с юношей, чем так, — он кивает на двух спящих женщин, — я надеюсь, у тебя в моем возрасте подобного не будет. Моя любовь была одна единственная. И то ошибочная. — Не води их сюда, — кривится Минхо. — У нас ничего не было, — глава клана разминает шею, поясняя, — мы сидели в баре, они просто перебрали, а я уехал работать. — Пьяным? — Меня разбавленным ромом не возьмешь, — хохочет отец, теперь разминая плечи. Мужчина что-то лепечет и покачивается на стуле, Минхо встает напротив, тем самым загораживая дневной солнечный свет. — Пап, — тихо зовет сын, но мужчина откликается, состроив вопросительное выражение лица, — спасибо. Правда, спасибо, я и не думал, что ты сможешь понять это, — мягко улыбается он. Для счастья всего лишь нужно было быть услышанным и честным. К сожалению, сейчас искренним был лишь один член семьи. Деревья за окнами шелестят изумрудной мишурой, отбрасывая тени на низкорослые здания. Фонари слегли от ненужности днем, они незаметны и непримечательны, пока солнце красуется над городом. Сирень под балконами впиталась в районы Йокогамы, насыщая их первой любовью и юностью. Май — чудесная пора, когда весна может дышать полной грудью вместе с молодежью, у которой на глазах очки-сердечки, а во рту приторная жвачка с бабл-гамом. Олимпийки снимаются со спинок стульев через раз, девушки больше не клянчат кожанки у своих парней постарше — для них слишком тепло. Май — славное время для того, чтобы снимать кожуру и быть с миром настоящим. Минхо в миску разбивает очередное яйцо, в которую вновь попала скорлупа, и тихо бранится, вылавливая пальцами ненужное. За это время мука успела рассыпаться на пол и столешницу, испачкать пижамные штаны и только потом уже комочками посыпаться в смесь, похожую на тесто. Волосы лезут в глаза, мешаются. Если бы Ли готовил вместе с Неваляшкой, то тот бы ему завязал их в нелепый хвостик на макушке. При отце Ли не желает экспериментировать, и так старается не обращать внимание на то, что тот все еще пьет кофе за столом, а женщины до сих пор спят на диване. Очень не комфортная картина. Минхо останется лишь надеяться, что Джисон не захочет прямо сейчас выползти из комнаты и помочь с завтраком. У Таракана с отцом довольно неплохие отношения, если не брать во внимание, что они почти не общаются. Между ними не всегда есть понимание с обеих сторон, но каждый пытается сохранить ту самую идиллию в их отношениях. Бывший глава клана якудза воспитывал сына непутево, но он старался. По крайней мере, когда понял, что больше некому о нем позаботится. Рико правда старался сделать так, чтобы из Минхо вырос человек с большой буквы, а не пацаненок с обманчивыми привилегиями. Накамура за свою жизнь сделал немало ужасных вещей, которые невозможно простить. Минхо бы потерял к нему какое-либо уважение и перестал общаться, узнав истину о матери. Всё, что он знает о женщине, благодаря которой он явился на свет, то, что её зовут Ли Боми, она подарила сыну корейское имя, умерла, когда Минхо не было и пяти лет, и адрес кладбища, на котором находится могила с её прахом. Сын многого не знает об отце и том, при каких обстоятельствах его родители познакомились. Смерть кореянки изменила Рико, он после этого занялся воспитанием уцелевшего продолжения Боми. Бремя Накамуры на все предначертанные ему годы заключается в том, чтобы замаливать грехи, которых накопилось слишком много. Рико уже свыкся с тем, что ему гореть в аду за ни одну сломанную жизнь. Мужчина не хотел подпускать Минхо к кровавому бизнесу, напичканному наркотиками и оружием. Кто сказал, что удержать власть на самом большом порту Японии можно без жертв и публичной порки? Проблемы для несмышленого сына начались, когда отец решил отправить его в знаменитую в бандитских кругах Мурасаки. Многие из нее выбрались и пошли по неровной тропинке, остальные стали приличными гражданами с криминальными связями или не дожили до выпуска из школы. К установленным правилам или быстро привыкаешь, или они перемешивают с грязью. Таракан их принял. И обрел друзей. Неожиданно слышится довольно бодрый голос. Джисон спускается по лестнице, половицы скрипят, а до кухни долетают насмешливые слова: — Ты там кухню не спалил еще? — юноша показывается на пороге и застывает в ужасе, широко распахнув глаза, — ой. Минхо вздрогнул, прекратив взбивать яйца вилкой. Он развернулся лицом к Джисону и отцу в ожидании дальнейшего. — Не стой там, проходи, — приветливо кивает Рико, перестав обводить кромку чашки, — давно тебя жду. — Здравствуйте, я… — Присаживайся, — мягко перебивает он, указывая на стул, что стоит напротив от него. Хан сглотнул и с надеждой взглянул на Минхо. У них слишком много заискрилось вопросов на двоих. Слепень заметно нервничает, боясь выйти из темени, подойти к обеденному столу и показаться родителю, а Таракан заметно беспокоится за возлюбленного, однако не перечит отцу. В нос ударил аромат ликера и кофе, кулаки поднапряглись, а тонкая кожа на костяшках натянулась до костей. Джисон сделал несколько шагов и обратил внимание на выглаженный пиджак мужчины, хриплый от возраста голос, тонкий красный браслетик Минхо, съехавший к запястью, и двух женщин, которые спят на диване. Морщинистые пальцы, увешанные золотыми перстнями, продолжают непринужденно барабанить по столу. Минхо невольно вспомнил, как знакомился с мамой Джисона. То смущение, прожилку страха, что он испытывал в тот холодный дождливый вечер. Этого уже не забыть. Таракан помнит обеспокоенный материнский взгляд и аккуратные слова. С того времени прошла целая вечность. Ветер подул в затылок, Хан опустился на стул, сложив руки на коленях. — Ну, рассказывай, чем ты там моего сына зацепил? — откровенно веселится отец, готовясь слушать долгий рассказ. Джисон переводит тяжелый взгляд, полный отчаяния, на Минхо, который наконец-то свободно выдыхает и продолжает возиться с подобием теста для блинов. Он планирует подслушать разговор, и приготовить им завтрак, невзирая на странный контекст знакомства, двух спящих женщин и подозрительное любопытство отца. Утро годовщины выдалось странным. Пожалуй, настолько, что Джисон никогда бы в жизни не остался у Минхо с ночевкой, зная, что ему придется вновь переживать крайне сумбурное знакомство с главой клана якудза и по совместительству отцом Ли Минхо — самого настоящего застиранного придурка, который бросил его в момент, когда Хану пришлось наспех придумывать полуправдивую историю их знакомства. Прямо как и Таракану однажды. Родители бы их вряд ли поняли. — Это было ровно год назад… И пока те две женщины все так же умиротворенно посапывали на диване, укрывшись цветастым вязаным пледом, а запах кофе с ликером блуждал по воздуху, Джисон узнавал того, кто воспитывал его парня. Порой появлялись красные кончики ушей и смущенные стоны «ну па-а-ап» на моментах, где Накамура Рико рассказывал стыдливые истории из детства сына, а Хан глухо смеялся в кулак. Деревья за окном шелестели, занавески покачивались из стороны в сторону, Минхо жарил блины со скорлупой и слушал хруст за столом: то ли зубы отца крошились от сигарет, то ли вера Джисона в то, что парень научится готовить.                     

❀ユース❀

                     Двое из Паразитов переступают порог школьной библиотеки, воровато осматриваясь перед тем, как войти. Тут нельзя находиться без наблюдения библиотекаря, ведь в здешнем учебном учреждении существует правило, которое гласит, что детей нельзя оставлять одних, а иначе они разнесут стеллажи, полки и слезно выпрошенные администрацией учебники. Муха плетется за Блохой, едва жмурясь, чтобы не чихнуть. Всюду расставлены пыльные коробки, в которых лежит литература. Книги потрепанные и разваливающиеся, на многих из них выцарапаны ругательства. Глаза Хёнджина скучающе обводят темный и тесный зал, пропитанный застоявшимся запахом духоты. Сынмин сильнее тянет Хвана за руку, тем самым подгоняя его идти быстрее, пока работник не вернулся на рабочее место и не помешал. Им необходимо поговорить. — Ну и дыра, — разорвал тишину Хёнджин, — ничего не поменялось с моего прошлого прихода. — О, так ты читать умеешь, — бегло язвит Сынмин, мельком пробегаясь по названиям на корешках. Они плетутся дальше, огибая стопки классической японской литературы и учебников по химии. Как правило, они самые ухоженные из всех остальных, потому что школьники настолько не понимают этот предмет, что даже не тратят время на то, чтобы прочитать заданный на дом параграф. — А ты меня в самый дальний угол ведешь принципиально? — с издевкой интересуется Муха, но послушно следует за Блохой, — чтобы что? — Поговорить хочу. — Хорошо, я по-другому спрошу, — качнул розовой головой Хван, — ты ведешь меня по абсолютно пустой библиотеке, в которой нельзя никому находиться для того, чтобы просто поговорить? — иронически приподнял он бровь, — штаб, лестница перед крышей или сама крыша уже не катит? — Нет, много лишних ушей. Вскоре парни останавливаются у дальнего длинного стеллажа, благодаря которому их не будет видно, когда библиотекарь войдет в зал. Здесь работает полный мужчина, что на протяжении всего рабочего времени ходит только до буфета и до туалета — специального для учителей, чистого, с туалетной бумагой. Никто из учеников Мурасаки не ошивается в библиотеке, поскольку не хочет читать школьную программу. Дети тут бывают лишь в дни, когда заканчивается год, и нужно поменять старые учебники на новые. Новыми их тяжело назвать, потому что они все разваливаются в руках. — Ты ж меня не убивать здесь собрался? — коротко отшутился Хёнджин и выцепил свою ладонь из чужой хватки, когда они остановились. — Хочу просто поговорить, — нерешительно повторил Блоха и прикусил губы, — я запутался. Хотя мухой зовут вовсе не его. Видимо, разговор предстоит важный. — А атмосфера располагает к тому, чтобы поцеловаться. Сынмин отворачивается к стеллажу и пальцем ведет по одной из книг, собирая дорожку пыли. Он не знает, как начать разговор на тему того, что его беспокоит с последней драки на аэродроме. Ким видел свое изображение на одной из громоздких стен. Видел разнообразные геометрические фигуры, которые сложились в причудливый портрет его молодости. У Блохи накопилось множество вопросов, сегодня он решился найти ответы на каждый из них. Или хотя бы самый главный. Что между ними? Блоха прислоняется к стеллажу и прячет руки за спиной, внимательно разглядывая Муху, что старательно создает отстраненный вид. Быть может, его взаправду не волнует происходящее. Однако если бы юноши раньше разобрались в своих взаимоотношениях, Сынмин бы понял, что тому никогда не бывает наплевать на то, что касается его «блохастого». — Что значит та картина на стене аэродрома? — все-таки решился узнать Сынмин. — На ней ты. — Я заметил, — цокнул школьник и мимолетно отпустил взгляд вниз, — почему? — Просто захотелось, — пожал плечами Хёнджин. Тусклый свет ламп пробивается сквозь щели в стеллаже, старшеклассники стоят напротив учебников по английскому языку, и Хван чувствует яркий запах винограда. Не статный шлейф красного вина, и именно химозная газировка или сок с усилителями вкуса. В последнее время такой аромат ассоциируется исключительно с Сынмином, он яркий и заполняющий собой всё пространству. Муха подпер плечом стену и сложил руки на груди, не зная, как себя вести с другом. Наверное, сейчас самое удачное время для того, чтобы озвучить вслух чувства по отношению к Киму, однако это значит и то, что их взаимоотношения навсегда поменяются. Хёнджин написал граффити в стиле авангард с целью выговориться на языке символов, жестов и подтекстов, ему по-прежнему трудно афишировать те же мысли вслух. Особенно при виновнике усиленной рефлексии. Сынмин вздохнул и со вкусом поражения отвернулся в противоположную от Хвана сторону. Он не узнал главного, того, за чем пришел к парню. — А что для тебя значит нарисовать кого-то? — тише спросил Ким и почесал голову. Рыжая челка спала на лоб, волосы совсем отросли. Их бы постричь и покрасить, да Чонина пока напрягать не хочется. Лучше завалиться к нему с конфетами и устроить марафон фильмов про супергероев. — Сам долгое время не понимал, — честно ответил Хёнджин, сглотнув. Кадык дернулся, что не осталось незамеченным глазами Блохи, — вдохновение, эмоциональную связь, долгое пребывание в голове настолько сильно, что избавиться от этого можно только воплотив в жизнь. Сынмин подходит ближе, и Муха замечает треугольники ресниц, слипшихся вместе из-за красной туши сестры. Намотав всю смелость на кулак, Ким разлепляет подсохший губы и задает волнующий его вопрос. В пыльной тишине его голос кажется озарением, свидетелями явления стали безучастные книги. — Кто мы друг другу? Хёнджин от удивления раскрыл рот, но так и не сказал ничего. Оба понимают, что после того, как они выйдут отсюда, их связь навсегда изменится. В какую сторону — зависит лишь от них двоих. Сейчас не тот случай, когда можно юлить и уходить от ответа. Блоха и Муха сотканы из неопределенности и противоречий, тем не менее играть без уверенности надоело. — Близкие люди, — уклончиво ответил Хёнджин, не понимая, какого конкретно ответа от него ждёт Сынмин. Какому он не будет рад и совпадают ли варианты у них двоих? — Насколько близкие? — Ким осторожно приближается, из-за чего Мухе приходится убрать руки от груди. Парень подходит настолько близко, что помимо виноградного запаха Хван чувствует еще и чужое дыхание. Сынмин вдруг касается губами чужих, от чего Хёнджин встает в ступор. Его ноги немного разъезжаются в стороны, что позволяет встать Блохе между ними и сравняться с парнем по росту. Хван вовремя спохватывается и скрепляет руки в замок у Кима за спиной. Теперь он не спешит целовать в ответ, зная, что юноша перед ними никуда не денется. Мальчишки прячутся от всего мира в окружении учебников и пытаются разобраться в том, как им вести себя друг с другом. Сынмин не расстраивается тому, что Хёнджин только смотрит на него исподлобья, но никак не проявляет инициативы, он вновь клюет старшего в уголок губы, переместив ладонь на лицо Хвана. Настолько невесомо, но решительно, что школьник напротив теряется. Большой палец огораживает щеку, отросший розовый маллет щекочет кожу руки. — Помоги мне, — непривычно уязвимо шепчет Сынмин, — я не умею. Хёнджин заканчивает издеваться и выпрямляется. Парень делает пару шагов вперед, из-за чего Киму приходится отступать назад до тех пор, пока он не утыкается спиной в стеллаж. Лишь после этого Муха перекладывает руки с талии на рыжий затылок и мягко касается губ Сынмина своими. Так целуются лишь окрыленные мечтатели и романтики. Муха не углубляет поцелуй до тех пор, пока не чувствует в Блохе той же решительности, что и у него. Школьник перед ним тихо выдыхает на коротких передышках, сминает ткань гакурана с лилиями на груди и не позволяет себя кусаться, хотя это вполне в его характере. Пожалуй, Хёнджин бы не удивился и не расстроился. Стоит Сынмину привыкнуть к новым ощущением, как Муха идет дальше: он вплетает язык в чужой рот и не перестает заботливо гладить мальчишку по сожженным рыжим волосам. Разум затуманен от туалетной воды с ароматом винограда, интимности момента и его необычности. Хёнджин не умеет разговаривать, ему проще делиться откровениями вот так: в пустой библиотеке среди стеллажей с пыльными книгами, и смаковать постороннюю симпатию на собственных устах. — Значит ли это, что мы теперь всегда можем так? — издалека начал Хван, ненадолго отстранившись от Сынмина и заглянув в его карие, щенячьи глаза. — Нет, я завтра передумаю, — вредничает юноша. — Тогда я еще раз про запас. Далее следует новый поцелуй. Он более плавный и неторопливый, ведь в головах немного отложилось, что Сынмин и Хёнджин взаправду поцеловались. После стольких месяцев в непонятном статусе друзей и врагов. Внезапно слышится скрип входной двери и топот ног полного библиотекаря. Мужчина входит в зал и что-то мычит себе под нос. Парни тут же отстраняются друг от друга, Сынмин дышит в плечо Мухе, стараясь не создавать лишнего шума. Щеки горят от осознания произошедшего. До подростковых ушей долетает едва уловимая музыка. Хёнджин желает проверить обстановку, а потому выглядывает из-под книжных полок, нечаянно задевая стеллаж. Один учебник по неосторожности шлепается на пол с ощутимым хлопком, Сынмин переглядывается с Мухой, на чьем лице отпечаталась виноватая улыбка, и тяжело вздыхает через нос, готовясь к худшему. Однако никто не слетается на шум. Позже юноши заметили, что слабая музыка исходит из наушников, в которых на максимальную громкость играет рок. Чанбин бы оценил. — Похоже, мы тут надолго, — больше не боясь стать застигнутым врасплох, вполголоса сказал Сынмин и скатился по стенке на пол. — Я не против, — довольно ответил Муха и примостился рядом. — А я вот есть хочу. Хёнджин вдруг вытягивает из кармана мятную конфету и протягивает её Блохе, на что получает радостно горящие глаза и благодарную улыбку. Губы слегка поалели и припухли после поцелуев, настроение прекрасное, несмотря на то, что они застряли вдвоем в библиотеке до тех пор, пока мужчина не захочет снова выйти в буфет или туалет. Сынмин старается не сильно шуршать фантиком, пока открывает леденец. Паразиты долго сидят на холодном полу среди книг и тихо переговариваются о ерунде, иногда возвращаясь к более серьезных вещам, произошедшим в стенах библиотеки. Плечи соприкасаются, на устах глупые, неловкие улыбки, а у Хёнджина губы пухнут от последнего поцелуя со вкусом мяты. Всё-таки выпросил его у Кима, у которого затекло тело от долгого нахождения в сидячем положении. Именно так он себе и представлял поцелуй с ментолом однажды. В какой-то момент Муха потянул Блоху за руку на себя, и юноша приземлился головой на чужие колени. Вставать не стал, потому что ноги Хёнджина оказались поразительно удобными, к тому же он приятно перебирал пряди волос пятерней пальцев. Сынмин пользовался заботой недруга и впитывал в памяти каждый его жест доброй воли по отношению к нему. — Я рад, что мы всё разрешили, — вдруг признался Муха, — если уж подарил мне свой первый поцелуй, то будь добр, ни с кем больше не делись. — Я подумаю. у Сынмина появилось еще больше вопросов, чем было до этого, но зато на самый главный он наконец-то нашел ответ.                     

❀ユース❀

                     Небо озарило яркое, жгучее солнце, которое отбрасывает солнечных зайчиков на экраны телефонов-раскладушек, замурованные секретами стены, разрисованный пол и старый пружинистый диван. Крыша забита различными вещами, для взрослых синонимичными со словом «хлам». Она толстела постепенно: каждый день на нее притаскивали с помоек мебель или подушки из собственных домов. Также было много всего притащено по мелочи. Например, Чонин от себя притараканил разноцветную игрушку-пружинку и продуктовую тележку, Минхо где-то откопал пляжный зонтик со всего лишь одной прожженной дыркой, Клещ зачем-то приволок морозильник и сложил в него все журналы и книги, что только нашел в музыкальном классе. О том, что крыша снова открыта, стали потихоньку узнавать и другие учащиеся. Так, она снова разделилась на шесть углов между бандами Шестеренками. Паразитам досталось самое казенное место, ведь они приложили к руку новому открытию летней «веранды». Учителя-надзиратели стали делать вид, что не замечают, как ученики с разношерстными вышивками на плечах, поднимают по лестнице шатры, столы, тумбы и гирлянды. Каждый готовится к лету основательно. С высоты кажется, что обновленная весной зелень спрятала от посторонних глаз баскетбольное кольцо, напоминающее эшафот. Люди на улице больше улыбаются, втягивая носом аромат сирени и распустившихся цветов. Шмели в это время пьяные: носятся туда-сюда и врезаются в человеческие ноги прохожих. Комар ликует, сморщив веснушчатый нос. На бортике крыши разрослась самая настоящая война — морской бой на листике в клеточку и только что убитый четерехпалубник. Напротив него неожиданно сидит бывший лидер Аиаигасы с неизменно курчавыми волосами. Они раздражают Чана. — Ты вообще умеешь проигрывать? — обреченно вздыхает Маруяма, затем поднимает подбородок к ясному голубому небу. — Разве что в карты. — Я их завтра принесу, сыграем. — Тебе надо с Хёнджином зарубиться, — предлагает Феликс, притомившись на солнце. Мягкий ветерок дует в спину, слабый загар целует кожу, — не знаю, как он это делает, но я постоянно в дураках остаюсь. Мухлюет по-любому. С какого-то время Комар заметил, что стал больше общаться с Ясухиро Маруямой, что после той драки в заброшенном Колизее перевелся к ним в школу. Не смог находиться там, где его предали, метафорично вогнав нож ему в спину и буквально — Феликсу в живот. А Ли действительно обид не таит и зла на него не держит, ведь по-человечески понимает, что тоже безоговорочно поверил бы кому-то из Паразитов. Ясухиро просто не повезло, он встретил на своем пути не тех людей. Такое в жизни случается, важно вовремя осознать ошибки и пойти дальше. Когда ученики Шестеренки узнали о переводе бывшего лидера Аиаигасы в Шестерёнку, то отнеслись к этому по-разному: одна часть приняла юношу быстро, вторая же осталась в стороне. Больше нейтрально, но всё же к себе в банду никто не решился брать кудрявого. Третья часть школьников, то есть большинство, настроено к новенькому негативно. А когда было иначе? Каждый, кому не лень, пытается зацепиться словом за очередную драку. В их числе и Клещ, что слишком резко и категорически реагирует на любое появление Маруямы поблизости. Даже сейчас ушел в другой конец крыши, чтобы ненароком не скинуть его оттуда. Феликс обижается, когда Чан лезет к нему, а тот не может контролировать агрессию, когда видит урода, из-за которого Комара чуть не убили. Еще бы миг, и парень бы уже не смог покраситься в синий, лето бы не увидел, с Томоко не разучил новую связку движений. Теперь у него есть все шансы. Школе «Аиаигаса» тоже пришлось несладко. Лидер покинул их, а стаду в молочных гакуранах ничего не оставалось, кроме как собираться в кучи и устраивать междоусобицы. Мурасаки разгромила Аиаигасу в пух и прах. На очереди подонки из Хуэдомирана. Минхо пинает мяч Клещу, тот останавливает его и пасует обратно. — Эй, — Комар громко привлекает внимание Паразитов, разбредшихся по поверхностям угла шестиугольного здания. Они, как тля, сформировались в одну кучу и уживаются вместе на крыше. Почти общежитие для насекомых, — не хотите сегодня в «Чайнатауне» посидеть? — Есть повод? — Муха выгнул бровь. — А нам разве нужен повод? — парирует Феликс, качая головой. Волосы выкрашены в новый цвет: ярко-синий, отливающий космосом, на лбу сидит привычная спортивная повязка, — а вообще знакомство. — Погнали, лично я не против, — синхронно ответили Блоха и Минхо, не вдаваясь в подробности. По остальным и без того понятно, что никто из них не против. Кроме одного. — Я с этим Бараном никуда не пойду и за общий стол не сяду, — едко выплюнул Клещ, протестующе складывая руки на груди. Феликс закатывает глаза, а Маруяма тушуется и опускает взгляд на город, кажущийся таким крошечным с высоты нескольких этажей. Чан даже и не понял, что неосознанно короновал бывшего ученика из Аиаигасы, дав ему кличку — «Баран». Любое слово имеет последствие, каждое действие влияет на те или иные события. — Да куда ты денешься, — тихо бубнит Комар, от чего рядом сидящие Муха и Блоха посмеиваются. Юноша чешет чуть испачканный в синей краске лоб и щелкает телефоном-раскладушкой с брелоком, набирая сообщение Томоко. Тепло разливается в воздухе, свежесть мая мотивирует гулять до позднего вечера, птицы распевают звонкие баллады. Как же на улице хорошо, невзирая на то, что сейчас мальчишки находятся в школе. Йокогама — большая мясистая медуза, чей центр возвышается на четырехпалом «цветочке», а захолустья и частные домишки свисают ошметками на щупальцах. Йокогама — удивительный город экспериментов и амбиций, где каждый желающий может сделать плевок в вечность, раскрашивая тусклые стены обсуждаемым и осуждаемым искусством. Любое творчество выполнило главную цель, если смогло расшевелить сердца людей. К граффити благосклонны далеко не все, но если создать что-то такое, что не захочется закрашивать скучной однотонной краской, то это больше, чем общественное одобрение — это новый порыв моды на то, чтобы сделать еще лучше. Сынмин неторопливо листает страницы скетчбука «Авангарда-Вне-Дома», Муха сидит рядом, пересчитывая татуировки на руках. Потому что как-то комментировать свое творчество, что вдоль и поперек забито рыжим парнем с синими бровями, не хочется абсолютно. Хёнджин наконец-то обновил красный цвет волос, но клубничным в глазах Блохи быть не перестал. Бедра юношей едва соприкасаются, на бортике лежит пакет с мятными леденцами и бутылка содовой с двумя трубочками. — Поверить не могу, что ты реально хранил все мои рисунки, которые я выбрасывал… — Они прекрасны, — простецки объясняет Блоха, отвлекшись от грифельных линий на задумчивое лицо парня с очаровательной родинкой под глазом. Сынмин сглотнул, после засмотрелся на летящую галочку чайки рядом с ключицей Хвана. Сейчас почти никто не застегивает гакуран, потому что жарко. — Как мило слышать это от тебя, блохастый. Правда прекрасны? — спрашивает Хёнджин насмешливым тоном, — скажи это еще раз. — …чего не скажешь о тебе, идиот. — Какой ты противный. — Ты жить без меня не можешь, — самодовольно усмехнулся Ким, — просто напоминаю. — Всё-то ты знаешь, — Хёнджин схватил юношу за ладонь и переплел с ним пальцы, два из которых заклеены пластырями от долгого вышивания. Сынмин не стал сопротивляться и вредничать, позволяя Мухе делать всё, что ему угодно. Они только начинают привыкать друг к другу, путем стычек и препираний — это классика их дружбы в прошлом и начала отношений в настоящем, — кстати, как там сестра? — Она счастлива, — улыбается Блоха, опуская глаза обратно в страницы блокнота, — родители сначала выгнали её из дома, потом смирились. — Куда бы они делись? Всё сделано уже. — Она после аборта стала более осознанной, что ли. Недавно рассказывала, как три часа успокаивала подругу, которая встречалась с Цукамото. Этого ублюдка на днях посадили в колонию общего режима на двенадцать лет. Мать Феликса в ту ночь открыла бутылку вина и наконец-то уснула без лишних мыслей. Женщина смогла прийти в привычный образ жизни лишь тогда, когда судья стукнул лакированным молотком по тумбе и огласил наказание: «Виновен». — Заслужил, мудак. Хёнджин качает красной головой и губами мимолетно касается заживших костяшек Сынмина. Аккуратный поцелуй тлеет на коже, Блоха поворачивает голову в сторону, пряча вспыхнувшие щеки в неземном виде на весеннюю Йокогаму. Аромат сирени застревает в гландах, как и какие-либо слова в пользу сопротивления. Ощущать поцелуи Хёнджина на себе приятно. Всё позади. Раны от той драки давным-давно зажили, но как и все в этом мире — оставили воспоминания и рубцы. Судьба подарила Феликсу шрам и славу среди муравьев Шестеренки. Солнце облизнуло фасад гаечного здания, исписанного карикатурами, поэмами, ругательствами и «здесь были…». Крыша помнит всего лишь одну смерть, в то время как Мурасаки десятки по глупости утраченных жизней. Сакуры давно отцвели, но не забыли скромные поцелуи подростков Японии под их вишневыми шапками. Теперь место этих деревьев заняли бульвары с розовыми, белыми и фиолетовыми гроздьями сирени. Май проводит цветочную пору с гордостью, а Паразиты готовы встречать новое время года с распростертыми объятьями. Но если честно, каждый хоть немножко тоскует по розовым лепесткам на безлюдных линиях дорог и кислотным олимпийкам. Несмотря на это время вышагивает ровно, не прося никаких изменений. Ведь футуризм в парнях заложен почти генетически. Комар так же будет заваривать лапшу в кружках и ругаться на друзей за то, что те опять перекормили золотых рыбок. Сынмин не перестанет уплетать конфеты, как и Чонин ни за что не перестанет тереть журнальные странички с фотографиями женских парфюмов. Клоп по-прежнему в любой день недели будет пищать о том, что рок в десятки раз лучше американского рэпа и щелкать кнопки бумбокса, втихоря подпевая японской попсе. Муха и Таракан всегда будут искать себе на головы проблем, потому что без них слишком скучно учиться, а потом убегать от Клеща, что никогда не перестанет из них воспитывать порядочных и справедливых людей. Неизменного много: мечты Минхо о синем спорткаре, исключительный вкус на цвета у блохастого, астма Чанбина, ночевки друг у друга, эпатаж как смысл жизни и посиделки в китайской закусочной до позднего вечера, пока бумажные фонари горят красным. Изменились лишь детали: появление Слепня и противоречивого Барана в жизни Паразитов. Кто бы мог подумать, что Ясухиро Маруяма сможет развеселить расстроенный рояль, потому что ходил в музыкальную школу с шести лет? Он не только инструмент починил, так еще и одарил своими наклейками. Искусство притягивается к себе подобным. Джисон начал брать с собой очки для зрения из дома и спокойно читать книги или мангу, сидя в углу музыкального класса. Он не боится, что его могут ударить со спины и таким образом повредить глаза. Чонин даже сделал ему цепочку из бисера, чтобы очки всегда были под рукой, точнее висели на шее. Также стоит отметить, что к удивлению многих Хан стал воевать с Клопом за музыку на магнитофоне. — Да я тебе говорю, рэп — хуйня. — Уважай чужие вкусы, — хмыкает Джисон, агрессивно щелкая по кнопкам, — тебе-то явно не привыкать слушать хуйню. Муха, уставший слушать переругивания детского сада, отошел в сторону и закурил сигарету. Юноша выпустил сладковатый дым почти из легких, следя за тем, чтобы к нему не подошел Чанбин. В итоге, после ворчаний Чана, которому все настроение портит лишь кудрявый пидор, играющий с Феликсом в морской бой, Хан и Со поставили что-то нейтральное: японскую песню со сладким женским голосом. Временное музыкальное перемирие. ああ　みずいろの雨 私の肩を抱いてつつんで降り続くの. Минхо отвлекся от мяча и посмотрел на Джисона, что в удовольствии прикрыл глаза. Ресницы мягко подрагивают, подбородок тянется к теплому свету. Из-за его особенной аллергии на стиральный порошок и любовь у Таракана покалывает сердце. Приятное чувство. Хан вдруг открыл глаза и встретился с колдовскими. Он улыбнулся краешком губ и очаровательно подмигнул. На руке зудит шрам, браслетики с кривой гравировкой невольно притягиваются друг к другу, подобно магнитам. Красный и синий — северные и южные полюса. Связь двух мальчишек нерушима. Ветер ласково подул в спину, над головами проплыл большой самолет. Хан Джисон лениво перевел расслабленный взгляд на цветные стены с чужими воспоминаниями и в моменте подумал о том, что находится сейчас в правильном месте. Потому что ему легко, он чувствует себя как дома. Мы боимся разбирать текст на цитаты, боясь понять книгу до конца. Джеро и Акира бы сказали: «читайте ее как хотите, всё равно умрем», и ведь не солгали. Важно понимать её так, как думают беглые мысли, и не сравнивать с тем, как правильно. Не бойтесь читать текст задом-наперед, вырывать листы и вклеивать новые вкладыши с пометками. Из этой жизни еще никто живым не уходил, и вы не станете исключением. Рисуйте чушь и совершенствуйтесь, идите на безумные вещи, покоряя горы. Признавайтесь в чувствах на голых стенах и тесных заголовках газет. Не бойтесь меняться и выбирать ту сторону, к которой тянет больше всего. И пусть дорог будет сотни, необязательно выбирать лишь одну. Не бойтесь бороться за правду, испытывать эмоции за «неправильные» чувства и бриться налысо от скуки. Свою книгу пишите только вы, и только вам решать, какой в ней будет сюжет. В книгах Мурасаки еще много пустых страниц. А впереди целое лето, осень, зима… Каждый Паразит клялся братству в том, что будет честен перед самим собой и не станет стесняться выставлять душу напоказ. Новое поколение детей подарило школе свои сердца и оживило её стены, двери, кабинеты. Ученики выстроили пассажи из того, что не жалко отдавать, подарили геометрические портреты и прозы на стульях, а также оставили страшные рожи в кабинках туалетов и прожженные точки от сигарет, будто бы незавершенное слово азбукой Морзе. Подобные детали стали привычной средой для юности. — Пацаны, — крикнул запыхавшийся Чонин, что прибежал на крышу сломя голову, — вы прикиньте! — возмущенно начал он, — меня снова заставили Монголию сажать! — Магнолия, — поправил Клещ. Учебный год в Мурасаки только начался.