культура братства

              Веди бои на равных.                     

❀ユース❀

                     Наземное метро прорезает лиственный лес, из-за чего внутри вагона становится темно. В конце восьмидесятых Накамура Рико вовсю обосновался в Токио, забыв о своем прошлом в Йокогаме. Впереди стояла лишь цель и преграды, через которые он должны переступить, чтобы добиться желаемых высот. Школа и друзья навсегда остались далеко позади, Рико отомстит каждому, кто когда-то встал у него на пути, ведь сейчас он может себе это позволить, не боясь последствий. Руки вымазаны кровью, властью и признанием людей свыше. Они доверяют Накамуре безоговорочно, зная, что тот пойдет по головам, если ему отдать четкий приказ. Молодой мужчина встречается взглядами с девушкой, что сидит на месте напротив со скрещенными ногами. Юбка немного выше колена, блузка застегнута на все пуговицы, кроме одной, на ступнях туфли с толстым низким каблуком. Он самый удобный для повседневной ходьбы. Незнакомка выглядит как учительница начальных классов или сотрудница в солидном офисе. С виду приличная девушка. На таких, как правило, женятся и показывают их родителям. Им же потом изменяют с роковыми женщинами, часто называемыми «легкодоступными и вульгарными» — Вижу, вы боитесь сталкиваться со мной глазами, — неторопливо подметил Рико, попытавшись завязать диалог. Незнакомка поначалу рассчитывала отмолчаться, но в итоге ответила под шум перекатывающегося поезда, что продолжает ехать по лесной темени: — Не люблю чувствовать, как меня поедают голодным взглядом. Это всегда заметно. Молодой бандит незамысловато усмехнулся. — Простите, не хотел вас оскорбить. Вы очень красивая. Как вас зовут? — Ли Боми. — Иностранка? — Если судить по истории, то Корея не такая уж чужая для Японии страна. Рико обворожительно рассмеялся, и в этот момент вагон метро вышел из-за густоты деревьев. Мужчина смог рассмотреть женскую красоту при дневном свете: маленькие губы, большие глаза и чуть завившиеся на висках волосы. Солнце вновь просочилось через стекло и легло на темную голову, подсвечивая её рыжеватым оттенком. После той встречи столь спонтанно и непредсказуемо началась история любви, в которой сломались оба, но только один вышел из нее живым. Накамура выпросил домашний номер и вскоре начал ухаживать за девушкой. Водил её по ресторанам и бутикам с импортной одеждой, знакомил с коллегами и хорошими приятелями. Их отношения развивались быстро и легко, Боми многое рассказывала о себе, при этом она никогда не говорила напрямую о том, что чувствует, чем живет, где работает и что имеет в настоящем. Таинственность подкупала Накамуру, что с каждым днем лишь сильнее влюблялся в немногословную, но остроумную кореянку. Боми хотелось разгадать, собрать по кусочкам каждый незначительный ее секрет, которым она невзначай поделилась при очередной прогулке. Для мафиози не составило бы труда узнать о ней все за один звонок, однако мужчина позволял Ли вести игру самостоятельно. Он наслаждался её манерой утаивать, потому что предполагал, что та так поступает ради того, чтобы не сбить интерес ухажера. Рико никогда не говорил Боми о том, чем он занимается. В свою очередь, она никогда не спрашивала, но и о своей деятельности умалчивала. Обоих это устраивало до тех пор, пока не наступил званный вечер в кругу важных людей. Один из бизнесменов узнал в Боми проститутку, которая зарабатывает тем, что спит с богатыми мужчинами за деньги. И сколько бы девушка не пыталась объяснить, что лишь сопровождает их на встречах в качестве красивой молчаливой куклы, ей не удалось донести истину до ушей Накамуры. — Ты не говорила о том, что ты проститутка. Они сидели в тот вечер не причале и курили. Рико тяжело дышал после импульсивных речей и активной жестикуляции, Боми же вытирала проступающие слезы и размазывала черноту косметики по щекам. — Ты тоже не говорил, что бандит. Девушка выдохнула марево в прохладный воздух и вновь прижала сигарету к потрескавшимся губам. Она больше не пыталась объясниться, не видела в этом никакого смысла. Зачем что-то доказывать тому, кто уже всё для себя решил? Рико видел в ней не живого человека, а удобный для общества вариант к созданию семьи. Одобряемый важными людьми и родителями. У Боми не было и шансы поменять его позицию. — Ты же понимаешь, что мы не можем быть вместе, — сказал он тогда с раздражением. — С убийцами счастья не построишь, — огрызнулась Боми в ответ. Кореянку раздражает, что Рико делает виноватой исключительно её, не желая слушать правду. Сам ведь недалеко ушел, потому что нагло врал прямо в лицо, — если между нами всё кончено, то отпусти меня, — устало вздохнула девушка, поправив бретельку платья, — ты мне уже второй месяц не даешь спокойно жить. Назвал грязной шлюхой, но отгоняешь всех, кто проявляет ко мне внимание. Я ни разу не спала с мужчинами за деньги, и ты это знаешь, но остаешься на стороне тех, кто с барского плеча делится с тобой крупицей власти. Тебе попросту выгодно им прислуживать. Ты жалок, Рико. И правда в том, что ты любишь меня. Последние слова девушка с горечью выплюнула в лицо мужчины вместе с сигаретным смогом. Проблема была в том, что и она успела полюбить Рико, привязалась к нему. Однако чувства тесно граничили с пробивающей насквозь ненавистью. Ли не понимала, что испытывает по отношению к тому, кто собственноручно поднял её уровень жизни, а затем втоптал его в грязь из-за одной сплетни состоятельного мужчины. Никто не осуждает бизнесмена, пользующегося услугами по продаже женского тела, или саму систему, которая позволяет это, но зато все без исключения обвинят женщину, что пытается выжить. Мужчины поощряют проституцию, но осуждают девушек, принимающих участие в торговле собой. Всем нравится поддерживать этот аморальный бизнес на стороне, парадоксально ни один мужчина не свяжется с женщиной, которая занимается проституцией или сопровождением богатых мужчин на вечерах, ведь она испортит репутацию. Проще говоря, добавит к влиятельному человеку грязи и лишних слухов. Это позволяет врагам подступиться к слабостям и ткнуть носом в болезненное для мужского эго место. — Ты берешь на себя слишком много для той, кого берут по часовой оплате. — Так не приближайся ко мне больше, — Боми поднялась с места и сквозь сжатые зубы выдавила из себя, — замараешься. Ей особенно было тяжело говорить настолько честно и прямо, потому что в тот момент девушка была беременна от Накамуры и раздумывала над тем, хочет ли она сделать аборт или подарить миру новую жизнь. В конце концов, общение Рико и Боми сошло на нет, будто бы и вовсе ничего между ними не было. Вот только полностью отпустить друг друга не вышло, мужчина на какое-то время поставил людей следить за тем, как и живет девушка и кого она приводит в дом. Новости ему доносили весьма однотипные: Боми редко появляется дома, только оставаясь на ночь, и никого не водит. Далее попытки слежки прервались. Каждый двигался по своему пути. У головорезов не было задания выяснять подробности жизни кореянки, а потому они не догадывались, что Ли очень много работала, чтобы прокормить будущего ребенка, которого всё-таки решила оставить. Рико узнал о появившемся на свет сыне, когда тому стукнуло три года. К тому времени женщина окрепла и встала на ноги. Денег было не много, но они с ребенком не голодали. Боми назвала мальчика корейским именем «Минхо», поскольку планировала поднакопить денег и вернуться обратно в Южную Корею. В Японии счастья она не нашла, за исключением сына, которого полюбила всем сердцем. К несчастью, Накамура Рико узнал о ребенке раньше, чем та смогла уехать из страны. Сомнений в том, что Минхо не его сын, не было, ведь судя по результатам слежки и возрасту мальчика, Рико был последним, с кем Боми вступала в интимную связь. Изначально мужчине не нужен был пацан и лишняя ответственность, но он подумал, что это отличная возможность привязать женщину к себе. Она не столько ему нужна, сколько чувство возобновленной от него зависимости. Накамура обманным способом выкрал у Боми сына и не отдавал его даже после слезных просьб и угроз. Сколько бы молодая мать не подавала заявлений в полицию, ничего не помогало. Токсичная любовь Рико к Ли не отпускала, а знание того, что у нее родился именно сын, а не девочка, добавляло авторитетности в глазах окружения. Накамура Рико собственными руками разрушил жизнь той, кого любил. Он не хотел воспитывать сына, но желал внимания Ли Боми, что позволила себе отказаться от Накамуры. Предала его, обманула. Из-за него женщина пошла в проституцию, чтобы хоть как-то за быстрый срок накопить денег на независимых адвокатов и вернуть дитя. Однажды Рико осознал, что воспитывать ребенка непосильно тяжело, даже с няней, которая берет на себя все основные заботы. Спустя полтора года бандит всё-таки решил вернуть четырехлетнего Минхо обратно матери, но было уже поздно. — Мужчина, вы к кому? — дверь открыла пожилая женщина. — Здесь живет Ли Боми, — ответил Накамура. У него в машине в детском кресле сидит мальчик. — А кем вы ей приходитесь? Она умерла три месяца назад. Внезапно ком застыл в горле. На секунду морщинистое лицо главы клана вытянулось в удивлении, а сердце неприятно кольнуло. — Я ее близкий друг, — просипел он, внешне оставаясь непоколебимым. — Такой же близкий, как и все остальные мужики, которые к ней ходили? — едко обронила новая жительница, — вы бы хоть для начала узнали, что за проходной двор здесь был, потом уже передумали бы «дружить». Ладно, что это я так плохо отзываюсь о покойнице? — саму себя пристыдила женщина, — простите, накопилось просто. — От чего она умерла? — Да черт его знает. То ли от сифилиса, то ли от того, что бухала постоянно. Вроде воспалилось что-то, так и слегла с концами. Жизнь у людей короткая, это правда. Рико не запомнил, как закрыл дверь и вернулся в автомобиль. Он взглянул на спящего сына, что во сне щурился от падения солнечных лучшей, не понимая, что ему делать дальше. У Минхо от матери осталось только имя. Даже младенческие воспоминания не сохранились.                     

❀ユース❀

                     Алые лучи солнца ложатся на андеграундную Йокогаму, что ослепнена поздним летом. Август — приятное время года для того, чтобы начать менять жизнь с чистого листа, есть спелый арбуз, рассуждая над тем, что дыня все же вкуснее, или искать новое увлечение. Лето — чудесная пора для того, чтобы строить замок памяти. Каждый кирпичик воспоминаний кладется друг на друга, выстраиваясь в огромную Пизанскую башню, которой не суждено свалиться наземь. Сколько бы не происходило приключений, крепость выдержит каждый яркий радостный момент. Потому что лето это не про расставания, а про хобби, на которые не было времени осенью или зимой. Обычно девушки надевают лёгкие платьица и наносят на кожу приторный парфюм, ведь считается, что он предназначен для жаркой погоды и настроения распивать алкогольный мохито. Джисон бы, наверное, сейчас не отказался от стакана прохладительной газировки или виноградного сока, но он вынужден стоять за стойкой кассы и считать упаковки полароидных карточек, что вновь стали популярны среди молодежи. Они довольно дорогие, но зато фотографии моментально вылезают в распечатанном виде. Что это, если не магия реального мира? Напольный вентилятор то и дело мотает головой, выдыхая освежающий воздух на вспотевшую кожу Хана и заканчивающихся посетителей. Сбоку у стеклянной витрины стоит девочка, прислонившаяся лицом к мультяшным камерам. Мама сказала дочери ждать ее на одном месте, пока та не придет, а Минхо искренне старается не коситься на девочку осуждающим взглядом, хотя бы из банального принципа не обижать детей. Он минут десять назад протер витрину от всех отпечатков и детских носов, и все было зря. — Тебе там много ещё? — вдруг спрашивает Таракан, отвлекшись от рассматривания ребенка. Он подкрался к Джисону со спины. Горячее дыхание опаляет короткие волоски на затылке, вынуждая их неспешно шевелиться подальше от источника тепла и мурашек. Сердце гудит, подобно дряхлому радиатору в автомобиле, по телу ползет некое предвкушение от трепета, которым Минхо окутал Джисона. Стыдно признаваться, но Слепню нравится, когда Ли проявляет к нему внимание и заинтересованность, хоть и кочевряжется у всех на виду. Объяснить Хан может так: его чувства не напоказ. Это нечто большее, чем цикличная мода и опомнившаяся симпатия к фотоаппаратам с птичкой. Тем не менее Хан вздрагивает от испуга и чуть ли не роняет упаковки полароидных карточек на пол в стиле «домино». Минхо неловко чешет голову и комкает улыбку, словно она — исписанный лист бумаги. Второй работник фотоателье оборачивается на юношу с напускным недовольством и тихо цокает. — Ты совсем, что ли, подкрадываться так? — укоризненно взглянув, Джисон зашипел и отодвинулся от чужого согревающего тела. Ему удалось вовремя вспомнить про девочку, что глазеет на витрину и забавных дядек с разноцветными волосами. Как раз в тот момент, когда за ней пришла ее мама, — всего доброго, до свидания, — внезапно опомнился Слепень, обронив заученную фразу, — ждём вас снова! — парень подождал, пока семья выйдет из фотоателье, затем снова обернулся к Таракану. Бровь приподнялась непроизвольно. — Что? — простецки спросил Минхо и пожал плечами, — я не хотел тебя пугать, — буднично пояснил он, ухватившись пятерней пальцев за половинчатую голову, — сейчас уж точно не до этого, закрываться пора да домой топать. Я чёт так креветок копчёных хочу, до ужаса просто. — Когда домой идти будем, я тебя в реку скину, — вздохнул Джисон и поднял коробку с карточками, чтобы отнести ее в подсобное помещение, которое забито товаром и каким-то мусором. Мурашки разбежались по коже в тот момент, когда Ли ласково прикоснулся ладонью к талии Слепня, спрятанной под объемной черной футболкой униформы. Хан сжимает руку чуть сильнее прежнего. Так, что хрупкая кожа на костяшках предупреждающе скрипит, грозясь разойтись по швам. Минхо только недавно смазывал жирным кремом покрасневшие костяшки с уродливыми рубцами и что-то весело напевал себе под нос. Станет совсем неловко, если придется еще смотреть и на то, как юноша заботливо дует на возобновившиеся раны и клеит причудливый пластырь. У Джисона сразу же дает о себе знать приступы особенной любовной аллергии на проявление чувств. — Тогда отец скажет, что ты недоглядел за мной, — почти промурчал Таракан и тут же убрал руку с талии, хитро стрельнув в юношу глазами. Минхо наклонился и схватил с клетчатого пола вторую коробку, а затем последовал за Джисоном в подсобку. — «Невелика потеря» он скажет, — бубнит Хан, но тут же смягчается. Хоть адреналиновый эффект спал, сердце не прекращает скакать по грудной клетке, — у тебя работы больше нет? — ворчливо тянет он. — Есть. — Тогда чего стоим? — выгибает бровь парень, — чем быстрее закончим с уборкой, тем побыстрее свалим красить мне волосы. Мне ещё маме нужно отзвониться, она же беспокоится. — Говоришь почти как дядя Хиро, — кривится Ли, — а работаем у него чуть больше недели, ужас. Через месяц вообще диктатором станешь. — Не придуривайся. — Вот-вот, я именно об этом и говорю. Джисон несильно бьет Минхо в бок, отчего тот ойкает и тут же начинает ухмыляться пуще прежнего. Так уж вышло, что в последнее время учеба уходит на второй план. Вечерами подростки пропадают на подработке в маленьком фотоателье, что мирно стоит на окраине портового города с разношерстными граффити. Просить деньги у родителей больше не модно, сейчас на первых строчках крутости стоит самостоятельность и собственно заработанные карманные деньги. Минхо и Джисон редко следуют моде, впрочем, как и все Паразиты. Уникальность их мышления состоит в том, что они ищут неповторимое. То, что позволило бы им выделяться на фоне остальных. Неваляшка и Таракан работают не потому, что это престижно, юноши трудятся, ведь так они чувствуют себя живыми и полезными для общества. Это маленькое извинение за то, что они плевать хотели на его мнение и взгляды. Никогда не поздно попросить прощение за отвешенную пощечину общественному вкусу. Йокогама растянулась по территории страны продуктовыми лавками, бутиками и рынками с морскими тварями. А за Ханом потянулся один до невозможности влюбленный придурок со старой, застиранной одеждой и чутким обаянием. У двух юношей, чей мозг переплавился из-за чувств друг к другу, появилась потрясающая возможность побольше бывать вместе и заработать сбережений на проделки подросткового максимализма. Паразиты хоть и учатся в одной и той же школе, но часто пропадают на мелких стрелках с другими учебными заведениями за исключением блохастого и Глиста. Чонина много куда не пускают старшие, заставляя учиться, а Сынмину самому лень разбрасываться на мелкие стычки. К тому же они пообещали Томоко, что больше многочисленных побоищ с их участием не будет. Паразиты держат слово. После нашумевшей во всем городе бойни между воинственной Мурасаки и противоборствующей ей Аиаигасы, каждый хочет поставить под сомнение обретенный авторитет гаечной школы, внушившей страх многим бандам. Замахнуться на драку свыше ста человек означает прыгнуть выше собственной головы. Муравьям Шестеренки это удалось дважды. Их стали бояться, ими стали восхищаться. В последнее время на коридорных пассажах с разрисованными стенами стало мелькать много новых лиц, которым еще предстоит выбить себе уважение. У задир появилось гурьба возможных объектов для издевок, а у новичков — шансов показать себя. То, чего они стоят и чего заслуживают. Как бы то ни было, суверенитет Мурасаки неприкосновенен. Школа живет сама по себе и не прогибается под напором самоуверенных. Ее честь и высокоподнятая голова опекается теми, кто чтит законы и священный устав братства. Ты сможешь стать гайкой механизма только в том случае, если во фразе на стене «не предай ближнего своего» видишь не молитву, а стиль жизни. Надписи и карикатуры накладываются друг на друга новыми слоями, цитаты выцарапаны на громких, громогласных стенах, подоконниках, дверях и полу. Жизнь продолжается, несмотря на все трудности. Крылатая фраза «La vida continúa», написанная Комаром на двери противного директора, тому в подтверждение. Томоко на испанском ерунды не скажет. — Ох, Неваляшка, — протянул Минхо и плюхнулся на табуретку, — че-то я устал, дождя бы сейчас. — У меня нет с собой зонта или капюшона, а у тебя? — И у меня, — пожал плечами парень, — но так ведь романтичнее. — Ячмень лечить невесело. — Ой, как душно на улице, — ненавязчиво вздохнул Ли, закатив глаза, — точно дождь нужен. — Да иди ты, — фыркнул Джисон, — щас из крана как окачу водой… — Ой-ой-ой, — передразнил Таракан и мягко рассмеялся. На него даже злиться всерьез не получается, хотя Слепень заметил, что в последнее время Минхо много дурачится. Прямо как тогда, когда Хан постоянно оставался гостить у юноши дома. В настоящее время мало что поменялось, Джисон все так же остается у него, просто сейчас больше раскрепощенности. Уже из каждого утюга трубят о том, что двое Паразитов встречаются. К счастью, об этой тайне знают только знакомые и самые надежные люди, которые не сдадут и не навлекут лишних забот. В Японии общество порицает однополые пары, оно в целом консервативно относится ко всему новому: моде молодежи, авангарду, желанию жить в свое удовольствие… Как бы Минхо не любил находить себе на голову проблем, он ни за что не станет натравлять их на Неваляшку, что своего мнения не поменял — он по-прежнему пытается договориться с недругами на общем человеческом языке: без оскорблений и тумаков. А там уж раз на раз не приходится. — Минхо! — вдруг зовет его начальник из соседнего помещения. — Че? — Вытри здесь пол, пожалуйста! А то я слышу, как вы там болтаете, — торопливо шелестит дяденька с едва заметной щетиной на подбородке. Его одежда слегка испачкана в черной краске для принтера, рукава рубашки закатаны в три четверти, — что за грязь вы тут развели? Ну и пусть никого из Паразитов там не было в тот момент. Дяденька Хиро порой не замечает, что это именно он разводит беспорядок, а парни за ним прибирают. — Эх, опять батрачить, — устало вздыхает Минхо, хватаясь за длинную ручку швабры с пушистой тряпкой. — Так тебе и надо, — сыто улыбается Слепень. Где-то недели две назад юноши устроились на работу в фотоателье одного мужчины, что с самого детства возится с фотографиями людей и всевозможными распечатками. Данное ремесло изначально привлекло именно Хана, что после неудачного опыта кассиром решил завязать со всем, что связано с магазинами и устроиться в более радикальное место — здесь даже чупачупсов нет. Приходится время от времени перед сменой заходить в ближайший ларек. Изначально Джисон предполагал, что они на рабочей почве будут много грызться, но на удивление все проходит гладко. Минхо присматривает за Ханом, вернее за тем, чтобы тот не влезал в неприятности, а тот просто наслаждается компанией парня с чарующими глазами и космическими волосами. — Джисон! — следом зовёт начальник. — Чего? — Ты тоже столбом не стой, оттащи в подсобку новые объективы. — Секунду, иду. Шахматный пол усыпан чернильными кляксами, на полках пылятся раритетные фотоаппараты и цветочные горшки. На стенах косо-криво висят семейные фотографии хозяина фотоателье, а на стойке с кассами стоит знакомый манэки-нэко, которого Джисону отдали после разгрома продуктовой палатки. Юноша подумал, что со знакомыми лицами легче будет работаться на новом месте. Керамическая фигурка приветливо машет лапкой и чуть щелкает механизмом. Ядовитый красный цвет выбивается из щелей под служебными дверьми, за которыми начинается настоящая магия света. За толстыми стенами профессионалы выявляют картинку на пленке, вытаскивая ее из воды и вешая на цветастую прищепку. Смена уже близится к концу, и совсем скоро можно будет идти домой отдыхать, однако для начала нужно покончить с уборкой и установлением порядка. Первым делом протереть полы и убрать мусор с рабочей зоны, затем натереть объективы и проверить количество краски в принтере. Джисону нравится это место больше, чем прошлый ларек, правда, начальник нескончаемо бухтит, словно стоящая на огне кастрюлька воды. Маленькое фотоателье на окраине Йокогамы пропитано чьими-то воспоминаниями. В стенах салона живут вспышки камер и события, по поводу которых собираются семьи целым составом. Кто-то просит сделать портретное клеймо на загранпаспорт, а кто-то записывается на фотосессию по какой-либо тематике. Обычно её синоним — «искусство». Это круговорот эмоций по счастливому случаю, хотя грусть может мелькать на моментах, когда предстоит фотографироваться на различные документы. Двое из Паразитов лениво убираются в фотоателье, оттирая кляксы от краски для печати и грязные отпечатки ног с шахматного пола. Минхо протирает столы в комнате с красным светом — своеобразный последний штрих, а Джисон неторопливо елозит тряпкой по черно-белым квадратикам так, как ходят пешки. — Устал? — в зоне видимости Слепня вновь появляется застиранный придурок с излюбленной улыбкой и слегка нахальным взглядом, обращённым прямо на Джисона. — Меня бабуля со внучкой вымотала. Всё какую-то ересь спрашивала. — Она ко мне потом тоже приставала. — Да я видел, — не сдерживая громкости, с ехидством хихикает юноша и опирается на стойку с кассовым аппаратом. Солнце больше не ослепляет глаза сквозь очки-сердечки, оно создает эффект старины и пожелтевших страниц на книгах, разукрашивая траву ветхими красками августа. В садах благоухают розы и расписные астры, а на макушках деревьев слегка виднеется рождение осени. Йокогаме желтые листья не к лицу, как и зима. Больше всего подходит весна или лето. Но что поделать, если всему свойственно заканчиваться? Август тянется медленно, но насыщенно. Он существует по законам физики и временам года, а Паразиты живут сами по себе, не реагируя на то, как надо правильно проводить оставшееся время. Совсем скоро начнется череда ежегодных экзаменов и проблемы, о которых пока никто думать не хочет. Это заядлые, вопросы, уходящие в вечность: «кем мне быть в будущем?» Чаще всего на них нет ответа, Джисон тоже не знает, однако подобные мысли все чаще посещают его голову, как бы юноша не хотел об этом не думать в свои шестнадцать. Об этом размышляет абсолютно каждый подросток, что желает стать лучшей версией своих родителей, у которых не получилось добиться высот. Так считает каждый родитель, так правильно для ребенка — главное, дать ему самое лучшее. Каким способом — не столь важно. Минхо заботливо придерживает дверь, помогая парню вылить ведро грязной воды под дерево. Колокольчики бренчат, лето захлёбывается прощальным реквиемом. Совсем скоро у Джисона и у всех осенних Паразитов день рождения. Хёнджин заранее откладывает сбережения, чтобы порадовать младших. — Заскочим по пути за кофе? — поворачивает голову Минхо, — наверняка у меня дома только коньяк и сигары отца. — О, тогда еще сладкого купим. Что-то так зефира захотелось. — Да ты сам как зефир! — смеется Минхо, глядя на его неудачно обновленный, тем не менее безумно красивый цвет волос. — Да ну хватит, — завывает Хан, — сколько раз ты ещё пошутишь про мои волосы, прежде чем перекрасить меня? Довольно долгое время Слепень ходил с насыщенно желтой головой — что-то между одуванчиком и желтком. А до этого существовал с лошадиной челкой зубрилы и классическим темным цветом. Когда в компании есть человек, который хочет связать жизнь с парикмахерской деятельностью и человек с идеальной базой для окрашивания в экстраординарные цвета, то, вероятнее всего, рано или поздно случится цветастый взрыв. Примерно так и получилось, когда Чонин предложил покрасить Джисона на одной из ночевок у Комара дома. Из цветов у Феликса были только остатки кислотно-голубой, жутко вонючей краски, что легли на цыплячью голову непонятным зеленым оттенком. — Мне нравится этот цвет на тебе, ты теперь как мятное мороженое или васаби с молоком. — Какая гадость. — Будь здесь Чанбин, он бы сказал что-то про твое пристрастие к салату с медузами. Чонин недавно писал, что мог бы исправить «недоразумение» на твоей голове, он недавно купил много вкусных цветов. Хотя мне и этот очень нравится, тебе идет. — Выгляжу нелепо. — Не на фоне нас точно. Ты Сынмина видел? Вот он настоящий фрик в глазах бумеров, но ему хорошо выглядеть… причудливо? Да, именно так. Хорошее слово. Чанбин вообще в розовый хочет и ничего. Цвет ядерной жвачки. Так что если тебе самому не нравится цвет, то тогда ладно. Однако если ты боишься, что прохожие будут тыкать в тебя пальцами, то ты явно связался не с теми. Мы те еще чудаки. — Мне скорее непривычно, чем некрасиво. Как тебе раньше было непривычно видеть себя черно-фиолетовым. А сейчас ты, кажется, привык. — Мне стало нравиться, — согласно кивнул Таракан, — и правда привык. Теперь мне ничего больше нестрашно. Ну… — вдруг усмехнулся школьник, — только лысина. — Мне больше нравится этот цвет, чем не нравится. Но так странно, он ведь такой… мятный? Непривычно видеть себя с цветными волосами. В прошлой школе учителя бы меня налысо подстригли, а здесь всем все равно на внешний вид. В Мурасаки отвоевали право на самовыражение. — Но это и не плохо? Судить надо не по обложке, а по начинке. Так Чан говорит всегда, помнишь? Пидор это не про внешность, а про состояние души. То, что у тебя мятные волосы еще не говорит о том, что ты хулиган или бандит. Как и твой темный цвет не говорил о тебе, как о глупом или умном человеке. — Но я хулиган, разве нет? — Ты заложник ситуации. — Но хулиган? — не унимается Джисон, в глазах зажглись азартные искры. Минхо по-доброму закатывает глаза. — Просто плохой мальчик, — со вздохом ответил он, покачав головой, — а главное, что только мой плохой и вредный мальчик. И ни чей больше. Слепень обыденно смущается. Игра по старым правилам. — Вы долго там трепаться будете? А работать кто будет и смену закрывать? Джисон вздыхает и для вида начинает елозить тряпкой по полкам. — Он тоже плохой и вредный мальчик. Но не наш. Этот тип с обычными черными волосами. Минхо прыскает. Каждому хочется иметь свои карманные деньги и не отчитываться, на что сын или дочь хотят их потратить. Последствия кризиса определили то, какие нравоучения будут талдычить отцы и матери, которым не посчастливилось прожить молодость в бедности. Бабушки и дедушки установили правила «помощи семье», а потому родители с ранних лет вкалывали на огородах, мыли посуду в столовых за ничтожную зарплату и развозили газеты на расшатанных велосипедах. Многие родители подростков, стоящих на перепутье, ругают тех за то, что дети выбирают тропу подработок, а не бесконечных тетрадок и зубрежки. А дома кто помогать будет? В конечном счете, это игра, обреченная на провал с самого начала. Родители никогда не будут довольны своими детьми, потому что в глубине души их внутренние дети завидуют. Не каждый взрослый может принять родившуюся тенденцию поиска себя и саморазвития, а следом за ними вычурный цвет волос и дырки на лице: нос, губы, брови. Благо, ни у семьи Джисона, ни у отца Минхо финансовых трудностей не возникает, как и мыслей вдолбить в голову сыновьям «правильный» ключ к будущему. Юристы, экономисты, бухгалтеры и бизнесмены — конечно, хорошо, но только тогда, когда ребенок выбирает эту дорогу самостоятельно и по собственному желанию. Многие родители пытаются отдать свое ненаглядное дитя куда угодно, лишь бы он не связал жизнь с якудза и бандитизмом. Проблема появляется тогда, когда становится понятно, что сын или дочь по уши погрязли в крепких узах с мафией. — Пойдем домой, Неваляшка, — ласково шепчет Минхо, приобнимая парня за плечо. Смена подошла к своему логическому завершению, что оставило приятное послевкусие от терпкости вечера. Летучие мыши пробираются по улице через темные и тесные закоулки, нити гирлянд разбросаны по аллее деревьев с отцветающей листвой. Она уже не такая яркая, как была в воспевающем мае. Светодиодные огоньки мягко отпечатываются в двух влюбленных взглядах, что мечтательно следуют вглубь неформальной Йокогамы, мирно следящей за вечерней жизнью в Японии. Попадающиеся граффити «Авангарда-Вне-Дома» невольно заставляют вспоминать экстравагантного художника, забитого собственными эскизами. Авангард — это оппозиция в искусстве, к правилам которой начинают постепенно привыкать люди старшего поколения. Как и к тому, что молодежь хочет жить счастливо. Хёнджин не стоит на месте, как и его взгляды, идеалы, мысли влюбленного дурака и вдохновение. Он развивается и каждый раз придумывает что-то новое, заполняя пустоты Йокогамы мазками баллончика. Мимо проходят подростки в олимпийках ярких цветов и курят тонкие сигареты, обсуждая кровавый фильм. Джисон приятно втягивает носом вечернюю свежесть города и вдруг ни с того ни с сего подрезает Минхо, заставляя того взглянуть на парня и улыбнуться. — Ты че это? — А вот просто захотелось. Порой каждый хочет дурачиться. Огоньки направляют мальчишек домой, пока луна пронырливо глядит им в затылок.                     

❀ユース❀

                     Беззаботность летнего вечера кружится по первому этажу холостяцкого дома, в котором довольно давно не было хозяйственной женской руки, что захочет поставить цветочный горшок на лестничную ступеньку, повесить картину напротив кухонного магнитофона с радио или поставить фигурку из гипса на уличный парапет. Минхо привык к тому, что уют в доме он расставляет самостоятельно, обращаясь только к своему вкусу. Отец обычно не обращает внимания на какие-либо изменения в интерьере, но иногда может улыбнуться, если замечает что-то из рук вон выходящее: холст с Сантой Муэрте на всю стену или, например, бамбуковую рощу на случайно прожженных подоконниках. Накамура Рико любит одинокими ночами курить у окна и сбрасывать пепел на улицу вниз. Правда, из-за ветра он часто сыпется на быстро воспламеняющиеся вещи по типу занавесок. В доме пахнет застоявшимся ужином и шаловливой романтикой подростков, что боятся быть застуканными одноклассниками. И эта атмосфера исходит совсем не от Минхо и Джисона. Ли нащупывает выключатель и щелкает им, желтоватый свет тут же обнажает громоздкие мрачные силуэты, оказавшиеся всего лишь верхней одеждой. Гусеница обуви стоит вдоль стены, на одном из крючком висит длинный женский кардиган, пахнущий фруктовыми духами. Подобные обычно слышатся в журналах Чонина с парфюмом дорогих брендов. Джисон робко маячит следом за Минхо, закрывая входную дверь. Петли потявкали и успокоились, на мгновенье зазвенела подозрительная тишина, которая спустя секунду нарушалась разговорами. С кухни отдаленно раздаются оживленные голоса. — Да в жизни не поверю, что ты ни разу не ел сладкую вату, — весело хохочет женщина. Голос растворяется в ненавязчивой музыке хриплого радио. В воздухе витает никуда не торопящаяся встреча. — Я с детства видел, как предателей клана кормили стекловатой, поэтому желания попробовать сладкую никогда не появлялось, — как ни в чем не бывало сказал отец Минхо, чем застопорил женский смех, — прости, — поспешил он сказать, — твои уши не должны были слушать подобную грязь. Минхо хлопнул себя по лицу ладонью под удивленный смешок Джисона. — Ничего страшного, — ответила женщина. — Ну твой отец дает, — прокомментировал Джисон, почесав лоб. Над бровью у него вскочил прыщ, и парень скривился, когда ненароком дотронулся до него. — Хуевый из него Казанова, — сжав пальцы на переносице, вздохнул Таракан. — Наоборот же хорошо, ты посмотри, какой он счастливый с тетей Кику. — Только хвостиком не виляет, — тихо бубнит Минхо, чтобы отец случайно не услышал. После случая с ножевым ранением Комара и разбирательствами с тем малолетним мудаком мать Феликса и отец Минхо сильно сблизились. Началось всё с помощи в суде и символической чашечки кофе в качестве благодарности, а продолжается это до сих пор — многочисленными свиданиями и непосредственными беседами по душам. Никто подобного не ждал, но судьба никогда не говорит нам, когда хочет как-то удивить. Общие связи бывшего главы клана и матери Ликса в какой-то степени повлияли на их личную связь друг с другом. После того, как отморозка посадили в колонию, женщина стала чаще пить белое вино с подругами и наслаждаться белой полосой в компании обаятельного мужчины, что не помнит, когда в последний раз по-настоящему влюблялся. Рико боялся влюбляться заново и повторить ошибки молодости, которые нельзя ему простить. Паразиты, после того как в первый раз просекли об интрижках родителей друзей, стали подкалывать Минхо и Феликса. В последнее время эта тема считается нашумевшей и актуальной — она доходит до паразитических обсуждений уровня «Почему Атлантида затонула?» и «Нихуя! Сынмин, ты че, нос проколол, что ли? А нахуя?..» У Феликса и Минхо есть вероятность стать сводными братьями, но об этом они пока не думают. Их родители чувствуют себя влюбленными и окрыленными придурками, а Таракан и Комар братьями считают друг друга давным-давно. Не по крови, но по крепким узам дружбы. Это сильнее, чем сила семейного древа. А еще, как оказалось, отец Минхо очень хорошо знает мать Джисона из-за общих интересов в прошлом. Разбойный бунтарский образ жизни стал причиной встреч и совместных времяпровождений в одной большой компании подростков того времени. Кто бы мог подумать, что в огромной Йокогаме, сильно разросшейся из-за улучшенного образа жизни, так будет много старых знакомств. Мир тесен, и это сущая правда. Хан с Ли были приятно удивлены тому, что по случайности узнали. — Ой, мальчишки, — в прихожей вдруг появилась расслабленная мама Комара, что изумленно взглянула на пару, — привет. А вы чего тут? Вы моего оболтуса случайно не видели? — Тетя Кику, здрасьте, — поприветствовал Минхо, кротко поклонившись, — не, мы только с работы. Джисон неловко кивает следом и топчется в тесном коридоре, заламывая пальцы, пока Минхо стаскивает с себя тряпичную обувь. Недавно он подарил Хану похожие кеды оливкового цвета. Давно хотелось его порадовать чем-то более существенным, чем вкусная мелочовка, к тому же уж очень больно было смотреть на то, как Джисон из раза в раз заклеивает подошву на старых конверсах, постоянно воскрешая ее из мертвых. Теперь у Слепня есть новые любимые конверсы, с которых он буквально сдувает пылинки. Порой ученик из Мурасаки носит их слишком аккуратно, от чего у Ли периодически дергается глаз. Каждая царапина или залом на подошве, каждая черная отметина или въевшаяся пыль создают воспоминания обуви в определенный момент жизненного пути. Кеды — реликвия юности и удел беспризорного отрочества. Помыть их однажды — значит, осквернить веру в анархию и подростковый гранж. Именно так считает молодежь Японии нулевых. — Здравствуйте, — тихо говорит Джисон, опустив глаза в узорчатый пол, чтобы вдруг не пересечься взглядами с мамой Феликса, что встала напротив длинного зеркала и стала красить губы помадой кирпичного цвета. Ему все еще немного неловко видеться с ней после той плачевной ночи в больнице, когда та безнадежно сидела на полу и едва слышно всхлипывала, себе под нос молясь о здоровье сына. Феликс спас парня Минхо от смерти, пожертвовав своей собственной жизнью. Страшно представить, что бы сейчас было, случись непоправимое. После той ситуации в Паразитах проснулось то, что успело задремать, когда раны о Вшах затянулись — чувство ответственности за совершенные поступки. Раньше оно было не настолько яркое, сейчас же самонадеянность надломилась и расшаталась, будто молочный зуб. Это не может не радовать Чана, что чувствует на себе ответственность за каждого друга. Паразиты — это не про выгоду, корысть и дешёвый понт. Это семья, укреплённая школьными узами, общими проблемами и несчастьем. Это наивная дружба и драгоценная сплочённость, достойная признания всего необъятного света. Это противостояние рэпа, рока, джаза, сопливой попсы и R&B, которое никогда не закончится перемирием и не перейдет в неактивный статус. Это горечь неудач и потерь, разделенная одной тарелкой лапши на всех, и общая радость, проделанная пополам. На дружбе, вышитой столбиком, никогда не поставят неудачный крестик мулине. Минхо и Хёнджин хоть и не перестали искать себе проблем, чтобы лишний раз позабавиться, но теперь они знают ту черту, через которую нельзя наступать, дабы не спровоцировать новый конфликт с королевским размахом. Войны нужны только идиотам, что не знают цену за одну маленькую хрупкую судьбу. Остальные сравнимы со стадными пешками, что приняли правило игры без правил. Женщина не смеет злиться на парней за то, что произошло с ее ребенком. В конце концов, он тоже не святой и никогда им не притворялся. Будет хорошо, если мальчишки взаправду сделали выводы на собственных ошибках — так, пожалуй, думает каждый родитель, чей ребенок поступил опрометчиво и неблагоразумно. Самое важное понять и вовремя исправить. — А я ухожу уже, — раскрепощенно проворковала мама Комара, чмокнув поблескивающими из-за помады губами, — мы там кофе пили, обязательно угощайтесь конфетами с ликером, они такие вкусные. — Я тебя провожу, — вдруг в тесном коридоре появляется Накамура. Джисон ему молча кивает, получая в ответ статную улыбку. Мужчина, заметив колебания женщины, подцепляет с вешалки ее кардиган и продолжает, — это не предложение, я настаиваю. Кем я буду после этого, если отправлю женщину домой в одиночестве? — Только если тебе несложно, — смущенно улыбаясь, скомкывает она слова вместе с подолом кофты. Градусы вскружили голову вместе с трепетом в груди. — С такой женщиной не может быть сложно. Та пьяненько хихикает и глядит на мужчину в отражении зеркала. Охмеленные алкоголем глаза блестят, подобно масляным краскам на полотне со свежим рисунком. — Погода за окном чудесная, — невзначай роняет Кику, — может, прогуляемся лучше еще чуток?.. — С удовольствием. — Доброй ночи, мальчишки. Минхо искренне рад за отца. У того на лице написано, как он сходит с ума по матери Комара. Кто сказал, что любовь только для молодежи? Она подвластна всем, если уметь прислушиваться к интуиции, собственным чувствам и не слушать то, что говорят злые языки. Глава клана Ли часто задаривает Кику цветами, принося огромные букеты к ней домой, от чего Феликс не в восторге, ведь теперь не может звать Томоко к себе домой из-за ее аллергии на пыльцу. Юноше пока не сильно понятен весь спектр мотивов отца Минхо, но рядом с ним мама выглядит по-настоящему счастливой женщиной. И Феликс хочет надеяться, что так оно и будет продолжаться. Каждому ребенку больно видеть слезы на щеках своей матери, и ему бы не хотелось, чтобы источником проблем и печали стал именно бывший якудза, что по совместительству является отцом близкого друга Комара. В целом, кандидатура мужчины его более чем устраивает. Когда у человека налаживается жизнь, это сразу становится очевидным. Больше поводов для улыбок и меньше возможностей для слез. Пусть так и будет продолжаться, в жизни наступила белая удачливая полоса. Фортуна наконец-то подмигнула Паразитам и всем вытекающим из них. Вот только никто из них не знает правду о Ли Боми — всеми забытой первой любви бандита... Как-то Феликс попросил у матери, чтобы отец Минхо в следующие разы дарил менее аллергенные цветы по типу тюльпанов, роз или орхидей. Он ужасно соскучился по вечерам с Томоко, когда тупил над химией и обреченно любовался ее глубокими глазами напротив, а у девушки сильная аллергия на пыльцу. — Я ужин из ресторана сегодня заказывал, посмотрите в холодильнике, — напоследок сказал Рико, прежде чем покинуть дом, — вернусь нескоро. Так непривычно и забавно, когда взрослые люди, у которых за спинами необъятный жизненный опыт смущаются, подобно школьникам, и смеются в шаловливом настроении. В обычное время они серьезный бизнесмен и мать трудного подростка, сегодня же — вопреки всему влюбленные дети. Минхо провожает расслабленную от виски пару насмешливыми, колющими глазами, а Джисон сконфуженно улыбается, запрятав взгляд в длинных шнурках, которые никак не может развязать. Растворившиеся в любви родители неплотным осадком меркнут в пейзажах улицы, их силуэты исчезают в непоседливой несерьезности вечера и прекрасной погоды, а яркие голоса заглушаются шумом Йокогамы. Лето — прекрасное время для того, чтобы влюбляться, беспризорно скитаться по ночному городу, валяться на влажной из-за росы траве или слизывать сладкий арбузный сок, стекающий по запястьям. — Ты чего там копаешься? — спрашивает Минхо, замечая, что парень до сих пор возится в прихожей. Джисон в ответ что-то бурчит, чем вызывает интерес в Ли. Тот высовывает голову из-за дверного проема и дует губы. — Шнурки, — обисиленно вздыхает Слепень, — я случайно завязал узел. — О, Святой Будда, — наигранно воскликнул юноша, сложив руки на груди и облокотившись о деревяшку, — вот это трагедия! — Не издевайся. — Не могу обещать, — хмыкнул он и оттолкнулся от стены, — сейчас вилку принесу, будем пытаться развязывать. Так и скажи, что кеды понравились настолько, что даже снимать не хочется, — пустил смешок Минхо. — Вообще-то так и есть… — Я верю, просто еще раз хотелось это услышать от тебя. Мне приятно… Ладно, извини. Я просто рад, что сумел угодить с подарком. Минхо хватает позолоченную вилку со стола и садится на карточки у обманчиво хрупких ног Джисона. Сквозь крупные дыры на джинсах видны старые желто-зеленые синяки, Хан глядит сверху вниз на половинчатую голову и кусает губы, пока юноша что-то бубнит себе под нос, ковыряясь вилкой в шнурках. Некая интимность мелькает в коридоре с теплым приглушенным светом. Слепень затаил дыхание, боясь спугнуть момент нежности, что обычно прячется в не сразу заметных мелочах и лишь редко вылезает наружу. Прямо как сейчас, как длинные шнурки подтолкнули юношей к хрупкой романтике. Здесь все как на магнитике со стереоизображением — посмотришь на рисунок под другим углом и заметишь заботу. — Ну, вроде, готово, — шелестит Минхо и аккуратно подцепляет кед, чтобы освободить чужую ногу от обуви. — Чувствую себя Золушкой, — смеется Хан, — спасибо. Кряхтя, Таракан поднимается с корточек и вдруг щелкает школьника по носу. — Уверен, что тоже хочешь нос проколоть? — беззаботно интересуется Минхо, взгляд любопытный. — Нет, я боюсь. — Ломать его больнее, чем прокалывать? — не унимается парень. — Не сказать что успокоило, но попытка хорошая. — Да ладно тебе, — Ли пожимает плечами, половина головы с черным цветом волос автоматически кажется мрачной на фоне всего силуэта, — не больнее кулака в лицо. Мы как-то в музыкальном классе Феликсу уши прокалывали циркулем. Ниче, живой. — Я не видел у него сережек, — брови непроизвольно поднялись. — Он их снял зачем-то. Дурачок тот еще, потому что они реально ему идут. Зато теперь с проколотым крылом носа щеголяет. Джисон как-то обреченно вздыхает и неспешно шаркает прямиком на чердак, на котором живет своей жизнью комната Таракана из Мурасаки. С начала лета стены обители со скошенным потолком обновились, словно листва после зимы. На них появилась огромная паутина из полароидных карточек, где на каждой обязательно кривляются Паразиты: тут Чонин спит в размороженном холодильнике, Джисон веселится в маске лошади, Муха рисует член на лбу Феликса акварелью, Маруяма сидит с раскрытым веером карт, Блоха на пару с Хёнджином курит вишневую сигарету, исписанную черной ручкой, Томоко красит ногти Саранче, Чанбин целует постер с Сейлор Мун. А еще есть фотка, на которой едва уместилась вся компания. Лица довольные и вредные, головы — темные и светлые, но неизменно яркие. Кроме Черной Вдовы и Саранчи, они пока только привыкают к сумасбродству — позволяют красить только прядки. А Чонину надоел его седой оттенок, он не смог выбрать между черным и белым, поэтому выбрал сразу два цвета, расчертив свою голову пополам, прямо как у Минхо. Мода на фотоаппараты с мгновенной физической фотографией позволила запечатлеть фрагменты из воспоминаний, что дороги сердцу. Благодаря квадратным карточкам Минхо никогда не забудет о том, что в музыкальный класс однажды залетел голубь, который сел на реплику головы «Давида», разрисованной акрилом. На общей фотографии сбоку приклеены скотчем и братья Вши, которые больше никогда не появятся на новых снимках. Акира и Джеро улыбаются камере, сложив пальцы в форму прямоугольного объектива. Благодаря фотографиям мы можем навсегда сохранить в памяти тех, кого с нами больше нет, но кто никогда не забудется. Близнецы умерли, оставаясь Паразитами. Пускай это звание будет откликаться гордостью во имя тех, кто больше никогда не сможет чокнуться алкогольными склянками с другими членами банды. Ли плюхается на тесную кровать, закиданную плюшевыми игрушками, и хлопает на место рядом с собой, надеясь, что Джисон упадет следом за ним. Однако Слепень будто бы не замечает юношу и ковыляет к домашнему кинотеатру, затем ставит что-то из песен Эминема. Плавный бит и ритмичный поток слов растекаются по чердачной комнате, вызывая у Ли изумление. — Интересно, дождусь ли я когда-нибудь того, что ты однажды включишь джаз? — Ах, ты, значит, ждешь? Чего же ты тогда упирался смотреть со мной «Ковбоя Бибопа»? — Это другое, — замотал головой Минхо. — Тогда, возможно, к годам пятидесяти. — Согласен, я тоже пока не созрел для него. — В нашем возрасте мало кого тянет на джаз, — пожимает плечами Хан и садится на кровать, складывая ноги по-турецки. На Джисона приятно смотреть без задних мыслей и любоваться тем, как сильно он преобразился за то время, что они общаются. Из зашуганного мальчишки получился уверенный в себе мужчина, что может смело выражать желания или постоять за себя. Тем не менее для Минхо он не стал менее желанным или слабым. Только особенным. Ли вдруг наклоняется к лицу Джисона. — Ты чего? — Можно мне тебя поцеловать? — А зачем спрашиваешь? Можно, — нежно улыбается Джисон и, не дав школьнику ответить, целует первым. Минхо опирается одной рукой на каркас кровати, а второй, согнутой в локте, касается простыней рядом с мятной головой. В носу стоит порошковый аромат, напоминающий что-то цитрусовое. Джисон проказливо улыбается в поцелуй и щекочет чужую щеку волосами. — Сейчас чихну и заплескаю тебя соплями, — будто с угрозой сказал Таракан, почесав нос об ключицу Хана. Щекотно стало уже Джисону. — Ну всё-всё, хватит, — смеясь, просит Слепень, а в голове Минхо вдруг появилась идея, когда он взглянул на чуть оголившийся живот школьника. Хан, будто бы прочитавший его мысли, сразу запротестовал, — ну, не-е-ет! — Ли же втянул ртом воздух и резко выдохнул его, приложившись губами к животу Неваляшки. По комнате разнесся забавный звук. Джисон, смеясь от щекотки, попытался избежать пытки, — ну всё, хватит дурачиться. — Что-что? Не расслышал, — Таракан отвлекается от чужого живота, что чуть блестит из-за слюны, — просишь повторить? — Не-ет, — вновь тянет школьник, — лучше поцелуй меня еще раз. Строчки Эминема панихидой ложатся на чувствах Хан Джисона. Слишком трепетным кажется вот так вот целоваться с Минхо под любимые и близкие к сердцу песни. Полумрак комнаты царапает красивые черты лица, голова мальчишки с космосом в волосах съедает и без того крошечное количество света. Ночник ракеты тускло горит, поскуливания влажных губ смолкают при каждом новом поцелуе, пока ночь неспешно и слегка отчужденно шествует вперед. Признания в любви в момент передышки рваные и тихие, но честные, а объятия кажутся слаще обычного. — Еще раз, — выдохнул Минхо. — Еще раз что? — Поцелуй. — Это грубый призыв к действиям или мне на «й»? — хихикнул Джисон, проходясь влажными губами по едва холодному кончику носа, очаровательной родинке, подбородку, острой скуловой кости. — Подлец, — вздохнул Таракан, протягивая черствые ладони к мягким щекам Хана. — Учусь у лучших, — с вызовом выдохнул школьник в самые губы и вновь прикоснулся к ним своими. Тени фривольно расступаются перед парнями, собирая их силуэты в одно темное пятно, неосвещенное ночником. Джисон лукаво цепляется за резинку штанов Минхо, от чего тот тут же разрывает поцелуй и подозрительно сужает глаза, чья глубина внушает смятение. Парень, глубоко дыша, интересуется: — Ты уверен? — Хочу попробовать, — честно признается Джисон. — Что именно? — школьника, захотевшего вкусить «запретный плод», лукаво пронизывают колдовские глаза. — Подлец. Не заставляй меня произносить это вслух. Джисон неловко отводит взгляд. Всё тот же Джисон. Его робкий и милый Джисон. Минхо тает, подобно сахару в кофе. — Могу предложить один вариант для первого раза, чтобы немного привыкнуть нам друг к другу. — Я доверяю тебе, — уверенно говорит Хан, — ты меня никогда не обижал, только в моменты, когда отказывался со мной смотреть «Ковбоя Бибопа». — О, Будда, мы его и так два раза смотрели. — Ну я и говорю, кроме аниме ты меня никак не обижал. — Я согласен, но тогда ты опять посмотришь со мной «Бойцовский клуб». — Ладно, — цокает Джисон, — можем аниме не смотреть. Так и быть. Минхо вновь смеется. — Так и знал, что фильм тебе понравился. Но ты точно уверен, что готов зайти дальше? — голос Таракана вдруг становится серьезным, от чего Джисон переводит взгляд на юношу. Ли желает услышать не менее правдивый ответ. — Точно. — Хорошо, — с похожей уверенностью кивнул Ли. Минхо припадает к чужим распухшим губам, ощущая хаотичные касания теплых ладоней по спине, плечам, талии… Иногда Джисон задевает футболку Таракана тыльной стороной руки, и меж поцелуями можно расслышать шорох шелушащейся кожи на костяшках. Шторы витиевато покачиваются от ветра в унисон мальчишескому дыханию. У Хана начался очередной приступ особенной аллергии, от чего его щеки зарумянились. Болезнь вместе с усилившемся теплом комнаты передалась и Таракану. Именно сегодня чувства стали переносчиками необыкновенного вируса. Дети хотят болеть гриппом, чтобы лишний раз поиграть в приставку дома, подростки и взрослые же мечтают влюбиться для того, чтобы было желание возвращаться домой. Джисон внимательно рассматривает с виду холодные глаза, в которых на самом деле умещается столько всего. Он плавно переводит взгляд на короткие волоски у макушки, подсвеченные световым золотом, и не удерживается от того, чтобы не прикоснуться к ним. Пряди на ощупь такие мягкие, как валяющиеся на полу игрушки. — Всё-таки я не жалею, что уговорил тебя оставить это окрашивание. Оно будто бы описывает всего тебя. Похоже на космос, — добавил Джисон, — я люблю космос… — Может, мне тоже стоит еще раз попытаться тебя уговорить оставить этот цвет мятной жвачки? — Попробуй выиграть меня в честном бою, — самодовольно хмыкнул Джисон и провел большим пальцем по чужой щеке и линии челюсти. — Обязательно поговорим об этом позже. Они вновь целуются, на этот раз активнее трогая друг друга в разных местах. Это игра в кошки-мышки глазами. Парни по очереди ловят взгляды и отворачиваются, не выдерживая слишком внимательный зрительный контакт. Джисон вплетает пятерню пальцев в мягкие космические волосы, Минхо ведет ладонью по разведенным бедрам Хана и поглаживает выпуклость через джинсы. Их силуэты, отраженные на стенах, превратились во что-то нечленораздельное, а в глаза будто мыло залили, от чего хмельной взгляд расфокусировался. Слепень наслаждается тем, как до него дотрагивается Минхо. С таким трепетом и особой осторожностью берут на руки новорожденных детей, маленьких котят или выпавших с гнезд птенцов. Хан шумно выдыхает и полностью поддается касаниям Ли, подобно безвольной марионетке. Такой неловкий, терпеливый, желающий и желанный. Осень не за горами, по ночам уже довольно прохладно гулять в одной футболке, но как же приятно по вечерам открывать нараспашку окно, впуская в комнату шлейф прекрасной свежести. Индивидуальность Йокогамы заключается в голосах людей, стабильной погоде, аромате цветов, бесконечном ремонте старых дорог, строительстве новых зданий и шуму портовых судов. У каждого есть свой любимый город, куда он всегда захочет вернуться. Йокогама для Паразитов является кровом, хижиной, обителью и истоком всех путешествий по Японии и всему миру. Слепню близки эти улицы, районы, люди и традиции. И в этот момент он рад тому, что может вот так вот, прячась от всех людей на земле, отчаянно целоваться с застиранным придурком, позабыв обо всем на свете. Хан Джисон любит космос, аниме «Ковбой Бибоп» и Ли Минхо. Губы Таракана проходятся по вспотевшей теплой шее, ласково касаются вздрогнувшего кадыка и задерживаются симметричных ключицах. Зубы игриво царапают кожу, а ушам приятно слушать отдачу, вытекающую из уст Неваляшки. Между ними электрический ток, но совершенно нет напряжения. Их связь синонимична с чувственностью и бескорыстным желанием дарить любовь. Ловкие пальцы Ли подцепляют футболку и начерчивают круги вокруг кубиков пресса. — Какой же ты красивый, — спонтанно шепчет Минхо, прикусив кожу на груди. — Ты меня до инфаркта доведешь своими словами, — хнычет Джисон, чьи мятные волосы спутались от бесконечных касаний, — плохой и вредный мальчик. — Но твой ведь? — губы растянулись в сладкой насмешке, Слепень позволил себе не отвечать, — молчишь? Таракан с трепетом целует исполосованные шрамами костяшки школьника. — Какой же ты всё-таки придурок, — наконец, вторит в ответ Хан. — Зато неповторимый. — А мне другой и не нужен, — с вызовом заявил Джисон. Минхо неспешно растегивает ширинку джинсов, довольствуясь тем, как Хан неосознанно втянул живот и неразрывно проследил за его действиями. Рокот молнии одежды разошелся в разные стороны, с окна подул скользкий ветерок, облизав нежную кожу бедер. В местах, где только что касались мальчишеские губы, пробежался приятный хлад. — У тебя на лице написано, о чем ты думаешь, — насмешливо выдохнул Минхо. Он рукой пробирается к Джисону в нижнее белье, обхватывая чужое возбуждение, пока тот закусывает губы до скрипа. Долгие томные действия, растянутые на долгие минуты, ощущаются как натянутые на гитаре струны. Прикоснись — раздастся мелодия. Хан утыкается носом в плечо юноше, на мгновенье прикрыв глаза, а после подкрадывается пальцами к штанам Таракана. Он повторяет все то, чем его ранее решил распалить Минхо. Игра стала продолжаться в ворота обоих. Ли отдает и получает вдвойне, Джисон порой мурчит от удовольствия, не сопротивляясь ласке. Кто сказал, что подростковая любовь ненадежная и импульсивная? Она бывает размеренной и стабильной, будничной и причудливой. Лишь от источников чувств зависит то, в каком ключе она будет течь. Минхо и Джисон, кажется, нашли свой собственный ритм, в котором им вполне комфортно. Школьники прислушиваются друг к другу и стараются совершенствоваться вместе с отношениями. Над любовью действительно нужно кропеть и потеть, только так можно построить мост в совместное будущее. Ночь сегодня неистово прекрасна, луна ярко озаряет черепичные крыши домов и красные фонарики самого большого Чайнатауна Японии. Люди прогуливаются вдоль Центральной реки, держась за руки, пьют дешевое фруктовое пиво из банок и радуются лету. Оно почти закончилось, но его остатки ощущаются самыми вкусными — потому что последние. Терпкие, но безумно сладкие. С нотками ностальгии и желанием испробовать все то, что не получилось сделать за предыдущие месяцы. Минхо искушающе медленно проводит рукой вверх-вниз, губы теряются в извилистых и хаотичных дорогах чужого тела, по которым бежит его зачарованный взгляд. Парни ведут себя неуклюже, пылко, робко, страстно, зажато и раскованно. Но их сжеванные эмоции самые искренние, пускай где-то и сдержанные. Школьникам Шестеренки предстоит многое переварить после этой дебютной ночи, наверняка наутро будет в разговорах мелькать стыд за случившееся и детская радость. На что-то предстоит посмотреть под другим углом, но все это сейчас не имеет никакого значения. Пока они пробуют друг друга, перестраивают границы дозволенного и допустимого, лезут на рожон и довольствуются тем, что влюблены, их отношения будут цениться дороже драгоценностей и денег. Сама искренность ценится дороже. Заканчивают Минхо и Джисон почти одновременно, марая ладони и стереотипные фразы о том, что любовь существует только между женщиной и мужчиной. Им плевать на чужое мнение, ведь они Паразиты из Мурасаки. Красный и синий браслеты привычно болтаются на запястьях. Темные облака плывут по небу, подобно кораблям и лодочкам, под щелями дверей от скуки поскуливает сквозняк. Спустя время юноши лениво лежат в обнимку, и Минхо вдруг выпаливает: — Знаешь, Неваляшка, я захотел себе уши проколоть. Давай напьемся вискаря бати и сделаем мне красоту, а? А потом раунд в «Mortal Kombat» на твои волосы, попробую тебя уговорить оставить цвет. — Когда-то мы так играли на твои, — вспомнил Хан и улыбнулся. По внутренним ощущениям прошла вечность с того времени. Сейчас Джисон думает о том, что он не пожалел ни об одном своем выборе. Рад, что перевелся в скандальную школу. Рад, что Минхо стащил у него скейт, пока скрывался от хулиганов. Рад, что доверился банде Паразитов. Все это того стоило, — ладно, тащи бокалы, я что-нибудь из рока поставлю. И почему-то Джисону в этот раз захотелось поддаться Минхо в игре. Будь что будет.