Murasaki (紫) — символ благородства.
❀ユース❀
Сколько школьников из Йокогамы с удовольствием ходят в школу? А сколько с бóльшим рвением покидают ее пределы, чтобы поскорее оказаться дома, где нет фальши и секретов от сверстников? Этот вопрос даже не требует табличной статистики, потому что и так всем ясно, откуда растут руки.
Очевидно, что большинству не нравится изо дня в день ходить туда, где становишься мямлей, невнятным объектом наблюдения и контроля.
Каждый хулиган ждёт, когда ты оступишься, чтобы лишний раз развлечься и ткнуть лицом в грязь. И это уже тот тип школьников, который ходит в школу с искренним удовольствием и нечестивыми намерениями. Не для того, чтобы учиться, а для галочки и чтобы повеселиться, пока остальные желают повеситься от их искусных издевательств.
Подростки двухтысячных выбирают слинять с последних уроков и пойти в компьютерный клуб или недорогую закусочную, где точно не будут искать их родители. Потому что не знают. Они ничего не знают о своем ребенке, поскольку давно для себя решили не втягиваться в воспитание чада, в его интересы и проблемы. Лишь бы оценки не запускал.
Для современного общества нормально, когда семью интересует лишь учеба, а на личные желания ребенка им все равно. Неважно, что сыну нравится химия и биология вместо ненавистной физики, плевать, что дочери ближе баскетбол, а не скучный волейбол.
Родители — жалкие пленники своих же завышенных ожиданий и тех наивно-детских мечт, что исчерпали себя после того, как те окончили школу. Это не было бы столь губительной проблемой для подрастающего недоросля с ветром в голове вместо мозгов, если бы близкие по крови люди учитывали крошечные желания сына или дочери. Потому что те все равно сделают по-своему, но родители уже об этом не будут знать.
Доверие не улыбается тем, кто его не ценит.
Кавасаки Акира растерянно мнется у забора, местами помятого от сильных ветров и ног учащихся. Совсем недавно в Японии начался новый учебный год, большинство учеников шли на церемонию открытия с счастливыми лицами, ведь сильно соскучились по одноклассникам, неудачникам, которых нравится задирать, и по милым девчонкам.
Старт нового школьного сезона означает открытие важного цикла для всех подростков и переход на более крупную ступень, чем годом ранее. Эта новость внушает для кого-то жуткий ужас, а для кого-то — сладкое предвкушение от будущих времяпровождений.
Перед мальчишкой раскинулось строение уродливой, бандитской, устрашающей школы Мурасаки. Про ее учеников наслышан каждый парень Йокогамы. Это особенное учреждение, выпускники которого обязательно в будущем становятся членами банд якудза, светятся в новостных лентах с объявлениями, подписью «разыскивается» или просто умирают от руки недоброжелателей.
За последнее время японская мафия не подает тех шумных возгласов, как, например, в молодости отца Акиры.
И теперь радикальные родители, желающие перевоспитать собственных детей, отдают их в Мурасаки, надеясь, что ее непостоянные устои смогут переломать неуместный стержень подростка. Подавить его волю и индивидуальность.
Если кость после перелома срастается неправильно, то ее заново ломают и вынуждают регенерировать в нужном направлении, с детьми идентично.
Именно в такой ситуации оказался Акира. Его родителям не нравится то, что их сын уделяет слишком много времени устарелым девчачьим увлечениям. В двухтысячные больше немодно заниматься сочинением стихов и чтением книг, когда из всех щелей вовсю трубят про неизмеримые возможности чудо-технологий.
Япония стоит на шаг дальше других стран в вопросе развития и цивилизации. Государство нацелено на интенсивный экономический рост и незамедлительный уход от рабочей человеческой силы. По мнению многих родителей, трата жизни на гуманитарные науки — неприбыльно и нелепо. А у Акиры душа к ним лежит, прямо плачет по поэзии, литературе и стихотворениям.
В гаечной школе для мальчиков к искусству никто не приучен. Его старший на семь минут брат сказал, что преподаватели напоминают не добрых учителей, а тюремных надзирателей, которым нет дела до чего-то высокодуховного и просветленного. Заслужено. Они тоже мотают срок, каждый день сталкиваясь с чудовищами в теле милых на первый взгляд мальчишек.
Никто никогда не любил выскочек, которые выделяются среди остальных. Они сразу же становятся причиной для насмешек, издевок, вымещения злости и избиений.
Акира слишком стесняется своих увлечений для того, чтобы с помощью них открыто противостоять хулиганам. Он прекрасно осознает, что как только переступит порог территории школы, которая по ему мнению уж очень похожа на шестеренку, проблемы налезут на него, будто муравьи, заметившие в траве кубик сахара.
Как же неправы предки, рассчитывающие, что из Мурасаки выходят ученые. Они хотят сделать из сыновей настоящих мужчин, которым нет дела до рифмующихся глупостей, но совершенно не понимают, что это никак не связано с физикой или информатикой.
Если бы родители хотели дать детям успешный шанс в будущее, то отдали бы их в лицей, однако они лишь предпочли, чтобы Акира и Джеро почувствовали себя виноватыми за любовь к поэзии.
Братьям Кавасаки кажется, что таким как они нет места в этой школе. Мурасаки не про творчество и даже не про науку. Она про обитателей, для которых делить асфальт друг с другом важнее, чем получить знания по будущей профессии и карьере. Здесь нет ни шахматных клубов, ни законов, ни чести, ни какой-либо безопасности для тех, кого не устраивают драки за клочок вшивой земли и право свободно ходить по запутанным коридорам без стычек с другими учащимися.
Здесь совсем другая этика и методы поддерживать общение со сверстниками. Фраза «Мусор, подметайся сам», нацарапанная на щитке баскетбольного кольца отражает всю суть здешней недоброжелательности ко всем подряд.
Каждый самоуверенный выскочка жаждет подогнуть под себя своенравный кодекс чести Мурасаки. Но ее невозможно подчинить ни умом, ни силой. Культура разномыслия и раздора заключена не в физической оболочке: здании, стенах или старых партах, она укрывается в самих людях — злых и беспощадных.
Акира не проучился в этой школе, ни дня, но он сразу же заметил то, насколько ее ученики похожи на строителей Вавилонской башни — так же разговаривают на разных языках, не желая переходить на условные «жесты».
Это видно по злым и черствым лицам юношей, по их громким намерениям стать лучшими из худших. Они не хотят замечать, что Мурасаки не терпит иерархии, но и полная анархия в ее стенах непозволительна.
Акира цепляется руками за лямку красного рюкзака, чтобы не содрать кровоточащий заусенец на полпальца. Волнение неприятно окутало утренней дымкой, а ноги озябли то ли от лежащего под ногами снега, то ли от страха. Апрель начался с необычайно мерзлой ноты, сакуры начали расцветать еще в марте, тем не менее внезапное похолодание и выпавший снег подпортили планы календарной весне, что совсем недавно вступила на земли Японии.
Зябкая зима не хочет отпускать Йокогаму, а потому на розовых шапках декоративной вишни лежит мягкий, пушистый снег. Лепестки, успевшие упасть на дороги, замело пургой и легким морозом, а школьники вынуждены по-прежнему носить что-то более утепленное, чем кислотные олимпийки и ветровки.
Парень вздыхает, белый плотный пар вылетает следом, будто сигаретное марево.
Он шествует прямиком в школу, что строго возвышается перед всеми школьниками Йокогамы, ее ругательства и угрозы на стенах не кажутся детской шалостью. Идти прямиком в гаечную школу кажется сомнительной прерогативой, мальчишки с одинаково чернявыми головами сбегаются к главному входу, подобно самым настоящим муравьям.
С начала учебного года прошло чуть больше недели, все это время Акира не ходил в школу из-за высокой температуры. Перемены в погоде негативно повлияли на иммунитет. Кавасаки наслышан от старшего брата, в каком тесте он оказался. Не просто тесто — настоящий замес. Уже целую неделю он часто видит Джеро избитым.
Юноша в черном гакуране подходит к главному входу и замечает разбитое от камня окно в кабинет, слышит нецензурную брань со всех сторон и хаотичный шум, напоминающий рой мух. Вдруг сверху доносится рокот голосов, треск рвущихся тетрадок, а после все затихает. Тем не менее Акира видит то, как нежно по холодному воздуху вальсируют клочки бумаги.
На снег похоже.
Пару листиков успело упасть на землю, юноша зацепился взглядом за стихотворные оборванные строчки.
«….лышан хлипкий вой,
Супруга скажет томно…
…дем домой».
Юноша чуть нахмурился и неторопливо вошел в школу, окунувшись носом в самодельный вязаный шарф.
Холл гаечного здания напоминает базар с множеством несочетающихся между собой отделов. Непонятный клубок действий, решений и обзывательств, посвященных каждому мальчишке, что неровно движется к перепутью коридоров и кабинетов.
Акира старается держать спину ровно. Он идет по лестнице бодрым шагом, как на него тут же налетает хулиган с неинтересно каштановой головой. На щеках рассыпаны брызги веснушек, глаза озлоблены.
— Думал, я не узнаю, кто мои тетради выбросил в урну? — парень резко цепляется за Акиру и тянет его назад, от чего Кавасаки не удерживает расстояние и со ступенек падает на лестничную клетку, закиданную упаковками чипсов и фруктовых соков.
Голова слегка кружится от неожиданной встряски, шарф перекрутился на шее, сдавив горло удавкой. Зубы нечаянно раскусили губы, солоноватый привкус крови зацвел на языке.
— Ты че делаешь, охламон? — Акира сплевывает на пол алую слюну и касается темного затылка, проверяя, нет ли на нем ран.
— Кто, блять?
— Перевожу с быдлятского, — сквозь зубы повторил один из Кавасаки, — ты че делаешь, дегенерат?
Помутневший темный взгляд вызволяет чертей из Преисподней. Напавший ученик скривил лицо, однако избивать не стал.
— Еще раз увижу, что выбрасываешь мои вещи в урну, и ты окажешься там же, — для большей уверенности он пнул носком ботинка по ноге, — но уже в погребальной.
— Я этого не делал, — отчеканил Акира, после поднялся. Юноша схватил с грязного пола рюкзак и закинул его к себе на плечо.
— Еще и балабол, — с нескрываемым пренебрежением вылетело из рта школьника.
— А кто-то кошку от собаки отличить не может, — совсем тихо брякнул Акира и пошел вверх по лестнице, специально задев хулигана в черном гакуране плечом.
Юноша не понял, кто это был и что в итоге хотел. Возможно, беспричинно докопаться или же действительно по существу изложил. В первом случае парни бы сейчас валялись на грязном полу лестничного пролета среди фантиков и целлофана. Однако незнакомого типа не интересуют стычки без цели. На ум от чего-то первым и единственным пришел только его брат, что учится здесь на неделю дольше. Наверняка за то время, что Акира болел, Джеро успел кому-то насолить.
Близнецов часто путают новые знакомые. Они довольно похожи, почти неотличимы для незнакомцев.
Младший Кавасаки ненавидит решать конфликты злыми языками и бесконтрольными кулаками. Не в стиле Акиры ссориться с кем-то на пустом месте, но здесь не было иного варианта. Он человек чести и справедливости. Кавасаки привык оставаться в дамках и при этом всем держаться в навязанных обществом рамках. Ведь по-другому не получается из-за неуверенности в себе, нехватки безумства и артистичности.
Мальчишка любит царапать стихотворные строчки обо всем на свете, но даже под прицелом не выйдет на сцену для того, чтобы прочитать их всему концертному залу. Как быть, если сценки в театральном кружке у него получаются бесподобно? Имеет ли значение, что во втором случае Акира читает чужие сценарии, а собственные творения боится рассказать всему миру? Поделиться стихами означает открыть душу нараспашку для всех желающих.
Это чертовски страшно.
Никто не гарантирует ему, что в сердце не плюнут, не прилепят липкую жвачку, не закидают яйцами и рулонами туалетной бумаги.
В Йокогаме любой встречный боится выделяться на безразлично сером фоне, потому что не переносит лишнее внимание. Излишняя заинтересованность означает подрыв конфиденциальности ко внутреннему миру, увлечениям и мировоззрению. Показушная идентичность в идеях, средняя успеваемость в учебе, запрет на самовыражение во внешности и пренебрежение к тем, кто не боится выйти за рамки общества.
Это реальность Японии двухтысячных годов.
Хоть стены школы смыкаются в гайку по форме, она имеет многочисленные тупиковые узлы, что ведут обратно в коридоры, исписанные бескультурьем. В них нет ни смысла, ни морали, ни вкуса.
Акира плетется полу и глазеет на неприятные глазу стены, на которых изувечена лишь грязь и словесная плесень. К прокуренному воздуху быстро привыкаешь, когда долго не чувствуешь свежести. А в Мурасаки ее и вовсе нет: потолки, двери, что чудом висят на петлях, пыльные окна, туалеты… Все это пропитано затхлостью и безнадежностью.
В Мурасаки жизнь не кипит, здесь умирают её остатки.
Внезапно Акира слышит возглас, который непроизвольно вынуждает его взглянуть в сторону источника шума. Сбоку, в разветвлении кабинетных пассажей он замечает какого-то малолетку из девятого класса, что стирает черные брюки и колени о пол, пока его крепко держат двое старшеклассников. Обычно у младших едва ли не на лице написано, что еще молоко на губах не обсохло — виден тот ужас, к которому девятиклассники еще не готовы.
Школьники в слепящих от яркости джинсах и футболках наносят ему на голову какую-то густую смесь, а тот отчаянно пытается вырваться из цепкой хватки.
— Слабо один на один, суки? — самым настоящим воем донеслось до ушей Кавасаки, — только и можете, что шакалами нападать, — внезапно он сплюнул на кроссовки одного из двенадцатиклассников и сразу же получил за это ногой куда-то в грудь.
— Слизывай давай, — хмыкнул самый лохматый из них хулиган, — и запомни, шакалы нападают только на падаль.
— Доедают объедки, — сидящий на коленях девятиклассник вдруг широко улыбнулся кровавыми зубами, смахнул кровь с лица ладонью и вытер ее об штанину того, кто его пнул.
— Ты щас сдохнешь, педик крашеный, — нежным голосом проворковал второй и, сломав пластиковую миску с кашеобразной жижей об голову девятиклассника, ударил его ногой в живот так, что тот свалился на пол и громко закашлялся.
Двенадцатиклассники стали беспощадно запинывать парня, не обращая внимания, как тот закрывает руками голову и лицо. У Акиры не было и минуты на то, чтобы подумать, правильно ли он поступает, ведь секунду спустя после первого удара по ученику, юноша ломанулся на помощь сломя голову.
— Отошли от него, — крикнул Кавасаки и со всей силы ударил лохматого своим рюкзаком, от чего старшеклассник непроизвольно отшатнулся от мальчика, скрюченного в позе креветки, — вы че творите, уроды?
— Слышь, новичок, — второй проследил за тем, как юноша, лежащий под его ногами, начинает потихоньку подниматься. Он дрожащими руками опирается на пол, на котором отпечатались кровавые брызги, — опять проблем захотел? Вчера мало было? — у Акиры по коже пошли мурашки из-за осознания того, что вчера эти ублюдки стали причиной ссадин и гематом на лице его брата.
— Нэо, втащи ему.
И лохматый ожидаемо набрасывается на только пришедшего в Мурасаки десятиклассника, успев один раз проехаться кулаком по его подбородку. Акира не ожидал, что это будет настолько больно. В киноиндустрии всё выглядит круто, но, видимо, парень успел позабыть, что реальная жизнь никак не связана с фильмами. Он наотмашь бьет старшего в шею и тут же неуклюже уклоняется от ударов второго подлетевшего.
Джеро наверняка дерется гораздо лучше него, у него гораздо больше опыта и в свое время пропущенном тумаков. Тем не менее его сейчас здесь нет, а девятиклассник нуждался в помощи Акиры. Конечно, Кавасаки мог бы пройти мимо, сделав вид, что ничего не видит, однако это и без того привыкли делать учителя, преподающие здесь. Мальчишку бы избивали до тех пор, пока он не перестал сопротивляться, закрываться руками и подавать какие-либо признаки нахождения в сознании.
Нередко происходят такие случае, когда жертвы до последнего желают оставаться сильными и несломленными, а потом несколько медиков выносят их на носилках вперед ногами и в плотных черных пакетах.
Лампочки на потолках подрагивают, будто боясь негативного исхода стычки, мимо периодически пробегают школьники с перебинтованными руками, отворачиваясь от пары двенадцатиклассников, что запутывают в своих сетях очередное жалкое насекомое, которое хочется придушить ради забавы.
Когда находишься в выпускном классе, чувствуешь хоть и небольшое, но превосходство над всеми. Ты — единственный, помимо преподавателей-надзирателей, кто находится в школе так долго. Переход в начале нового учебного года на новую ступень ощущается как замыкающийся круг Сансары. И только выпуск из тюремного заключения длиною в двенадцать лет воспринимается за открытие Нирваны.
— Ублюдок, — сквозь зубы вырывается у одного из старшеклассников. Тот хватается за нос, из которого незамедлительной струей пошла алая теплая кровь, — Сэтоши, он мне нос сломал.
— Это вы ублюдки, за что вы на него напали? — Кавасаки кивает на самого юного из них ученика, — вдвоем на одного.
— Потому что пидор крашеный. Вот пусть и ходит разноцветным, петушара, — для уверенности слов школьник в цветастых джинсах тыкает ногой в плечо, и девятиклассник вновь заваливается на пол.
Из его окровавленного рта вдруг вылетают грязные, не менее озлобленные фразы:
— Себя-то видели? Или бревна в собственных глазах мешают?
Акира изумленно уставился то на мальчика, то на двух хулиганов. Они ведь и правда даже больше смахивают. Кому и что доказать хотят — непонятно. Подростки Мурасаки закомплексованные, они боятся самовыражаться и выглядеть не так, как все остальные. Кавасаки это уже уяснил. Пускай задиры носят в школу цветную одежду вместо формы, а не приближенный к стандарту гакуран, нельзя назвать их смелыми. Дело в том, что гакуран в целом никто из школьников Мурасаки не носит, это больше не почетно.
Во времена отцов Мурасаки наводила шума одной лишь нашивкой с наименованием учебного учреждения, сейчас же цветной одеждой. Ученики школы забыли про патриотизм.
Нэо с распухшим шнобилем вновь хочет преподать урок, но ему дорогу преграждает новенький. Он перехватывает его руку и заламывает пальцы, нечаянно поворачивая их до конца — до хруста, неестественного искривления и сопровождающего крика, полного боли.
— Ты че творишь?! — крикнул Сэтоши.
— Свалили нахуй отсюда, пока все остальные не сломал, — устрашающе каркнул юноша, пытаясь спрятать дрожь в собственном голосе.
Он не хотел доходить до крайностей и ломать кому-то конечности, это вышло случайно. И тем не менее благодаря этому старшеклассники действительно отстали от младших и убежали искать школьного медика.
Из носа Акиры также хлещет кровь. Он коротко шмыгает и поворачивает голову к скрюченному пареньку. Тот обессиленно лежит на полу, не прилагая попыток для того, чтобы подняться.
Кавасаки встал напротив, невольно закрыл своим лицом потолочные трещины и моргающие лампы. Сам же девятиклассник перевел взгляд на стену с ругательствами, не желая встречаться глазами со «спасителем». Каждый в Мурасаки знает, что помощь не бывает безвозмездной, за все нужно платить. За дружбу тем более — верой, преданностью и подчинением.
Некрасивая подмена понятий, ведь это далеко не про дружбу, а про хулиганское покровительство от других упырей.
— Ты как? Встать можешь?
— Зачем помог? У тебя теперь тоже волосы вымазаны осветлителем.
— А нахуя тебе-то его на голову налили? Воняет он, конечно, жутко.
Хотя ответ здесь и не требуется, потому что это было актом унижения и издевательства. Среди мужчин и женщин в школах считается вульгарным красить волосы в яркие цвета. Это неправильно, и никто не должен выделяться на фоне остальных, потому что в обществе так не положено. Японский менталитет гласит быть скромным, быть скучным,
быть удобным.
И потому хулиганы любят хватать неудачников и унижать, выливая на их головы окислитель. Осветление получается зачастую некрасивым, пятнистым и неряшливым.
— Еще недавно у меня было красивое мелирование с красными прядками. Здешние парни боятся окрашиваний, гомосексуалов и творчества, — хмыкнул юноша и вытер подсыхающую кровь рукавом черного гакурана, — тупые ишаки.
— Я заметил. Зубы целы? — следом спросил Акира, протягивая руку, — ну-ка улыбнись.
Мальчик скорчил рожицу и наконец поднялся с пола. Его школьная форма запачкана пятнами крови и кляксами окислителя. Тело в некоторых местах отзывается глухой, протяженной болью.
— Тебя Джеро зовут, да? До недавнего времени я тоже считал тебя ублюдком.
— Я его брат, Кавасаки Акира. Неделю не ходил в школу.
— А, ой, — ученик неловко почесал ухо, — неудобно вышло. Может, и он не такой плохой?.. А вы близнецы, что ли? — он вдруг вскинул брови и стер со лба стекшуюся с головы субстанцию химии.
— Да, и мой брат успел уже влезть в неприятности. Сейчас наткнулся на типа, который в живот меня ударил за какие-то тетрадки.
— Ой, — повторно вырвалось у мальчишки с химозной кашей на волосах, — это, наверное, Феликс был. С веснушками такой, да? — Акира неуверенно кивнул, и школьник прикрыл рот ладонью, — какое некрасивое недоразумение, надо же. Твой брат его тетради покалечил, ты не знал? А, ну да, тебя же не было все это время, — сам с собой защебетал пострадавший от старшеклассников, — а тебя почему неделю не было?
— Я болел, — отчего-то робко брякнул младший Кавасаки, обратно нырнув кровоточащим носом в вязаный шарф, — вот только выздоровел, и опять лечиться.
— Не переживай, на учениках из Мурасаки и собаках все быстро заживает, — для большей уверенности собственным словам юноша кивнул и широко скривил губы в улыбке. На уголках рта высохла кровь.
— Угораздило же… — едва слышно прошептал Акира, затем ненадолго прикрыл глаза.
Крайне неординарная ситуация. Он успел влезть в конфликты с несколькими людьми, не проучившись ни урока. Мальчишка ненавидит ссориться с кем-либо, но, как выясняется, у него это отлично выходит.
За окном падает млечный, по-ангельски невинный снег и сразу же тает, стоит ему коснуться мокрого асфальта, уже укрытого лепестками сакур. Начало апреля всегда откликалось теплым и ярким солнцем, пением проснувшихся птиц, желанием жить и легкими куртками без меха.
Этот год захотел стать особенным.
Акира взглянул на юношу, топчущегося на месте, и вдруг выпалил, брызнув в оппонента собственной заинтересованностью:
— А как тебя зовут?
— Вообще я Ян Чонин из девятого, но чаще меня зовут молокососом, зеленой соплей и пузатой мелочью, — с досадой в голосе, нехотя ответил он.
— Не очень-то радушно.
— Спасибо, что помог, — Чонин внезапно протянул грязную от крови и осветлителя ладонь для рукопожатия. Акира тут же пожал её, почувствовав приятное тепло, исходящее от ученика, — знаешь, нам надо смыть осветлитель с волос, иначе можем получить ожог и совсем без волос остаться.
— Неужели теперь всегда будем ходить плешивыми? — недовольно простонал Кавасаки и вдруг подошел к окну. В его отражении он увидел пряди, что уже успели стать гораздо светлее, чем его природный цвет волос, — выглядит как паразитический лишай. Чудесно, — с сарказмом вылетело изо рта.
— Ну, надо бы закрасить, пока обзываться не начали или еще больше дразнить, хотя куда уж больше… Пошли после уроков ко мне, бабушка не будет против точно. Закрашу всё это недоразумение. Вообще я в будущем хочу попробовать себя в профессии парикмахера. Я Феликса еще заодно позову, попробуй обрисовать ему ситуацию с тетрадями, а то какая-то путаница произошла. Некрасиво.
— Быстро вы успели сдружиться.
— Феликс довольно неплохой парень, хотя пытается казаться другим. Мы с ним случайно познакомились, когда одновременно с уроков сбегали. Я с алгебры, а он, вроде, с черчения. Через одно окно прыгали. То, что с дальнего угла школы, если видел. Оно самое хорошее для незаметного побега.
— Понятно, — буднично ответил Акира, в моменте подумав о том, что ему тоже надо бы найти хороших людей для дружбы. В одиночку в Мурасаки долго не протянешь, хоть все и говорят обратное. Командная работа является подпольным ключом к успеху в общении и хорошим взаимоотношениям с учениками Шестеренки. Нужно лишь хороших людей найти. Тех, кто с удовольствием пойдет на контакт и захочет дружить, — я после шестого урока свободен.
Почему-то Акире показалось, что Чонин может быть хорошим кандидатом на роль адекватного человека, которые здесь не так часто встречаются. Возможно, они смогут стать намного больше, чем просто школьники с нейтральным отношением друг к другу.
Акира совсем не против заводить друзей, а не врагов.
— О, у меня тоже шесть. Пошли смывать этот ужас, пока дружки тех идиотов не приперлись, улыбнулся Чонин и потянул старшего за ткань на локте в сторону школьного туалета.
❀ユース❀
Сквозняк страдальчески воет, наступая на куски побелки, стекла и окурки. На некоторых подоконниках лежат хлопья апрельского снега оттого, что окна постоянно открыты. Тротуары и извилистые дороги замело метелью, что выглядит чрезмерно странно в весеннем антураже.
Сынмин, обмотанный бордовым шарфом, плутовато заныривает в слабо отапливаемое здание Шестеренки. Снежинки, запутавшиеся в его шоколадных волосах, мгновенно тают, из-за чего пряди намокают и сворачиваются в волны. Чанбин, плетущийся неподалеку, вдруг чихнул. Друг на него слабо шикнул.
— Тихо ты! — буркнул Ким, пугливо озираясь вокруг в поиске учителей или жадных старшеклассников, — меньше внимания — больше достанется.
— Лишь бы по шапке не досталось, а остальное неважно, — Чанбин почесал нос и шмыгнул на лестницу запасного выхода из школы, чтобы более незаметно пробраться в библиотеку и затесаться в ее рядах, поедая конфеты и чипсы.
— Я так уже килограмма шипучки лишился, больше на это не попадусь. Не отдам никому.
Они специально сбежали с урока на рынок, чтобы накупить всяких гадостей и съесть их без лишних свидетелей.
Старшеклассникам нравится отбирать у младших всё, что покажется им интересным: начиная от денег, и заканчивая самыми обычными конфетами. Самое главное, не показываться им с сигаретами, иначе те могут запомнить и до самого выпуска из школы стрелять по целой пачке в неделю.
Благо, что ни Со Чанбин, ни Ким Сынмин не курят.
Им повезло остаться серой массой для выпускающегося хулиганья, которому неизвестно о правилах приличия, нормах и банальной этике.
Чанбин с Сынмином познакомились сразу же после церемонии открытия, это произошло непреднамеренно. До того дня никто из них в Мурасаки не учился, и это было видно по растерянности в юношеских глазах. У них как-то случайно вышло зацепиться языками на позитивной ноте и не перейти в кулачные бои, в отличие от всех остальных поступивших в гаечный ад.
Юноши решили держаться вместе хотя бы по двум схожестях между ними: никто из них не курит и не любит решать конфликты драками. Этого вполне достаточно для того, чтобы в незнакомом мальчишке почувствовать родственную душу.
И если Ким искренне не осознавал весь ужас, в котором захотел получить аттестат, то Чанбин целенаправленно шел сюда, чтобы стать смелее и мужественнее. В политике Мурасаки он чувствовал некое воодушевление и вдохновение, хотя парень никогда не интересовался искусством, живописью, литературой или классической музыкой. В хаосе тысячи юношеских голосов он услышал драматичную серенаду, что подсказала ему верный путь.
По молодости любая рискованная тропа кажется правильной. Об ошибкам начинаешь думать, когда те уже сделаны. В любом случае, на данный момент Со Чанбин уверен в собственных силах.
Сынмину же трудно оставаться в стенах Мурасаки в одиночестве. Для него её каркас, стены, лестницы и бесконечные туннели коридоров пахнут отчаянием и безжизненным желанием свести счета с жизнью. У разбитых кирпичами окнах витает меланхолия, хрупкий снег, надрывистые мольбы о помощи и эхо усталости. Будто у сложного организма забрали жизненно необходимый орган, и теперь тот не может самостоятельно существовать без кислородной маски.
В той школе, где Ким учился годом ранее, а также выпускался из среднего звена, кипела целая вселенная: интриги, единый на весь этаж смех, общие разочарования и радости. Никто не дружил друг с другом до гроба, но общая картина отражала намеки на корпоративность, сплоченность и толику единства. Здесь же каждый сам за себя и против каждого.
— Главное, чтобы в библиотеке никого не оказалось, — зевнул Чанбин, — как же не хватает какого-нибудь места, где не нужно переживать за сохранность вещей и безопасность. Мне всегда стремно оставлять куртку в гардеробе, ношу специально самую невзрачную.
— Я тоже. Думаю, все так делают, — пожал плечами Сынмин, — ну те, кто не хочет распрощаться с дорогими или просто красивыми шмотками.
Школьники проходят мимо кабинетов с левых сторон, справа от них выпадают окна и вид на «кольцо» двора. С каждым метром учеников становится все больше, как и страха за конфеты и чипсы, спрятанными под куртками. Ким вздыхает, однако продолжает уверенно шагать в сторону библиотеки, пока Чанбин торопливо шлепает за ним, замечая в непроизвольном рое учеников своих одноклассников и младшегодок.
Лишь стоит им завернуть за угол, как Сынмина неожиданно с ног сбивает высокий парень. Юноша падает навзничь, а пакет с конфетами, спрятанный под курткой, ожидаемо лопается с характерным хлопком.
Несколько кислых леденцов в цветастых обертках приземляется на грязный пол и отскакивает к ногам того, кто сбил мальчишку.
— Ты куда прешь? Глаза на задницу натянуты? — с обидой рявкнул Сынмин и встал с пола. Он стянул куртку на бедрах так, чтобы оставшиеся конфеты не посыпались из него, как монеты в игровом автомате.
Юноша цинично изогнул бровь, будто увидел перед самой маленькую блошку.
Его плечи оголены из-за белой майки с крупным вырезом, черные, чуть отросшие до затылка волосы взмокли от пота. Ученик небрежно сложил руки в карманах и слегка нагнулся к Сынмину, что по росту немного ниже его.
— Разве не ты в меня врезался? — пухлые губы разлепились в лукавой насмешке, — зачем грубить из-за такой ерунды?
— А что такого грубого я сказал? — Ким горделиво вздернул нос, — только правду.
— Ах, ну если правду… — вдруг улыбнулся сверстник, которого Сынмин и Чанбин неоднократно замечали ранее в коридорах, — тогда ладно, — у парня руки до локтей изрисованы мелкими рисунками и надписями черной шариковой ручкой. Сынмин неосознанно подумал о том, что ему бы пошли татуировки.
— Сынмин, пошли уже. Перемена не вечная, — потянул его за руку Чанбин, заметив то, как недоброжелательно на ученика пялится его друг.
Юноша освобождает ему дорогу, жестом показав «прошу, проходите», но в последний момент, когда Ким делает шаг, вдруг окликает толпу учеников в разношерстных гакуранах.
— Пацаны, здесь конфетами угощают.
И уходит прочь.
— Вот же сука! — не сдерживаясь, ругается Сынмин и бежит за Чанбином в противоположную сторону, — шпала хитрая, — он придерживает конфеты в ярких обертках сжатыми концами куртки и надеется, что никто не пойдет по следу падающих на пол сладостей.
❀ユース❀
Акире удалось найти брата, когда тот вошел в класс после звонка на урок. Поговорить должным образом парни смогли лишь на большой перемене, на которой обычно большинство находит себе проблем на голову или уходит в ларек за сигаретами, стоящий недалеко от школы. Для многих одноклассников было крайне необычно видеть близнецов вместе, когда те думали, что это один и тот же человек.
Джеро позже с искренней обеспокоенностью разглядывал помятое лицо Акиры, изувеченное грубыми пальцами неотесанных хулиганов. Не сказать, что он не ждал чего-то подобного. Скорее, желал, чтобы его брат не получал травм и оставался невредимым. Даже в том месте, где это практически невозможно.
Мокрый снег валит на молоденькую траву, тротуары, вытоптанные тропинки, деревья и широкие дороги. Он вуалью ложится на крышу могущественной и устрашающей школы, стоящей будто на вершине всей Йокогамы.
С крыши Мурасаки можно увидеть город, что лежит как на ладони. Дома с небольшими двориками и высотки с панорамными окнами перестают быть видимыми из-за хрупкого, таявшего в воздухе снега. Небо захлебнулось в непримечательной пасмурности, таким же ощущается время, невозвратимо потраченное в стенах Шестеренки.
Акира глядит на свинцовые тучи и на то, как размокшие хлопья шлепаются ему на лоб и выставленные вперед ладони. Черная ткань гакурана намокла, подошва обуви разрезает растаявшие лужи на полу круглой крыши с дыркой посередине. Из-за непогоды каждый муравей Шестеренки прячется под протекаемыми потолками, не желая выходить в сырой апрель.
Ветер треплет плешивые волосы юноши, что стоит на краю крыши почти в полном одиночестве. Мальчишеские мысли и страхи окружили худощавый силуэт, шарф приятно согревает горло, что только перестало болеть после окончания болезни.
Не исключено, что Акира после сегодняшнего снова заболеет. Лишь бы пореже появляться в школе, в которой совсем нет жизни, мечт и планов на будущее.
Он в последний раз глядит на раскинувшееся величество прозрачной и незамысловатой, а затем уходит прочь с крыши, оставляя мокрые следы подошвы на ступеньках лестницы. За перила Акира не собирается держаться, ведь есть риск, что их заплевали и измазали в какой-нибудь гадости.
Неряшливые рукописи на стенах съедают пространство. «Ты лох», «ты пидор» и «ты чмо» написано почти на каждом шагу — настолько тесно, что невольно сам поверишь в суть общественных осуждений.
Измывательства броские и рваные, будто бы их обрубили острым тесаком в посвящении каждому местному школьнику. По-другому ученики из Мурасаки не смогут нацарапать. На это им не хватит интеллекта, фантазии, настроения и искреннего желания сделать что-то более великое, чем просторечную банальщину.
Акира спускается на второй этаж, ослабляя удавку шарфа. Незачем больше беречь горло, когда снег не попадает на него. Почти. С раскрытых нараспашку окон иногда залетают снежинки, что тут же таят в балагане ссор и препирательств школьников.
Мурасаки — самый настоящий пассаж с многочисленными переплетениями прилавков. Кто на что горазд, но лишь единицы на «рынке» запоминаются в потасовке разногласий и мнений.
Младший Кавасаки шаркает по грязному полу, огибая пробку людей, дерущихся, потому что это весело. Близнец проходит дальше и замечает впереди покалеченного мальчишку. На полу брызги крови в авангардном стиле — единственное, что здесь можно сравнить с искусством. Акире с самого себя смешно и тошно за подобные мысли.
Школьник, разрисованный гематомами и увечьями, бережно соскребает себя с линолеума, не желая поднимать головы, чтобы не выдать сломленности. Черные кудри спали на затекшие глаза, песчинки впились в ладони, слякоть снега на ботинках размазалась по полу и частично впиталась в колени избитого.
— Ты в порядке? — тут же подлетает к парню Акира и пытается ухватиться за клетчатую рубашку на его плече так, чтобы не порвать её и не доставлять боли учащемуся.
Незнакомец поднимает голову, и лицо его вдруг оскаливается:
— Нахуй пошел, — коридор разразился внезапным лаем. Кавасаки не понял, в чем дело, и тем не менее незнакомец отчетливо узнал в нем недруга, — вернее стой, мне как раз надо тебе должок вернуть, — говорит юноша и бьет новенького в живот, от чего тот сгибается пополам.
Все-таки узнал в нем Джеро.
Воздух на мгновенье выбивается из грудной клетки. Становится нечем дышать. Акира кашляет, а глаза предательски слезятся. Конец шарфа елозит по полу, цепляя на себя грязь.
— За что? — спрашивает он, с трудом выпрямляясь.
— За тетрадки.
— Да не брал я ваши тетрадки, — взгляд Акиры воспылал гневом.
Его откровенно начало раздражать, что ему прилетает за то, чего он не делал.
— Не пизди, я лично видел, как ты их с крыши сбросил. Смотри, как бы тебя никто не скинул оттуда.
Уродливые коридоры сгущаются все ближе к эпицентру очередного социального воспаления. Мимо Акиры и избитого юнца проносятся другие хулиганы. Мало у кого из них на одежде присутствует единый цвет. Не до конца понятно, с чем это связано. Будто нет цельной школьной формы, но есть дресс-код с ее жалким подобием. Здесь каждый сам за себя, а потом к кудрявому парню с рассеченной бровью так никто и не подошел на помощь, кроме одного из близнецов.
Спонтанно в зоне видимости появился Джеро, который с непоколебимой уверенностью оттолкнул школьника от родного брата.
— Руки убрал, — рыкнул он, — не впутывай моего брата в наши разборки, Чан.
Акира резко обернулся, сердце вдруг заколотилось в ожидании чего-то нехорошего. Негативные последствия будто бы уже предначертаны в разложившейся стычке.
— Ебать мой лысый череп, — удивленно ахнул Чан и прикрыл рот ладонью. Под ногтями запекшаяся кровь, — вас двое, — в мозг тут же пришло осознание того, что он, по всей видимости, ударил не того, кого изначально хотел. За проступок прилетело невиновному, — прости меня, пожалуйста, — полный вины взгляд обратился к Акире, чьи волосы местами заржавели и пожелтели после встречи с Чонином и осветлителя, — я не знал, что у Джеро есть брат-близнец. Вот это сейчас стало неожиданностью, как неудобно-то вышло. Я неспециально тебя ударил. Нет, ну я хотел, но я думал, что ты…
— Я понял-понял, — перебил его Акира, после незаметно выдохнул. По крайней мере, он не сошел с ума оттого, что его бьют, как парню казалось, не заслужено, — с кем не бывает, мы довольно-таки похожи.
— На одно ебало я бы сказал, — ворчливо прощебетал старший из Кавасаки.
— Нет, правда извини за то, что ты получил. Так не делается, — голос Чана непривычно наполнен застенчивостью. Акира бы никогда не подумал, что хулиган может искренне извиняться, признавать свои ошибки и раскаиваться, — и ты прости, — уже обращается к Джеро, — за то, что ударил твоего брата вместо тебя. Ты заслужил, мудак, а он — нет.
— От мудака слышу, не приближайся к нему, — холодно процедил брат, следом взглянул на Акиру с большей теплотой, — всё в порядке?
— Еще бы мне быть не в порядке. Я не фарфоровая кукла, чтобы лежать в слоях пупырки, — школьник закатил глаза и вдруг произнес то, что удивило сразу обоих парней, — не трогай его, — глубокие глаза пронизывают Джеро до самых внутренностей, — и тетради оставь в покое. Скольким ты успел насолить?
— Не я первый запихнул мой рюкзак в мусорку.
— Нечего было садиться туда, где занято, и скидывать мои вещи на пол, — Чан сложил руки на груди. Через одежду пробиваются натренированные на турниках мышцы.
— А у тебя языка нет, чтобы сказать нормально, без угроз? — Джеро изумленно приподнял брови и встал в такую же позу, как и у кудрявого хулигана напротив, — или вы все тут разговариваете как неандертальцы?
Акира растерянно смотрит то на одного, то на второго.
— Здесь так принято.
— Принято быть тупыми? — шустро съязвил старший на семь минут Кавасаки, — пора менять правила.
— Согласен, пора, — для общего удивления кивнул Чан.
— Джеро, не начинай. Тебя же Чан зовут, да?
— Да. Бан Чан, если полное.
— Давай начнем заново, Чан? — Акира протягивает старшекласснику свою прохладную руку. Чан изумленно пожимает её, чуть сжимая в ответ, — мне неинтересны разборки. Я просто хочу спокойно учиться, не ожидая ножа в спину каждый раз, как прихожу в школу. Я уверен, что возможно наладить контакты, даже если это великая и непокорная школа «Мурасаки».
— Хочу того же, я понял тебя, — Бан переводит взгляд на Джеро, который в это время цинично рассматривает порванный рукав на чужом плече и окровавленную бровь Чана. Старший близнец с неуверенностью и недовольством на лице протягивает ладонь вперед, но ответа от Чана не следует, — не, так не пойдёт. Пожмем их, когда сам захочешь этого.
— А если не захочу? — с вызовом выпалил Джеро, совсем уж по-детски.
— Тогда ты будешь упертым болваном, кому гордость превыше всего остального.
— Согласен, — кивнул Акира.
— Я у учителя-чудака со странной прической выхватил ключи от заброшенного музыкального класса, — Чану вдруг захотелось поделиться этой новостью с тем, кого он недавно ударил кулаком в живот, и с тем, кто на него пялится с показным пренебрежением. Может ли интуиция ошибиться? Да кто ее знает. Чану не нужна интуиция, пока он верит самому себе, — вон за тем углом, видите? — близнецы смутно кивают, повернувшись туда, куда показывает палец, — приходите туда, если в коридорах опять начнется постапокалипсис. Там тихо.
— Спасибо, — искренне улыбнулся Акира.
Чан отчеканил кивок и направился в сторону так называемого музыкального класса, чьим безмолвным хозяином он себя назвал. Бан услышал несколько фраз позади себя, когда скрылся за углом с обшарпанным ремонтом и стекшейся вниз краской. Он приложился спиной к стене и вслушался в тихие семейные бормотания.
— Ну вот видишь, можно разговаривать по-человечески. Почему ты себе врагов наживал все это время? Я из-за тебя еще от одного отхватил без причины, нахуя ты тетрадки выбрасываешь?.. Это ж святое. Будешь так глумиться над ними — вдохновение на стихи пропадет. Часом не твои ли стихи перед школой по ветру кружатся?
Джеро счел вопрос риторическим и не стал на него отвечать. Понятно же, что его.
— Здесь по-другому не выжить. Нужно уметь давать сдачи.
— Находить приятелей тоже нужно уметь. Иначе все из-за твоего отвратного характера ополчатся против тебя же. Чан нормальный чувак, договорились же как-то без идиотских кровопролитий. Хотя я сам в шоке, что здесь люди понимают и другой язык, человеческий.
Говоря все это, Акира ни за что не признается брату в том, что он на самом деле переживает. У него на душе бесконтрольный вихрь сомнений и самоубеждений, которые парень пытается не слушать во имя перемирия разносторонних мотивов, целей и идей. День ещё не успел подойти к логическому завершению, а младший Кавасаки уже успел за это короткое время стать участником нескольких потасовок без особо значимой причины.
Братьев оглушает внезапная трель школьного звонка, свидетельствующая о том, что пора просиживать штаны за партами. Однозначно ясно одно: никто из трех парней даже не догадывается о том, что сегодняшний день стал истоком революции в застоявшейся школе с зловословными бравадами на фасаде, внутренних стенах, кабинках туалетов, скрипучих стульях и подоконниках школы.
В один апрельский, непривычно заснеженный день в Мурасаки зародилось начало крепкой дружбы — уникальной и единственной в своем роде. Она, подобно эксклюзивному предмету, одна такая во всем многообразии чудаковатого мира юности.
И пускай сейчас никто не подозревает о переменах, но они обязательно настанут. Ведь искусство, скрытое в шаблонах, рано или поздно проявится самоотверженным экспериментом наперекор практичным суждениям, где нет места воображению и изобретательности.
Осталось лишь поймать мгновенье.
❀ユース❀
Снежинки стремительно таят, растворяясь в коротких жестких волосах. Ли Минхо зачесывает мокрые пряди назад и стирает талую воду со лба. Он вальяжно разгуливает по второму этажу гаечного учебного заведения, пока блестящие отпечатки кроссовков следуют за ним по пятам. Отморозки из одиннадцатого класса выбрали неудачное время для «стрелки» с зазнавшимся мальчонкой, когда кашеобразный снег валит с апрельского неба.
Минхо вымок, но победил в несерьезной драке, тем самым завоевав уважение среди сверстников и более взрослых школьников.
У выскочки из одиннадцатого класса пара пропущенных тумаков по лицу, у новичка из десятого — хорошее настроение и, главное, благосклонный настрой на скоротечный остаток дня. Ли не догадывался, что Мурасаки принесет ему испытания в лице неугомонных задир, что пытаются выбить себе авторитет запугиванием, однако он даже рад тому, что вышло в итоге.
В школах, где за каждую драку следует выговор и последующее за ним отчисление, нет места для чести и игры по правилам. Когда нужно выкурить человека из класса, нет необходимости бороться за свое место под солнцем, ведь всегда можно сфабриковать результат несанкционированной жатвы.
В Мурасаки же нет иного варианта, кроме как показать всё, на что ты годишься. Отец Минхо неспроста отправил его доучиваться туда, откуда и сам выпустился однажды. Установки Японии в двухтысячные годы все еще не предполагают мирных вариантов решения проблемы. Лучше один раз показать наглядно, чем потратить время на несколько попыток объясниться уговорами.
Минхо проходит кабинет биологии и натыкается взглядом на юношу, болтающего ногами на разукрашенном подоконнике.
— О, Годзилла.
— Да неужели. Ты где неделю шлялся? — парень соскочил с подоконника и обнял друга, по-братски притянув к себе за плечи, — уже думал, зассал здесь появляться. А потом вдруг услышал о сегодняшней потасовке с твоим участием. Давно пора было отпиздить Сато.
— Как быстро сплетни расходятся.
— Да хорош скромничать, все об этом треплются. Друзьяшки Сато теперь хотят тебя отмудохать.
— Почту за честь, — Минхо слабо хмыкнул и оперся на подоконник, ощущая под подушечками пальцев мелкие опилки. Они вполне могут стать занозами при неудачном шевелении, — сигаретки не найдется? Мои промокли.
— Смотрю, ты вместе с ними. Держи, — Годзилла достал из нагрудного кармана гакурана начатую пачку толстых сигает и протянул ее младшему.
— Если промокать, то всем вместе, — пожал плечами Минхо.
Он знает Годзиллу с самого детства, ведь парни выросли в одном дворе. Они пережили вместе междоусобицы в песочнице, дележку района по частям, войны камнями и палками, совместное воровство недоспелой вишни и вечера за приставкой.
Годзилла старше Минхо всего на год, но между ними чувствуется значительная разница. За время обучения в Шестеренке Ли успел заметить, как отдалился от него друг. Он стал значительно мужественнее и сильнее, это так или иначе сказалось на дружбе двоих. Минхо воспринимает его как брата, с которым перестаешь часто общаться из-за обстоятельств времени, длинных расстояний и наличия личной жизни.
— Так где ты был все это время? Неделя прошла с начала учебы. Такой махич пропустил сразу после церемонии открытия.
— Да отец внезапно уехал на сделку с конкурентами и меня с собой решил взять в Шанхай. Я ж не дурак, чтоб отказаться от такого.
— Дураком был бы, если бы отказался.
Под Минхо образовалась лужа талой воды, он спрятал сигарету за ухо и прикрыл рот кулаком с целью кашлянуть. Темные волосы контрастируют на млечной, кафельной коже лица. На пересушенных губах образовались складочки, что при неаккуратном движении способны порваться.
Вдоль стены прошел высокий юноша с выбритой головой. Он, заметив Годзиллу, который стоит у окна, окликнул его ехидным голосом.
— Эй, Годзилла. Тебя Джуничи искал. Ему передали, что ты впрячься можешь при необходимости, перетри с ним.
— Спасибо, я найду его на следующей перемене.
Выбритый школьник кивнул и скрылся в одной из лабораторий для занятий по биологии.
Минхо молчаливо проводил очередного человеческого муравья взглядом, а после заявил, повернувшись к старому другу:
— Я тоже себе хочу крутое погоняло.
— Что насчет одуванчика? — широко улыбнулся Годзилла. На его зубах стала заметна пигментация от большого употребления кофе или чая, — тебе бы пошло.
— Какой еще одуванчик? — Минхо глупо захлопал глазами. Они у него прекрасны: по-необычному красивые и переливаются при любой возможности, — оно не звучит серьезно, меня так каждый захочет отпиздить.
— Запомни, тебя не описывает прозвище. Это ты даешь жизнь кличке и влияешь на то, как к ней будут относиться другие. Так что и с погонялом по типу «Моськи» или, например, «Таракана» можно жить.
— Ну не зна-а-аю, — недоверчиво протянул юноша, — где динозавр, перекромсавший город, а где тараканишка?
— Тараканы уж больно живучие, зря недооцениваешь.
— Пф-ф, — Минхо фыркнул, — упаси Будда получить такую, — он сложил руки на груди, складки гакурана разгладились, — а на тебе я больше другую кличку не вижу. Годзилла будто хорошо подходит.
Это тот случай, когда кличка взаправду заменила имя.
Годзилла один из немногих школьников в Мурасаки, которым посчастливилось или не посчастливилось привязать к себе говорящее прозвище, что может сказать куда больше настоящего имени. Все, кроме учителей, называют его Годзиллой. Такую кличку ему дал кто-то из школьников, учащихся здесь, за то, что в свое время он навалял всем мелким бандам, что увидели в нем слабого ягненка-неудачника.
— Дело привычки, еще полгода назад я плевался, когда слышал его в свою сторону. Ладно, — парень вдруг стащил рюкзак с подоконника, деревянная труха посыпалась следом на пол, — давай, Таракан, я свалить хотел с уроков, чтобы в компьютерном зале посидеть. А, блять, — вспомнил он, — Мне еще нужно по-быстрому найти Джуничи, знаешь такого? По глазам вижу, что нет. Ну ниче, быстро запомнишь всех. Особенно самых выебистых.
— Да ты ахуел совсем, — возмутился Ли, попытавшись пнуть Годзиллу по ляжке, но тот вовремя отскочил, — какой еще Таракан? Откуда ты вообще взял это?
— Да бля, недавно в одном фургончике попробовал такого во фритюре с терияки, теперь из головы не выходит. Вкусные были, зараза.
— Какой ты Годзилла? — у промокшего школьника все же получилось шлепнуть носком кроссовка по чужому бедру, — ты еж или просто тот, кто жрет тараканов.
Годзилла лишь смеется и удаляется по извилистому коридору, полному препятствий, трудностей и вольностей. А Минхо, не шибко довольствуясь полученному прозвищу, бредет в противоположную сторону от общего потока в разногласной школьной форме. Он сам не знает, куда следует.
Ли ненадолго хочется побыть в одиночестве и выдохнуть накопившиеся за целый день тревоги. Конечно, хорошо, что он стал учиться в одной школе вместе с Годзиллой, но этого недостаточно для того, чтобы почувствовать себя убаюканным искренней поддержкой и радостью от незначительных бесед. С дружбой дела не складываются, пока выходит только драться за попытку сосуществовать в одном сложном организме школы.
Минхо не хватает чувства крепкого симбиоза с кем-либо. Так, чтобы души переплетались от единства мыслей, схожести во мнениях и иногда кололись от дружеских споров по поводу того, что соленое гораздо лучше сладкого.
Юноша огибает разбитый стенд с внеурочными кружками, которые никто никогда не проводит, ведь учителям-надзирателям не хочется тратить время на неотесанных бандюганов, что не воспринимают предоставленные им возможности всерьез. Возможно, гаечная дыра превратилась бы в более приятное место, если бы ей задали другое направление — курс на искусство и саморазвитие.
Влажные волосы доставляют дискомфорт, Минхо вдруг натыкается на парня, облокотившегося поясницей на подоконник. В зубах у него тлеющая сигарета, в пальцах заточенный карандаш с серым грифелем, а в другой руке что-то похожее на блокнот. Ли подбирается ближе к школьнику и видит то, как он выпускает губами дым в потолок. Сигаретный смог неспешно струится к потолку, разбредаясь по углам, что заросли грибком вместе с плесенью.
— Огонька не найдется? — учтиво интересуется Минхо, доставая из-за уха сигарету, которую отдал ему Годзилла.
Парень отвлекается от незамысловатых штрихов по бумаге и вытаскивает из кармана коробок спичек.
— Забирай все, там две штуки осталось.
— Спасибо, — Ли молча чиркает спичкой по полоске красного фосфора, искра негодующе шипит, всё же позволяя пламени разрастаться. Ученик в вороньем гакуране поджигает сигарету и возвращает почти пустой коробок с одной попыткой поджечь сигарету, — держи. Может, другому пригодится.
Школьник в белой майке, оголяющей подтянутые плечи, немногословно кивает, затем кладет коробок обратно в карман и возвращается к блокноту с грифельными линиями. Сигарета, зажатая в его рту, пыхтит, подобно паровозу. Минхо же не спешит уходить.
Спустя какое-то время он спрашивает, неотрывно следя за четкими движениями простого карандаша.
— Не боишься огрести?
— За сигарету? — парень поднял голову с листа и взглянул на Минхо, черные волосы длиннее затылка оголили вытянутое лицо и пухлые губы, — здесь все курят.
— Нет, — Ли мотнул головой и сделал затяжку, — за то, что рисуешь.
Предполагаемый ровесник опустил голову и продолжил рисовать, выводя ветку цветка, похожего на лилию. Его крепкие руки расчерчены шариковой ручкой, к родинкам наперегонки бегут бабочки и рыбы, у костяшек в мертвой петле изогнулась стая бумажных журавликов.
— Хочешь нарваться? — собеседник приподнял бровь с ехидцей на краешке губ.
— Интересуюсь.
— В дамках тот, кто может дать сдачи. А я могу, и мне похуй, что там думают другие. Общество не геометрия, чтобы я ему что-то доказывал.
— Уважаю, — юноша вдруг протянул холодную руку, — я Минхо.
— Хёнджин, — секундное столкновение противоположных взглядов позволило парням задуматься. Глубокие глаза Минхо устремились на то, как школьник в майке отложил карандаш и пожал чужую ладонь, слегка измазав ее грифельным пятнами, — тоже рисуешь?
— Нет, восхищаюсь теми, кто умеет рисовать.
Хёнджин клацнул зубами, наслаждаясь прямолинейностью. Он не любит ходить вокруг да около, когда сложными словесными оборотами огибают суть. Отчего-то Хвану кажется, что Минхо тоже не из тех, кого привлекает робость. У парней получилось зацепиться языками, пока за окном вальсируют хлопковые волокна снега.
Они так и продолжили беседу. Не о чем-то серьезном или важном, а том, что помогло бы закрепить их странную образовавшуюся связь. Для начала следует поговорить о незначительных деталях, прежде чем решить доверить душу. В противовес общим ценностям Минхо и Хёнджин пошли обходными путями. У них нет потайных смыслов или интриг, но так просто откровенничать с незнакомцами глупо. По крайней мере, с теми, с кем еще учиться три года.
Минхо по-прежнему желает найти родственную душу, от которой не получит нож в спину или биту в селезенку. Слово за словом, и люди здесь стали казаться не такими жестокими, какими пытаются выглядеть. Витиеватый дым струился в потолок, стремясь взобраться на небо и покинуть злополучную гайку с кабинетами, меловыми досками, партами и непонятными абзацами учеников прошлых лет.
Все же лучше
быть, чем просто казаться.
Сигареты медленно тлели, грифель скрипел под давлением руки Хёнджина, волосы Минхо лениво подсыхали, а чернильные рисунки шариковой пастой все больше цепляли его колдовской взгляд.
❀ユース❀
От урчащего вентилятора покачиваются кисейные занавески, на деревянном столе лежит коробка с кубиками сахара. Солнце мажет по гарнитуру кухни, атмосфера в помещении царит сжатая, давящая, чего нельзя не заметить. Чонин невозмутимо возвращается из ванной, перемешивая в глубокой тарелке краску, что воняет аммиаком. Он застывает на пороге, позволив нитям из бусин лечь покрывалом ему на плешивую голову, пострадавшую от хулиганов.
— Ну вы опять, — устало застонал он, проходя дальше на кухню, — решили же все, что это Масаши все карты вам смешал.
— Все в порядке, — отмахнулся младший из Кавасаки, — эти конфеты очень вкусные, — юноша тыкнул на вазочку со сладостями, пытаясь разбавить наэлектризованный в помещении воздух и сгладить острые углы.
Друг напротив друга за столом сидят Джеро и Феликс, а Акира застенчиво сутулится на третьем стуле, что находится между двумя школьниками. Чонин, как и обещал, позвал близнецов Кавасаки и Феликса к себе домой, чтобы исправить последствия драки и заодно обсудить возникшие недопонимания.
Как оказалось, тетрадками кидаться первым начал совершенно другой человек. Тот, кого изначально в расчет не брали абсолютно. По итогу он неосознанно или целенаправленно свел Джеро и Ли в обоюдном пренебрежении. Неудобно вышло, особенно после того, сколько «любезностей» каждый успел прощебетать друг другу.
И теперь им крайне неловко сидеть бок о бок, когда столько ругани пролетело между ними. Джеро иногда постукивает ногтем по гладкой поверхности стола, а Феликс чуть возмущенно сопит, не веря, что его удалось провести вокруг пальца, ведь он искренне верил, что ударил того, кто нуждался в том, чтобы получить по заслугам.
А оказалось, что Ли напал не на того, а «тот» вообще ни причем, потому что точно также защищался от набегов учащихся. Действительно странно, что в Мурасаки вполне естественным считаются конфликты, возникшие прямо с порога — с церемонии открытия.
Не успев начать учиться, ты вынужден искать безопасный архипелаг среди полностью затопленной Атлантиды. В других учебных учреждениях это выглядело бы как минимум странно, как максимум непозволительно. А здесь… Жажда крови затуманивает разум и здравый смысл, а школьники, несплоченные единым стилем одежды, нападают на новичков, подобно зараженным зомби, что топчут тех, кто выбивается из целостной оравы монстров.
Яркий едкий запах бьет по носу почти до слез, Ян перемешивает последние комки порошка пластиковой ложкой и ставит тарелку на стол, затем отходит за специальной кисточкой. На столешнице лежит рулон фольги.
— А это точно безопасно? — риторический вопрос вылетает из уст Акиры сам с собой.
— Вот на тебе и узнаем, — хмыкнул Феликс, морщась от шлейфа резкой химии, — ну и вонь.
— А почему краска фиолетовая? — Джеро пододвинул к себе тарелку и нырнул в нее носом, но сразу же отодвинулся, — фу, будто сдох кто-то.
Чонин возвращается переодетый в растянутую майку с частыми кляксами пятен от прошлых покрасок. У него под мышкой смятая футболка, а в руках кисточка и еще одна миска со стремительно темнеющей жижей.
— Это тебе, калека, — Ян протягивает Акире футболку и выкладывает оставшееся из рук на стол, — надень, чтобы форму не марать.
— Ты хотел сказать коллега?
— А, бля. Ну, смысл так-то тот же, ты же пострадавший.
У Чонина обнаружились явные проблемы с пониманием истинных смыслов слов.
— А почему краска цветная? — Джеро тычет пальцем в первую миску и приподнимает темную бровь треугольником.
— Так это осветлитель, — буднично ответил Чонин, почесав пегой затылок, — я хочу вернуть себе прошлое мелирование, оно мне нравилось. Хотите, я вам осветлю пару-тройку прядок? — с детской невинностью в голосе спросил он и стал перемешивать лавандовую субстанцию.
— Хочешь, чтобы опять доебались в школе? — Феликс вздернул брови и сложил руки на груди, не понимая причину бравости, — разве это не глупо? Тебе же досталось только потому, что выделяешься.
— Я готов отстаивать то, что мне дейсвительно нравится. Я не буду выглядеть так, как того хотят те мудаки. Что, если через месяц все начнут ходить со стразами на косухах, мне тоже прикажешь одеваться, как остальное стадо?
— В тебе бушует подростковый максимализм, — неуверенно пробормотал Акира, склонив голову вбок.
Чонин раздраженно всплеснул руками.
— За вас говорит ваш страх идти против системы, а я не боюсь. Мои интересы не гонятся за модой, и они не меняются по щелчку пальцев. Я не боюсь выглядеть как-то иначе и не стесняюсь своих увлечений, — он придержал короткую паузу, а после выдохнул, — в отличие от вас, — и пальцем указал на троих.
Их темные головы выглядят неестественно на фоне разнообразных мыслей. Чонин насквозь видит каждого, кто в это мгновенье просиживает штаны у него на кухне, пытаясь убедить в неправильности задуманного не столько Чонина, сколько самих себя. Ведь он все правильно щебечет — каждый завязался в узел, который не распутаешь даже зубцами вилки.
— Я думаю, он прав, — наконец, кивнул Феликс, — на самом деле, я чувствую отдушину в танцах, а по мне этого совсем не видно, уверен.
— Нихуя себе, — присвистнул Джеро, расширив от изумления глаза, — никогда бы не подумал. Ты больше на задиру смахиваешь.
— В этом и проблема. Нами всеми движут стереотипы, которые мы сами и поддерживаем, — искренне разоткровенничался Чонин, — я лучше буду в глазах школы крашеным пидором и сумасшедшим, чем не самим собой. И это мой осознанный выбор.
В современном мире Япония слишком долго сидит в панцире, защищающем людей от внешнего воздействия. Такого как осуждение, травля, угнетение. Много кто из обидчиков прорывается сквозь запретный бункер и наносит раны, даже если пытаешься соответствовать чьим-то идеалам.
И где-то глубоко в душе, на стыке с мыслями Йокогама чувствует то, как колеблется каждый подросток при выборе «быть девиантом или правильным». Город чувствует зачатки перемен, что не желают замечать взрослые. Молодые люди хотят менять мир и меняться сами, а те, кто настаивает на стабильности, лишь боятся ошибиться.
Акира, что все это время молчал, вдруг отреагировал, откинувшись на мягкую обивку стула:
— Джеро, чему тут удивляться, если мы сами не выглядим так, кем являемся? Кто по твоему внешнему виду скажет, что ты любишь вязать, сочинять стихи или розовый цвет, если ты это всячески скрываешь? Впрочем, я и сам недалеко ушел.
— А зачем мне всем подряд кричать об этом? — старший Кавасаки в сомнении сощурился, не поспевая за логической цепочкой чужих мыслей, — зачем мне привлекать к себе внимание?
— Назло всем, — безумно улыбнулся Акира, поддавшись идее сиять звездой даже для тех, кто не никогда смотрит на ночное небо. Парень привалился телом на стол, проглотил братскую неуверенность и попытался придать ему антоним, — пусть каждый бесится от того, что я могу себе позволить быть клоуном, а они из-за своего страха опозориться — нет. Чонин, я в деле, — фривольно расставив локти на столе, довольно хмыкнул Акира и подмигнул Джеро, — ебашь мне всю голову в синий.
— Нихуя, — присвистнул Феликс, у которого заметно возрос интерес к беседе. Ему интересно, насколько далеко зайдёт этот разговор, — радикально.
— И смело, — кивнул Чонин, не ожидая от приятеля подобного, — мне нравится твой настрой, и я не буду тебя ни за что отговаривать, потому что давно не встречал никого на своей волне, но… — он на мгновенье замолк, не подбирая слов, — ты точно уверен, что хочешь покрасить
всю голову?
— Да, я загорелся идеей.
Джеро удивленно поворачивается к близнецу. Когда его брат говорит нечто подобное, это означает, что он уже всё решил. В голове младшего давно взвесились все «за» и «страшно», он выбрал попробовать и жалеть, чем зазря упустить момент. Для него дороги назад больше не существует, старшего Кавасаки всегда поражала эта черта в брате.
Акира с самого детства рос наивным романтиком. Он всегда с эмоциональностью подходил к сюжетам книг и комиксов, глотал сострадание к умирающим животным в фильмах и мечтал о чем-то внеземном, чего не хватало в надоедливой повседневности. Позже и Джеро заразился от него драматизмом.
— Знаешь, я вдруг захотел последовать твоему примеру, — воодушевленно сказал Феликс, глянув на одного из близнецов, — хватит ли осветлителя для нас обоих?
— И ты тоже?.. — искренне изумился Чонин под скупо сжатые губы Джеро.
— Подростковый максимализм мне велит покраситься в какой-нибудь фиолетовый, это довольно необычно, — он коротко пожал плечами, — и красиво. Мама наверняка даст по шее, когда увидит.
— Она у тебя не из боевых? Проводом или шваброй не отпиздит? — тихо спросил Акира и поднял голову наверх, ведь их мама вполне может пойти на такое. Вернее она пожалуется отцу, и тот примет соответствующие меры.
— Не, у меня мама очень хорошая, — голос Феликса пропитан теплотой. Джеро взглянул и брата и по взгляду понял, как тот завидует. Не всем везет с понимающими родителями. Порой так грустно смотреть на семью, в которой всё всегда хорошо, а после возвращаться в свою, где день за днем взрываются назойливые крики и очередные скандалы, — как-нибудь завалимся ко мне с ночевкой, и я попрошу маму, чтобы она сделала свой фирменный молочный хлеб. О, — воскликнул Ли, — или ан-пан!
— Ой, моя бабушка недавно пекла такое, — протянул Чонин, — ща, разберемся с волосами, чайник поставим и будем лопать.
Под всеобщее ликование Джеро не заметил, как застыл на месте. Скажи ему еще день назад, что он будет с кем-то из несправедливо жестокой Мурасаки ненавязчиво болтать обо всем подряд, пить чай, трескать конфеты за обе щеки и отговаривать своего брата от покраски волос в кислотный яркий свет, он бы ни за что не поверил.
Акира проучился в стенах Шестеренки лишь день, но уже успел навести в её пыльной конституции свои протесты и познакомиться с теми, от кого старался держаться подальше старший из близнецов. Для Джеро странно осознавать, что вместо протоптанной годами тропы, можно выбрать свой, неизведанный ранее путь и чертить себе дорогу самостоятельно, не полагаясь на сплетни и предрассудки.
Действительно уникально то, как быстро смогли сойтись на взглядах люди. Нужно было лишь выслушать и не осуждать за иную позицию. Так просто, но так сложно для тех, кто привык поступать иначе.
— Эй, — Феликс затормошил Джеро, касаясь его плеча, — ты с нами? Че завис? — за окном по-прежнему падает рассыпчатый снег, глянцевые конфеты переливаются калейдоскопом в хрустальной вазочке, а в глазах бывшего врага стоит хитрый прищур, — Джеро, а слабо ли тебе ебнуть всю голову вместе с нами?
— Серьезно хочешь взять меня на слабо? — юноша как-то нервно усмехнулся, настойчиво игнорируя пытающие пары глаз отовсюду.
На что они надеются?
— Боюсь принимать такие решения в одиночку.
Джеро громко вздохнул, в последний раз взвесил то, что стоит на двух чашах весов. Действительно ли он не хочет поспешно влезать во все тяжкие или же боится переступить через черту допустимого? Обесцветить волосы — означает пойти наперекор воле предков, ослушаться их наказа об учебе, увековечить себя в ярлыке «чудилы».
Парень поднял голову, убрав темные пряди с глаз, робко взглянул на мальчишек и, наконец, произнес:
— Тогда я хочу в розовый.
— Вот это настрой! — не сдержался от довольного возгласа Ли, — чувствую себя бунтарем.
— В Мурасаки все такие, — фыркнул Чонин, схватив тарелку осветителя и размешав ее содержимое кисточкой, — тогда по очереди осветляемся, потом передаём загаженные футболки, потому что у меня их всего две. А, блин, — вдруг вспомнил он, — мне осветителя, скорее всего, не хватит. Феликс, дуй давай за ним, я пока головы наших одинаковых намажу. А ещё розовую краску и, — Чонин на мгновенье колеблется, раздумывая о чем-то своем, — голубую тоже захвати. На вашем фоне мне делать мелирование несолидно. Гулять так гулять.
— Мы теперь будем как черепашки-ниндзя, — хихикнул Акира.
— Или те странные телепузики, — поддержал брата Джеро, — их тоже четверо.
— Не боитесь, что теперь мы будем разноцветными мишенями для битья? — спросил Ян, пока близнецы стягивают верх гакуранов и надевают вещи, навсегда испачканные прошлыми парикмахерскими экспериментами.
— А что делать? Красота требует жертв, — довольно гоготнул Феликс с порога, затем зашнуровал кеды, чтобы по-быстрому сходить в магазин за нужными вещами и заодно за каким-нибудь солёным арахисом.
— А индивидуальность нуждается в огласке, — вдохновенно прошептал Акира, предвкушая начало чего-то грандиозного.
Никто в столь причудливое мгновенье не знал о том, что спонтанный каприз выльется во что-то большее, чем просто мода среди подростков. Ни Джеро, Ни Акира, ни Феликс, ни Чонин не подозревали, что благодаря им вспыхнет новое, неизвестное раннее течение, которое стало точкой невозврата — некой развилкой налево и направо, где нет дороги назад. Школьники стёрли ее самостоятельно, позволив переменам вырваться на волю.
Ну а пока снег за окном клюет куртки горожан, разлетаясь новостями по всей Йокогаме.
❀ユース❀
Вот так и пролетело время, начавшееся сразу после церемонии открытия. Этот фрагмент стал для каждого девятиклассника или десятиклассника адаптационным, за короткое время все правила не разберешь, но азы крупной самостоятельной системы невозможно не запомнить хотя бы частично.
Хочешь выжить — умей извернуться так, чтобы никого не задеть и никому не доставлять проблем. А если уж соизволил зайти дальше, взяв в охапку смелость, то, будь добр, иди до самого конца.
По стеклу елозит слабый солнечный свет, бросая крохотных зайчиков на изуродованную каракулями стену. Апрель наконец-то позволил желанной погоде повлиять на стиль японцев Йокогамы. После перебоя в качестве снегопада, весна любезно позеленела и оттаяла.
Спутанные коридоры напоминают непроходимый лабиринт или катакомбы. Обманчиво дряхлые руки Сынмина цепляются за подоконник, в то время как сердце гулко барабанит в грудной клетке, подобно вольной птице, что не может вырваться на свободу. Ким загнанно дышит, то и дело оборачиваясь назад. Белая футболка, скрывающаяся за застегнутым гакураном, наивно прячет побои и багряные пятна крови. Горло пересохло настолько, что его стенки по ощущениям стянулись, ноги постепенно начинают ныть.
С каждой секундой, что Сынмин стоит и высматривает друга, который должен был бежать позади, в голову крадутся страшные мысли.
— Вот ты где! Я подумал, ты в туалет забежал.
Юноша сам не заметил, как облегченно выдохнул. Тревога за нового друга мгновенно отпустила.
— Не, это тупиковая идея, — Ким мотнул головой и обратил внимание на разодранные костяшки Чанбина, — порядок? Как дышится?
— Было бы замечательно, если бы они от нас отвязались, — ответил парень, зачесывая волосы назад.
От бега мальчишеские лбы взмокли, а кожа на головах взопрела.
— Убегать больше не вижу смысла, надо дать бой.
— Ты что, в книге про эльфов и фей? Какой нахуй бой? — Чанбин закатил глаза и принялся массажировать шею, переминая пальцами кадык, — тебя минутами ранее чуть в плитку столовой не закатали. Геройствовать будешь, когда пиздиться будем два на два, а не двое на семерых.
— Будем и дальше бегать — ты откинешься, не дожив до крупной стычки хотя бы между параллелями, — горько усмехнулся Сынмин, — не люблю бить морды, но тут вообще без вариантов, чувак.
В начале дня, когда два спевшихся школьника затаились в столовой, чтобы зарубиться в тетрис и доесть начатое печенье, до них докопалось четыре будущих выпускника, найдя новичков слабыми и немощными. Ким никогда себя таковым не считал, впрочем, как и Со, однако двенадцатиклассников было значительно больше, чем два непутевых стажера суровой школы с названием фиолетовой гематомы.
Новенькие не придумали ничего лучше, кроме как действовать на опережение и ударить «главарей» первыми. Тут и завязалась драка в столовой. Чанбин старался уклоняться от размашистых ладоней и кулаков, Сынмин грубостью и насмешками разрезал гнусавые голоса выпускников.
И пускай печенье доесть не получилось, Со чувствовал удовлетворение, разливающееся по венам, адреналин и частичку кровожадности. Это длилось ровно до того, пока в столовую не подоспела помощь, случайно забредшая в школьный буфет.
Сынмин сосчитал получившееся количество врагов, после предложил Чанбину бежать из столовой в любой класс, в котором двенадцатиклассники не заметят их. К несчастью, план провалился. Киму и Со пришлось дать отпор, точнее ударить первыми.
У одного из хулиганов разбита губа, у второго с каждой прошедшей минутой разрасталась шишка на голове. Конечно же, те помчались за Чанбином и Кимом. У двенадцатиклассников не было иного выбора, ведь на кону жалкая честь.
— Вдвоем нам не выстоять против них, — смиренно протянул Чанбин, заглянув в правый карман и нащупав ингалятор. Для личного спокойствия, — но я готов получить по роже.
— Свое рыцарское благородство запихни себе в задницу, — упрекнул его Сынмин, — вместе будем получать, лишь бы ничего не сломали.
Позади Чанбина слышится громкий яростный мат. На стенах нарисованы кривые рожи и что-то непонятное. Нечто такое, что давно выцвело из-за старости и солнечного света.
— Вот вы где, куда убежали? — неискренне мило прощебетал парень с еле заметной щетиной на подбородке.
— Сюда иди, радость моя, — второй налетел на Чанбина и, не дав ему опомниться, подарил два тяжелых кулака в лицо.
Сынмин тут же зацепился за его плечо и добровольно навешал пару ударов, оттаскивая друга от старших. Он не простит себе, если отважный друг, напоминающий шиншиллу, пострадает.
На одном из безликих этажей сформировалась свежая драка, которой вряд ли здесь кого-то можно удивить. Рождение жесткости спровоцировало зуд на крепко стиснутых костяшках и красные пятна на животе и бедрах, что в скором времени превратятся в синяки.
Чанбин старался уклоняться от вспыльчивости выпускников и прикрывать Сынмина, что взял на себе сразу троих. Не то смело, не то глупо с его стороны. Оборону держать не получается, когда не понимаешь, за кого стоит зацепиться первым, если все лезут одновременно. Больше всего внимания достается именно Киму, ведь он пытается провоцировать глупых бугаев, чтобы те не лезли к другу.
Мимо проходящие поодиночке ученики несильно обращают внимание на борьбу, потому что ненароком боятся стать ее участниками. Такое здесь не редкость, а закономерность. Кто-то редкий периодически задерживается глянуть неравный бой, кто-то с сочувствием глядит на то, как с каждой секундой лица юношей превращаются в фарш, и не решаются остановить безжалостное кровопролитие.
Сынмин сплевывает вязкую из-за крови слюну и затуманенным взглядом смотрит на Со, который, к счастью для Кима, пострадал чуточку меньше. И Чанбина это сильно злит. Он не слабый, и ему не нравится, что новоприобретенный братан хочет отгородить его от всех проблем, принимая их на себя одного.
Это нечестно.
Чанбин стер бегущую по носогубке кровь и, яростно крикнув, налетел тараном на хулиганов, что загородили телами еле стоящего на ногах Кима. Лицо парня стало больше алым, чем белым. Им срочно нужно умыться во всех смыслах. Не хватало еще, чтобы задиры прознали об астме Со. Людям, которым нет дела до человечности, войдут в кураж, как только узнают о слабостях искалеченного.
Как хищники, почуявшие кровь жертвы.
Как только хулиганов удалось повалить на пол, Сынмин опомнился.
— Погнали, — крикнул он, потащив Чанбина за собой за ткань рукава.
— Что? Куда?
— Не тормози, — поторопил Ким.
— Мы сбегаем со стрелы, — Чанбин попытался остановиться, но мальчишка остался непреклонен, — это еще хуже, чем быть избитыми.
— Это не стрела, а нечисть, — пробурчал Сынмин, разворачивая друга к себе лишь на мгновенье. Секунду спустя он ускоряет шаг, заметив то, как хулиганы поднимаются с пола, — антоним чести, смекаешь? — Чанбин в ответ что-то неразличимо брякнул и согласился, отпустив руку, — и не побег, а тактическое отступление. Стыдно было бы, будь драка равной по количеству человек, но это хуйня какая-то, а не равные условия, — вдруг напомнил Сынмин, пока рюкзак за спиной шлепает по ягодицам при каждом шаге.
Они шустро поднимаются по лестнице и не замечают, насколько кажется шумным их пугливое дыхание. Хищники следуют по пятам, словно чувствуя чужой страх и запах крови. Гакураны перекрутились, в карманах трещат старые фантики.
— Мне плохо, — честно признался Чанбин.
— Погоди, — Сынмин бегло оглядывается и вдруг замечает, как в кабинет, казавшийся заброшенным, заходит парень с цветной копной волос, — погнали за ним, — он кивает на школьника, которого заметил благодаря приметному кислотно-голубому цвету аммиачной краски.
Подбитые школьники залетают в кабинет следом за незнакомцем и на миг жмурятся от яркости в пространстве. Чанбин тут же отворачивается для того, чтобы незаметно воспользоваться ингалятором, а Сынмин мягко хлопает приятеля по плечу и недоверчиво оглядывает кабинет, прежде чем в него прилетает вопрос:
— Проблемы? — уж больно знакомым и довольным голосом звучит по ушам Кима.
Юноша переводит взгляд на того самого парня в майке, который врезался в него когда-то, после удивленно открывает рот, не зная, что ответить. Чанбин же пользуется возможностью и с любопытством рассматривает необычный интерьер заброшенного музыкального класса, что вечно находится в статусе «ремонта».
В этом месте есть меловая доска, на которой осколком кирпича нарисованы рыбки, кривые рожицы и уравнение с игриком. Подоконники с не задернутыми жалюзи, на них стоят чашки, а еще стопки с беглыми стихами Джеро. В некоторых из них присутствуют забавные рифмы по типу «Чан — кочан».
Кровавые лица Чанбина и Сынмина сильно выбиваются из класса, в котором царит слишком спокойная и безопасная атмосфера. Чан, что минутой раннее что-то зажато скрипел про Обородзуки, теперь же вальяжно сложил руки на груди. Волосы выцвели из-за порошка, где-то на затылке видны рыжеватые пятна.
— Хёнджин, ты их знаешь, что ли?
Множественные пары глаз устремились на Хвана, который сидит в углу класса. Ранее он сложил деревянные стулья так, что те стали напоминать диван. Ноги художника вытянуты вдоль, на подошве можно заметить нарисованные маркером эмодзи.
Хёнджин елейно улыбнулся, спрятал черный фломастер за ухом и пожал плечами. Бордовая прядка, выпавшая из хвоста чешет лоб, хитрые глаза махнули по пейзажу за окном и вернулись обратно к Сынмину.
— Как знать.
— А че у тебя с башкой? — не церемонясь, спросил Сынмин. Он полностью пропустил мимо ушей бормотания Чанбина. Вопрос прозвучал слишком громко и прямолинейно, на парня тут же обратили внимание и другие присутствующие в непривычно тихом помещении.
— Не хами, придурок, — наконец, юноша ниже по росту пихнул друга вбок.
— Да не, стильно выглядит, — оправдался Ким, хоть и сказал, что по-настоящему думает, — вы в принципе какие-то не из мира сего… А что за радужное движение?
— Вы кто такие и че тут забыли? — из другого угла донесся мелодичный, заинтригованный голос. Темноволосый школьник подпер щеку рукой и заинтересованно проследил за тем, как чуть зажатые юноши повернули головы в его сторону, — Хёнджин, кто это? — спросил он, стрельнув в него пытливым взглядом.
— Потом как-нибудь расскажу, — глаза юркнули обратно в блокнот, — с трудом вас узнал, в прошлый раз вы были поцелее. Неужели кто-то все-таки пришел по конфетному следу?
Сынмин не сразу обратил внимание на то, что говорят про него и Чанбина.
— Мы не думали, что здесь кто-нибудь будет, — для чего-то решил сказать это Со.
За дверью неожиданно послышался рой возбужденных голосов:
— Куда делись эти ублюдки? Недалеко от нас же были.
Почему-то в этот момент двое школьников почувствовали себя максимально жалко и униженно, хотя их никто и не пытался обидеть. Во всяком случае, пока что. Солнце лижет парты, стулья и лицо Хёнджина. Его волосы будто подсвечены пламенем, а кожа наоборот — окутана морозцем. Кажется, что юношу мало интересует сложившаяся ситуация, но на самом деле ему взаправду интересно, кому же эта пара успела насолить, что их лица так обезобразили.
— Мы уйдем, когда они уйдут, — Сынмин сжал руки в кулаки случайно пробежался глазами по двум идентичным лицам, не скрывая собственного удивления.
Близнецы привыкли к подобной реакции.
На Кима в ответ глядят два похожих между собой человека. Единственное в них отличие — цвет волос и то, с каким оттенком прописаны эмоции на лице каждого. Тот, что с розовыми волосами, выглядит более меланхоличным, чем тот, что с космически-синими.
— Ключ тогда проверни, чтоб не нашли и не вошли, — усмехнулся обладатель мелодичного голоса и один из немногих, чей голос удостоились услышать Со и Ким, — а это они вас так? — он кивнул на дверь.
Этот юноша единственный из присутствующих, у кого Чанбин увидел естественный цвет волос. Он чувствует себя из-за этого неловко, будто бы попал в логово чудаковатых сектантов, которых все остерегаются.
— Минхо, угомонись, — шикнул на него не до конца осветленный Чан, — ты их пугаешь. Ребят, раковина справа от вас, — Чан вдруг обратился к прибывшим школьникам, — йод и пластыри под ней в коробке.
— Я дикая собака, чтобы их пугать? — фыркнул Минхо и схватил кубик Рубика со стола. Раньше он был учительским.
— Я бы поспорил, — не удержался от едкого комментария Джеро, что до этого сохранял молчание.
— Я был готов к этому, пугало, — Ли резко катапультировал в юношу смятый в снежок лист бумаги, который попал в ни в чем невиновного Чонина, листающего европейские журналы со странными прическами.
— Спасибо, — сарказм Яна вырвался наружу, — и спасибо, что не кубиком, — он кивнул на оставшийся предмет в руках Ли.
Кто бы мог подумать, что совершенно разные люди сойдутся на одном коварном замысле: построить на костях упущенных возможностей общество, в котором каждый сможет быть самим собой. На словах звучит слаще, чем на деле.
Однажды горстка юношей, пропахших аммиачной краской, столпилась у заброшенного класса, в который близнецы получили устное приглашение. Они не знали, как Чан может отреагировать на пополнение «хороших людей», но что-то им подсказывало, что парень будет не против новым друзьям. Главное, чтобы на них можно было положиться.
В тот самый момент, когда парни ворвались в кабинет всей гурьбой, кудрявый Чан молча сидел на учительском столе и курил тонкую вишневую сигарету, держа во второй руке мокрую тряпку. Ей он до этого протирал доску и скрипучие стулья от пыли. При виде разноцветных голов Бан поперхнулся дымом, подумав, что его инициативу создать кружок талантов решили проверить учителя, но это всего-навсего были школьники.
— Что надо курить, чтобы так же? — спросил Чан тогда, разгоняя вкусный дым ладонью.
— Чувствовать надо, — хмыкнул Феликс. Его лоб и шея в редких неаккуратных пятнах фиолетовой краски.
— Раз уж тут стоите, тряпку в зубы и вперед. Мне заебалось намывать тут всё, — Бан кивнул на раковину в углу кабинета, где лежали цветные губки, какие-то куски порванных простыней вместо тряпок и химозное жидкое мило, — в процессе познакомимся.
Так спонтанно и получился скромный альянс в укромном классе Мурасаки. Каждый по чуть-чуть стал одомашнивать неприрученное помещение, в котором уже давно не звучала музыка или стихи.
Феликс потихоньку начал тащить из дома турецкие подушки круглой формы, плакаты знаменитостей и кактусы, что никогда не видели от хозяина заботы. Чонин тащил с помоек все подряд, но получил уважение за принесенное полосатое кресло, Джеро к лампам стал подвешивать фигурки из бумаги, поцарапанные диски и даже самодельный диско-шар к окну.
Позже по зову сердца и любопытности присоединились Минхо и Хёнджин, завидев, как пара странных мальчишек затаскивает в кабинет аквариум. И если первому не было до этого никакого дела, то у второго душа скулила по экстравагантным окрашиваниям, каких не было ни у кого в стенах Шестеренки. Теремок принимал каждого желающего, кто относился к нему и его обитателям с уважением и не косился с осуждением на желание обнажить душу.
В какой-то момент Акира осознал, что ему нравится быть частью странного творческого объединения. Чего-то запретного, провокационного, за что их коалиция может получить ненависть и травлю от других учащихся.
Но Минхо, Джеро, Феликс, Чан или кто-либо другой не неудачники, которые боятся быть избитыми. Они не считают, что нужно бахвалиться физической силой, получая авторитет таким глупым способом.
Хёнджин и Минхо спелись на том, что при любой возможности не прочь ответить на чужую грубость и вляпаться в неприятности. Нельзя сказать, что они не искали их специально, но какая-либо провокация в сторону задир им была ни к чему, если и без того муравьи Шестеренки, прознавшие о новой банде, стали выстраиваться в очереди для того, чтобы отобрать музыкальный класс, до которого никому раньше не было никакого дела.
Стадный рефлекс в деле.
Именно его отсутствие стало главной особенностью образовавшейся компании. История была путанной с самого её появления, и всё же все парни сошлись на едином мнении держаться вместе, потому что только так их безмолвный крик о наболевшем сможет услышать превалирующее большинство незаинтересованных в искусстве.
Никому на данный момент неясно, как в дальнейшем будут обстоять дела с отношением к культуре в Мурасаки, но какое-никакое число учащихся наверняка получится заманить в сети художественного или артистического ремесла.
— А как вас зовут? — спросил синеволосый Акира, поднявшись со стула, что оставил ни одну зацепку на брюках.
— Я Чанбин, а это Сынмин, — низкорослый юноша тыкнул пальцем в беспечного друга, который старается стойко храбриться перед незнакомыми ребятами.
Бравое сердце ему хоть и подсказывает, что среди присутствующих бояться некого, но все равно чувствует подвох. В школьном мире, где «каждый сам за себя любимого» крайне непривычно перекоробить некоторые установки, когда день за днем видишь, как друг предает друга, а гиены в человеческих телах бесцельно устраивают саботажи, пока волки-одиночки прячутся от диких и, главное, безрассудных стай.
Солнечные лучи зацепились за волосы Хёнджина и ни за что не хотят их отпускать. Они лениво смакуют сочетающийся с ними цвет и ластятся дальше: по поверхности поцарапанных дисков и по каждому вручную приклеенному кусочку зеркала на самодельном диско-шаре. Акира неторопливо подошел к доске и осколком кирпича стал чиркать незамысловатые рисунки.
Хван занимается сейчас тем же, хоть и иногда отвлекается на шум в кабинете или пугливые, одновременно с этим бесстрашные глазища некого Сынмина, заявившегося к ним в заброшенный класс. Сама судьба привела за руку. Или же это были пестрые прически, послужившие маяком для заплутавших кораблей.
— Че мнетесь, как девочки перед свиданием? — изогнул бровь Чан и вдруг подошел ближе к Чанбину и Сынмину, — раны обрабатывать будете, не? Кстати, а вы случайно не хотите вступить в наш клуб?
— В клуб чудил? — неожиданно для себя спросил Чанбин с доброй усмешкой. В столь оживленной атмосфере его настоящая сущность прорывается на волю, — я рок люблю, — произнес он так быстро, что всем стал очевиден его положительный ответ.
— Ну ты точно чудила, — широко улыбнулся Бан, подойдя к нему поближе. Парень чуть наклонился к его волосам, которые приятно пахнут шампунем с хвоей. Следом произнес так, что истинный лик Со в одночасье проявился у всех на глазах, — потому что рэп намного лучше.
— Хуйню мелишь, чудила, — Чанбин сощурил взгляд и буквально им пригвоздил к полу кудрявого ученика, вызвав у того ехидное коварство, — рок сравним с искусством. С Шекспиром, Чайковским, картинами Пикассо…
Это умилило Чана. Не каждый день встретишь человека, кто так яро готов защищать свои интересы. Хуже было бы, если бы низкорослый Со, напоминающий шиншиллу, согласился с авторитетным мнением Чана, который, по его мнению, является капитаном команды чудаков. Честность всегда ценится превыше молчания и лжи, она рассказывает о людях больше, чем они сами о себе.
Чанбин вздернул нос высоко к потолку. Он еще покажет, чего рок стоит.
— А ты, конфетный, — подал голос Хван, — с нами или как?
— Да, тоже в синий хочу покраситься.
Под всеобщее улюлюканье и одобрительный свист, Хёнджин обратился к Минхо:
— Только ты ломаешься.
— Чанбин тоже некрашеный, — возмутился тот.
— Значит, мы с Минхо особенные среди вас, — буднично усмехнулся Со.
— Засчитано, — хмыкнул Хван, оставшийся довольным ответом.
— Че стоите тогда? Тащите свои куртки с раздевалки, пока не спиздили, — собрано захлопал в ладоши Минхо, спрыгнув с большого учительского стола, — вы приняты в клуб творчества и умелых ручек.
Чанбин с Сынмином как-то странно переглянулись. Они друг за дружкой поплелись к маленькой раковине и по очереди умылись, смывая собственную кровь в водосток. Раны стереть, увы, не вышло. За дверьми вновь послышались недовольные возгласы тех, кто сильно потрепал им лица. Выйти в коридор, кишащий несуразностью, пороками и гнилью душ, означает — лишиться рассудка или слишком сильно осмелеть.
— Пусть они уйдут только, — прошептал Ким слегка боязливо и кивнул на дверь.
— А че ждать? мои умелые ручки заточены только на то, чтобы драться, — Минхо подошёл к притихшим десятиклассникам и провернул ключ в замке, дергая за заедающую ручку и открывая дверь настежь так, что она ударила кого-то по лбу, — ой, пардон, — небрежно отмахнулся Минхо, заглядывая в мрачный, разрисованный коридор, — и че мы уши греем? А ну съебались отсюда.
— Караулим, — словно из неоткуда появилась неотесанная гора мышц без каких-либо манер и красным пятном на лбу. Видимо, ему прилетело дверью, — проблемы?
— Слышь, это Таракан, — просипел близстоящий с ним хулиган пониже, — давай полегче с ним. Это приятель Годзиллы.
— Че, какой нахуй таракан? — заметно взбесился Минхо, в чьем лице возник образ друга.
— А я муха тогда, — хихикнул Хёнджин, который моментально оказался рядом, когда запахло предвкушением свежей крови, — слушайте сюда, салаги, — он приблизился к самому высокому. Тому, что чуть выше самого Хвана, — здесь музыкальный клуб. Читать умеем?
— Где это написано? — прозвучало недовольно.
Хёнджин мазнул глазами по осыпающейся двери кабинета и цокнул языком. Одежда задралась и оголила запястья, на обнаженной коже показались шрамы и почти стертые рисунки синими чернилами.
— Опять отклеилась, в следующий раз гвоздями прибью.
— Нас?.. — сглотнул второй хулиган, зацепившийся за ткань гакурана на спине его высокого дружка.
— Табличку, — фыркнул Хёнджин, — короче, посторонним вход запрещен. Свалите отсюда, пока я добрый. И пока у меня нет в руках молотка, — в завершении он мило улыбнулся.
— У вас прячутся два худощавых ушлепка? — грубо спросил высокий. Он держится ровно, не желает вступать в конфликт с теми, кто может не только ответить на неуважение, но и преподать урок.
— Ушлепки стоят перед нами, — вмешался Минхо, до сих пор злясь на кличку «Таракан», которой его обозвали, — а это наши товарищи. И я вам не советую к ним приближаться, — он повторил по-наивному дружелюбную усмешку, которую показал Хёнджин секундой ранее.
— Да мы расскажем всем, что вы класс целый приватизировали, — осмелев из-за спины крупного громилы, брякнул юноша пониже.
— Трепло, — Джеро сбоку закатил глаза.
— Та тетка, похожая на Джона Кеннеди, и так об этом знает. Не утруждайтесь, — Чан вальяжной походкой оказался у двери и опёрся плечом о стену.
Голова более низкого и говорливого хулигана заглянула в класс и, завидев количество цветных голов, быстро юркнула обратно, подобно улитке в спиральный панцирь.
— Пошли, — явно недовольно цыкнул громила другу и, кивнув приятелям, что стоят на ощутимом расстоянии от музыкального класса, ушел вместе с ними восвояси.
Хёнджин тогда не думал и даже не мог подозревать, что кличка «Муха», сказанная в порыве посмеяться, сплетет с ним плотную фенечку из нитей судьбы и разойдется среди мальчишек со схожими бойцовыми интересами. Те, кто придумывает, законы каменных джунглей, еще не раз услышат великое и ужасное слово «Муха» из уст неудачников, считающих авторитет превыше дружбы и братства.
Да, сейчас это лишь крошечная зародившаяся идея обрести покой в чтении стихов вслух, скромных каляках на листах блокнотов, прослушивании музыки разных жанров или уморительных и печальных историй из прошлого, но однажды хрупкий энтузиазм Акиры будет крепнуть и пускать корни в стенах, потолке и полу музыкального класса, посреди которого стоит рояль.
Ведь так и бывает, минутное желание перерастает в кодекс жизни — некое мировоззрение, на котором строятся убеждения, интересы, вся дальнейшая судьба и её смысл.
А главное, человек склонен меняться, подобно окружению, в котором он находится. И почему-то Джеро уверен, что рано или поздно Минхо и новоприбывший Чанбин тоже однажды захотят перекроить имидж на более дерзкий и вызывающий. С каким смело можно будет сказать: «я хозяин собственной жизни, и только мне решать, какой она будет».
— Ну так че там про друзей-предателей, которые отпиздили тебя и перебежали в Обородзуки? — наконец, спросил Джеро у друга, когда Минхо и Хёнджин пошли за куртками с новенькими членами чудаковатого кружка по разносторонним интресам.
— Ну и короче… — как ни в чем не бывало продолжил Чан то, на чем его прервали.
❀ユース❀
Свет во всем доме выключен, только в маленьком захламленном пристанище мигают подвешенные под потолком гирлянды. В самом центре комнаты, заделанной под индийский стиль, стоит телевизор-ящик, на котором крутится кассета с любимым фильмом Акиры. Парни расселись просторным полукругом и уткнулись в монитор, их лица сточены чужими кулаками.
Вечер уселся вместе с ними, с интересом разглядывая то, как за окнами горят кислотно-оранжевые фонари. Часами ранее, когда на улице еще улыбчиво щерилось солнце, спонтанная творческая банда устроила встречу с бывшими приятелями Чана, которые перебрались в Обородзуки и избили его всей толпой на одного прямо в самом сердце Мурасаки. Ответить на глупую дерзость стало для юношей благородным принципом.
Чан задумчиво пялится в маленький экран с нечетким изображением и стойко пытается не обращать внимание на то, как Чанбин и Чонин шмыгают носами и высмаркиваются в платки Сынмина с вышитыми на них фруктами. Сам Ким бодро копошится в целлофановом пакете с конфетами, который вручил ему Хёнджин, немногословно извиняясь за случай при знакомстве. Его синяя голова и брови сливаются с глубиной вечернего неба, не скрытого за шторами.
— У тебя блохи или вши? — Хёнджин выгнул бровь, — ты че чешешься постоянно?
Сынмин надул щеки от возмущения. Ему-то какая разница вообще?
— Походу аллергия на сладкое.
— Так нахуя ты их жрать продолжаешь? — и под возмущенное «э-э-э» отнимает у юноши шелестящий пакет.
— А ну заткнитесь, — шикнул на них Феликс, что до последнего пытается сдержать рвущиеся наружу слезы, — такой момент портите, сволочи.
— И ты плачешь, что ли? — в недоумении уставился на него засыпающий рядом Минхо. Ему не очень нравятся фильмы, в которых нет расследований, кровавых бойн, перестрелок или гонок, от которых на протяжении фильма пребываешь в напряжении. Здесь же с самого начала для него было очевидно, чем закончится фильм.
Сразу после драки с учениками из Обородзуки Феликс решил созвать всех к себе домой на мамин молочный хлеб и на ночевку, где они будет много разговаривать, смотреть фильмы и узнавать друг друга получше.
Непоседливому мальчишке приглянулись ребята, которые не раз прикрывали ему спину от ударов. Ему понравилась сплоченность парней, которые до этого были каждый сам по себе. Разве не удивительно, что сейчас они сидят в одном доме и досматривают фильм вместо того, чтобы душить друг друга в одеялах или угрожать розочкой от бутылки из-под лимонада?
Для начала все послушали десятиминутную нотацию матери Феликса про то, что драться в их возрасте глупо и согласно покивали, пропустив суть мимо ушей. А потом довольные, с подбитыми носами и поплывшими глазами, уплетали чуть молочный мякиш, запивая хлеб сладким чаем. Мама искренне обрадовалась, завидев на пороге довольно вежливых и улыбчивых ребят, что представились друзьями ее сына.
Хёнджин, Чан и Акира помогли ей почистить гору овощей для того, чтобы накормить ораву школьников вкусным ужином. Чонин и Чанбин накрывали стол скатертью и столовыми приборами, Феликс и Минхо постоянно бегали в ближайший магазин, потому что всегда что-то заканчивалось из специй или соусов. Ну а Джеро помогал женщине кашеварить, так и получилась здоровая кастрюля ароматного овощного рагу и риса.
Матери Феликса было непривычно видеть столько разноцветных голов в своем доме, но, по крайней мере, она хотя бы поняла, откуда у её сына ноги растут, если образно. Стало ясно, чем вызвано спонтанное решение покрасить волосы в фиолетовый цвет.
Позже Акира предложил глянуть его любимый фильм «Общество мёртвых поэтов», сюжет которого, по его словам, сильно напоминает то, что хотят создать некоторые ученики гаечной школы вместо привычного серого уныния — нечто новое, цепляющее и вдохновляющее жить полной грудью. Правда, никто не ожидал от Акиры подставы и удара ножом по сердцу, когда фильм стал подходить концу, а соленые слезы у Чанбина уже перестали держаться в себе.
— Это было подло, — шмыгнул носом Феликс, увидев на экране телевизионного ящика титры.
— Не знал, что ты умеешь плакать, — подстебнул его Джеро.
— Я не плачу, — на последнем слове голос сорвался на скулеж.
Чан добродушно рассмеялся, невольно подслушав несекретные реплики новых друзей. Гирлянды целуют поврежденные лица мальчишек, множество пледов и одеял скомкано в ногах, руках и броских головах. Останется загадкой, как школьники всем составом уместились в небольшой комнатке Феликса, заваленной антиквариатом, статуэтками с барахолок и комиксами, но каждому комфортно находится здесь и сейчас.
— Конфеты верни, чучело.
— Дотянись до меня сначала, вшивый.
— Ты сам мне их принес! — возмутился Сынмин, в упор глядя на Хвана, — и сам ты вшивый.
— Как вам фильм? — неловко поинтересовался Акира, чем остановил очередную словесную перепалку этих двоих.
— Хороший, — кивнул Хёнджин и закинул пакет с конфетами на высокий узкий шифоньер.
— Не удивляйтесь, если я тоже захочу писать стихи, — лениво потянулся Чанбин на приплюснутых подушках.
— Уже завтра забудешь об этом, — хмыкнул Минхо.
— Не удивляйтесь, если Сынмин ночью, пока все будут спать, все-таки доберется до пакета, — сказал Феликс и глотнул лимонад из стеклянного горлышка бутылки.
— Все еще не понимаю, почему этот чувак решил свести счеты жизнью, — задумчиво обмолвился Чан.
Совсем недавно Чонин взялся за его волосы и до конца осветлил их. Теперь Бан напоминает белый одуванчик или Мэрилин Монро. За окном мерцают звезды такого же цвета, как голова Чана. На подоконнике часы, совмещенные с лампой, на который шевелятся рыбки, если её подключить к электричеству.
Рядом валяется неопрятная куча дурацких учебников по химии, которая никогда не нравилась Феликсу, но его привлекает загадочная девчонка, что помогает ему с этим предметом по просьбе матерей, что дружат между собой. Томоко строго и сдержанно одевается, заплетает длинные волосы в тугую косу и прикрывает шею платками, но Ли точно уверен, что она пытается казаться не той, кем является на самом деле.
Предчувствие такое.
— Мне показалось, он не видел иного выхода, — вдруг просипел Акира, взглянув на Чана. Ему этот персонаж был знаком как никто другой, ведь его интересы и проблемы во многом совпали. Главный герой близок ему по духу, как и его мантра о театре. Родители мало чем отличаются от тех, что имеют Джеро и Акира. Описания разные, но суть одна и та же, — его жизнь потеряла краски после того, как отец плюнул ему в душу, запретив играть в театре.
— Да он просто решил убежать от проблем, — влез в дискуссию Минхо, подняв брови, — я бы на его месте сбежал от родительского гнезда и начал всё с чистого листа, чем потакать тому, кто плевать хотел на его чувства.
— Трактовать самоубийства можно по-разному. Смерть не принесла ему исполнение мечты, но, возможно, наградила покоем, — спокойно прошелестел Хёнджин, пожав плечами. В спор вступила еще одна независимая сторона. Чонин вслушался в диалог, заинтересовавшись тем, как парни рассматривают поступок главного героя с разных сторон. Тем временем Хван продолжил, — клеймить суициды сильным или слабым поступком можно всегда, это исключительно философские замашки. Пожалуй, каждый для себя может решить сторону сам. Мне же его поступок кажется проявлением слабости. Он устал держать на себе ношу осуждения и решил скинуть её с плеч таким образом.
— Согласен, — кивнул сам себе Минхо. Чан же в задумчивости устремил глаза на отвешенную фонарями улицу, а Сынмин решил остаться молчаливым слушателем, не высказывая какой-либо позиции.
— И все же он не добился того, о чем мечтал. Была ли его мечта настолько желанной, если он плюнул на нее из-за чьего-то указа? — Акира этого действительно не мог понять. Возможно, именно это отличало его от главного героя, нашедшего успокоение в расставании с жизнью, — я бы ни за что не смог покончить с собой из-за родительских запретов, — юноша сложил руки на груди, тем самым поставив точку.
— Хуже всего, что отец так и не понял истинную причину самоубийства его сына, — тихо промолвил Джеро и отвернулся от экрана.
Избитые, но счастливые парни расположились в комнате Феликса, словно тля на ветках алычи. Феликс с дерзкой ухмылочкой на лице включил на магнитофоне американский рэп и проследил за тем, как из Чанбина вырывается демон.
Сынмин нервно сдирал засохшую корочку с щеки и косо поглядывал на шкаф с закинутым на него пакетом конфет, Чан и Минхо ставили новый фильм про гонки, а Джеро вместе с Хёнджином играли в карты, и второй явно проигрывал.
— А что с Обородзуки делать будем? — спросил Чонин.
— Надо их дожать, — прокряхтел Чан, двигая антенну в разные стороны.
— Лучше сдохнуть, но добить, — согласился с ним Джеро.
❀ユース❀
Акира задрал голову к небу. Над юношей парят черные вороны, что-то гогоча о своем птичьем. От прохладного свежего воздуха становится легче дышать. Здесь, на краю крыши, ощущается вкус свободы, пускай он лишь обманчивый подсластитель для жизни. Целый город раскинулся вокруг школы, утопая в беспросветном горизонте, шлейф распустившихся сакур витает по воздуху, подобно приятному женскому парфюму.
Руки школьника испачканы в черной краске, а рядом стоит начатый баллончик, как подтверждение тому, что Кавасаки не скрывает акта вандализма со всей стороны. В Йокогаме наконец-то ощущается теплая весна, которую так боготворят японцы всех возрастов: от детсадовцев до пенсионеров.
И Акира тоже ей рад.
С приходом настоящей весны он обрел не менее подлинную дружбу, не сравнимую ни с какой другой. Все мальчики разные: со своими проблемами, достоинствами, недостатками, интересами и страхами. Ожидал ли кто-нибудь, что в категоричной, строгой и непреклонной Мурасаки появится просвет в лице спонтанного желания оживить это место? Скорее всего, нет. Но этот просвет стал олицетворением грядущих перемен.
Джеро на днях сравнил учеников Шестеренки с мурмурацией — явлением, при котором птицы соединяются в большую единую фигуру и огромной стаей парят в небе. Нужно лишь задать потоку правильное направление, и тогда непокорная Мурасаки пойдет на компромисс с подростковым максимализмом.
Никто не думает, что в учебном заведении, куда отправляют хулиганское отродье, прямо сейчас вершится настоящий переворот от прежних установок до сегодняшних истин. Вороны нагло каркают и садятся на линии проводов, лепестки сакур резвятся в воздухе, словно снежинки, которые вальсировали по ветру меньше месяца назад.
Акира втянул носом весеннюю свежесть и сунул руки в карманы. Костяшки содраны до неаккуратных ран, синяки скрыты за черным гакураном — именно такая униформа в Мурасаки по регламенту. Парни хотят привить к ней вкус остальных, продолжают носить её всем на зло.
Кавасаки уже привык драться, хоть и устал. Родителям все равно на то, что их сыновья каждый день получают раны, лишь бы больше не горели поэзией.
Настало славное время уважать старые традиции и забывать те, что пришли на их смену. Ученикам Шестеренки следует протаптывать свежие дороги, не идя на поводке рядом с теми, кто не оставляет выбора на то, чтобы быть собой. Наверняка каждый так или иначе прячет свою индивидуальность, потому что боится быть не принятым в кругу других школьников. Именно поэтому настал черед менять мировоззрение общества начать быть самим собой.
Скрипит дверь, ведущая на крышу. Акира оборачивается и облегченно выдыхает, когда перед ним стоит не учитель, а его брат, старший всего на мгновенье.
— Удивлен, что никто до этого не додумался приходить сюда, — хмыкнул юнец, — надо бы незаметно притащить сюда какой-нибудь диван на летнее время. Чанбину полезен свежий воздух.
— Незаметно притащить точно не получится, кто-нибудь прочухает, — брат подошел к краю крыши, поравнявшись с Акирой. Его вечно печальный взгляд устремился вниз, на внутренний двор, где на лавочках курит компания парней в смольных гакуранах, — они взаправду похожи на муравьев, поразительно.
— Тогда нам надо сохранить скромный кусочек крыши для Чанбина, пока про нее не узнали все остальные. Ты заметил, что никто из наших при Чанбине не курит теперь?
— Заметил, — кивнул Джеро, у него потихоньку смывается розовый цвет в более нежный. На левом глазу залегли лавандовые гематомы, — но в коридоры все равно въелся запах сигарет, это плохо. Годзилла называет нашу компанию паразитами, — мягко улыбнулся юноша и взглянул на точно такую же улыбку брата, обращенную городу с высоты крыши, — говорит, мы влияем на мироустройство этих стен. А Чана вообще Клещом назвал, который поощряет то, что Хёнджин назло Годзилле разрисовывает стены бабочками, червями, муравьями и чем-то еще.
— Видимо, он слишком привык к настенным хуям, что ему теперь трудно расстаться с ними, — ехидно усмехнулся Акира.
— И не говори, — на несколько минут повисло безмятежное молчание. Братья наслаждались тишиной и солнечными лучами, которые теплотой целовали изувеченные лица. За счастье нужно бороться, — Сынмин откопал какую-то закусочную в Чайнатауне, — бодро поделился юноша, оголив широкие зубы, — я тоже хочу пойти. Он сказал, что там подают вкусный мисо-суп. Пойдешь с нами?
— Я не против.
Из приоткрытой двери слышится звонок на урок. Перемены почему-то всегда быстро кончаются, особенно, когда искренне наслаждаешься времяпровождением. Погода сегодня впрямь прекрасная, многие школьники затаились в деревьях и кустах, пропуская уроки, Акира даже завидует. Сейчас у него урок литературы, который он ни за что в жизни не пропустит без важной на то причины.
Вороны громогласно каркают, спускаются на землю для того, чтобы схватить палочки от чупачупсов и сесть обратно на переплетение антенн и проводов крыши.
Близнецы медленно поплелись прочь с улицы на занятия. Акира насвистывает бодрую мелодию, пока его брат, плетущийся спереди с любопытством рассматривает школьников, чьи волосы все больше и больше различаются в цветах. Если раньше все как один были темными, то сейчас многие стали баловаться порошковым осветлителем и яркими аммиачными красками.
В Мурасаки началась мода на самовыражение, и большинство не посмеет ей противостоять, потому что не привыкло идти против системы.
А на стене, за закрытой дверью крыши, продолжила высыхать свежая надпись:
«Мы будем жить лучше предыдущих». Вниз стекают дорожки черной краски, а рядом одиноко стоит начатый баллончик.
Все только начинается.
Carpe Diem
