культура братства

              Прислушивайся к сердцу, когда речь идет о чувствах и творчестве.                     

❀ユース❀

                     С каждым новым днем солнечным лучам становится тяжело держать контроль над изменением сезона, они из последних сил радуют людей, которым грустно прощаться с летом. Оно получилось незабываемым. Совсем не таким, как во все предыдущие годы. Особенно в прошлом, ведь Паразиты встретили его уже без вшивых близнецов. Акира и Джеро стали глотком воздуха в устоявшейся школе, символом своеобразной революции с консерватизмом. Они, подобно божественной силе, превратили талую воду в терпкое вино и насытили прошлогоднюю весну свежим дыханием. Нигилизм проявился через мысли, убеждения, нравы и подростковый протест старому поколению. У него не осталось создателей, разве что в сердцах и памяти некоторых школьников. Тем не менее у него сохранились последователи сумбурного юношеского движения, которое хочет найти истинный путь, точно стая беспризорных, бродячих детей. Свое предназначение. Чану до сих пор трудно поверить в то, что те самые мальчишки, поменявшие курс Мурасаки на любовь к самовыражению, не дожили до момента, когда Шестеренка проявилась с новых, неизвестных ранее сторон. Юноша не может перестать себя винить в их смерти, тем более в решении Акиры покончить с собой. Он же прекрасно видел, как глаза друга с каждым днем теряли блеск и надежду на будущее. Близнецы часто оставались недопонятыми. Это так или иначе свойственно для творческих людей, у кого в процессе разговора о насущном, мысли переплывали моря и перелетали горы. А потому он не придавал должного внимания младшему Кавасаки, когда тот судорожно исписывал стены, как выяснилось, завещаниями. Видимо, прощался. Давно всё для себя решил. Для таких людей как Вши, важно оставить после себя какой-то материальный след, некую частичку себя, которая будет напоминать о том, что когда-то по этому сложному и многообразному миру ступали неудавшийся писатель романов и актер театра. Однажды на одной из ночевок у Минхо дома, Акира признался: — Я хочу знать, что после меня и моей смерти мне удалось сделать плевок в вечность и всплывать в памяти тех, кто когда-либо меня знал. Я боюсь смерти, потому что не знаю, что каждого из нас ждет после ее прихода. Всего лишь земля, гниль и опарыши? — в голове Чана всплыла та горькая усмешка, не желающая принимать теорию с пустотой после кончины, — не хочу, чтобы меня забывали. Хочу отзываться в чужих сердцах сквозь года… Хочу, чтобы моя страсть к поэзии, стихам и театру отложилась в памяти у родителей и всех тех, кто называл мои увлечения, мою душу и мою жизнь — ерундой и бесполезной тратой времени. Клещ обреченно вздохнул и боком пролез через щель между двумя металлическими контейнерами, в каких обычно возят груз на суднах. Огромные колонны возвышаются далеко над головой и загораживают предзакатное солнце. Величина лабиринта поражает и даже пугает, если не знать, что для портовых городов по типу Йокогамы подобные жестяные кладбища в порядке вещей. Красные, желтые, зеленые и оранжевые контейнеры напоминают листву осенью, такое же многообразие цветов. Юноша протискивается сквозь узкий проем и тут же останавливается, стоит ему услышать спокойный голос поблизости. — Ты опоздал. Чан принялся оглядываться по сторонам, но никого не заметил. — Ты где? — Вверх посмотри, — беззлобно произнес Саранча, склонив голову вбок. — Это ты пришел раньше положенного, — тихо спаясничал Чан и задрал подбородок. Голова Маруямы закрыла собой солнечный свет, он зацепился лишь за черные подкрученные волосы, одарив его огненным переливом, — как ты туда вообще взобрался? — Руками зацепился, давай руку. Клещ хмурится и протягивает ладонь, за которую его сразу же к себе притягивает Ясухиро. Юноша кряхтит, скользя тряпочными кедами по металлической стене большой коробки, но все-таки взбирается на чуть облезшую крышу. Он восстанавливает дыхание, распластавшись на ровной поверхности, подогретой солнцем. Футболка слегка задралась, оголив пупок. Слабый ветерок треплет выжженные белые кудряшки. — Нахуя ты вообще сюда залез? — ворчливо спросил Чан, повернув голову на сгорбленного школьника, чьи ноги свисают вниз, руки позади подпирают спину, а лицо умиротворенно нежится под солнцем. Маруяма щурится от яркости, слепящей глаза, и слабо улыбается, не торопясь взглянуть на того, кто постоянно хохлится при виде него. — Отсюда вид красивый, — Саранча простецки пожал плечами и спросил, — зачем звал? И почему именно сюда? Бан не сразу ответил. Он неторопливо, даже робко соскреб тело с пола и сел рядом с недругом, сложив ноги по-турецки. Лишь спустя какое-то время набрал в легкие воздуха и начал отвечать, волнительно переминая пальцы. — Однажды здесь была крупная драка, в которой зарезали Джеро, — от беззаботной улыбки Ясухиро не осталось и следа. Он не понимает, к чему клонит Клещ, но продолжения слышать не то что бы хочется, — в общем… — вновь замялся он, не сумев быстро подобрать нужных слов. Саранча же переводит взгляд на подрагивающие руки и непроизвольно хмурится. — Не торопись, чувак, — попытался посмеяться кудрявый школьник, обхватив вспотевшие руки Чана своей, — за тобой никто не гонится, договори спокойно. Сюда все равно никто без помощи не залезет, — маленькое действие вызвало колоссальный диссонанс в мыслях парня, на котором в этот раз не нет банданы растаманских расцветок, цветастых фенечек или излюбленного хладнокровного нрава, от которого бросает в дрожь. Минхо и Хёнджин не зря его сторонятся, когда что-то натворят. У Клеща есть удивительная черта — прожигать глазами так, что начинаешь чувствовать вину за всех грешников мира. Сегодня же у него будто бы сели батарейки: лицо потускневшее, глаза печальные, слова отстраненные, а мысли совершенно не здесь. — В общем, — Чан вновь набрался решительности и наконец-то произнес, — прости, мы явно не с того начали наше знакомство. — Наше неудавшееся знакомство началось с Аиаигасы. Возможно, так и есть, не с того мы начали, — кивнул самому себе Саранча, — только, пожалуйста, не подбирай со мной слова так, как перед матерью, у которой не оправдались надежды на верный путь непутевого сына. — Ты не понимаешь, — мотнул головой лидер, — просто… — он перевел взгляд на Маруяму, смотрящего прямо на него. В другой любой ситуации парень бы недовольно скривил лицо, но сейчас смутился. Тяжело обнажить душу перед тем, кто буквально твоя копия из прошлого, — просто я вижу тебя в себе, — сказал он и как-то пристыженно опустил глаза. Сбоку вдруг послышался смешок. — Даже так, — с ехидством вырвалось у Ясухиро, он с лукавым прищуром склонил голову. Мягкие вьющиеся прядки угольного оттенка сместились вбок, — а говорил, что не пидор. «Пидор не про ориентацию, оно про состояние души». — Бяша, ты еблан? Вот только честно, — не выдержав, в лоб спросил Чан. Он сначала вообще не понял, что имеет в виду этот идиот, — неужели ты не видишь, что я пытаюсь извиниться перед тобой? — прозвучало как-то обиженно. — Неужели ты не видишь, что я специально? — умело парирует Саранча, поджав губы в тонкую складочку, — я тебе уже сказал не отчитываться передо мной. И тебе не за что передо мной извиняться, но я рад, что ты наконец переступил через гордость и перестал строить из себя суку. Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Мол, понял, что мы похожи и всё такое. Но я это и без тебя знаю, Чан-и. Все прекрасно понимаю. — Откуда? Клещу кажется, что на его лице трескается одна из миллиона масок, что прочно скрепляла между собой все оставшиеся девятьсот с погрешностями штук. Состояние ступора слишком ощутимое и непривычное для подростка, который привык держать все под контролем. Маруяма наверняка видит чужое смятение на лице, но на удивление никак не комментирует это, позволяя Чану собрать былую уверенность по крупицам. — Когда я только перешел в Мурасаки, парни каждую секунду трубили о том, что я внешне и внутренне напоминаю им старого тебя. А потом сразу же начинали ржать со «старого» и подъебывали, называя тебя дедом. Ты бы услышал это, если бы не был насто-о-олько зациклен на том, как подгадить мне, — хмыкнул парень. — Да что ты говоришь, — вяло, с сарказмом отозвался Бан и отвернулся в противоположную сторону, — сходства, может, и есть, но они не такие и ощутимые. — Да что ты говоришь, — в той же манере повторил Саранча, — ну же, наступи опять на гордость и согласись с тем, что между нами много общего. — Между нами ничего нет. — Заметь, я тебя за язык сейчас не тянул. Ты сам акцентируешь внимание на том, что пора бы уже это исправить. Он это понимает как никто другой, «Бяша» как всегда умело тычет в то, что Чану долгое время не дает покоя. Его действия нельзя обозвать солью на ранах, потому что юноша вертит кубик Рубика с мудростью, точно зная, как и где крутить игрушку, чтобы пазл сложился в цельную картинку. Он вытаскивает честные признания и нечистые мысли совсем по чуть-чуть. Клещ криво усмехнулся, решив пропустить его слова мимо ушей. Впрочем, ничего нового. А когда было иначе? С самого начала знакомства юнец не стал лгать самому себе в том, что этот назойливый, наглый, высокомерный мальчишка вызывает в нем бурю самых разных эмоций. И если раньше они были исключительно негативными, то в настоящее время Чан обманывает сам себя, заявляя, что они только такими и остались. Неожиданно спонтанный вопрос вырвался из уст, Клещ сам не понял, как озвучил его вслух. — Что ты чувствовал, когда от тебя отказались бывшие товарищи? Маруяма смерил парня благосклонным взглядом и повернул голову обратно к небу, которое на глазах начало менять оттенок от нежно-голубого до розово-бежевого. Закат сегодня поистине радушен к жителям Йокогамы. — Сначала я не мог думать ни о ком, кроме Феликса. Для меня непозволительно использовать в рукопажке ножи, это подло, — на секунду он сжал руки в кулаки, но быстро выдохнул и продолжил, — потом чувствовал обиду на всех, злость, ощущал себя преданным. А после почувствовал успокоение. Я рад, что наши с ними дороги разошлись, потому что я нашел что-то более значимое для меня, чем просто товарищей. Я почувствовал, что нашел семью, — он лег на полу крыши, оставив ноги свисать. — Стоит ли считать забавным, что после предательства мы нашли одну и ту же компанию. Почти… — он затих, — тебе рассказывали про Обородзуки? — Совсем немного. — Та крупная стычка произошла во многом из-за того, что парни хотели отомстить за меня. Он не успел продолжить, так как парень сбоку недовольно проворчал. — Только не говори мне, что винишь себя за смерть Джеро? Саранча поднялся на локтях, солнце поцеловало его в подбородок, нос, тонкие запястья. Его тело довольно крупное, но кажется утонченным и в каких-то моментах даже миниатюрным, если сравнивать с фигурой Бан Чана. — Не могу, — отрицательно замотал головой он, — каждый раз вспоминаю, когда прохожу мимо. А иногда специально сюда иду. Как лидер я должен был что-то предпринять… — Ты точно лидер, а не мазохист? — если судить по выражению лица, Саранче пришлась не по душе его самокритика, — уверен, вы сделали все, что могли в тот момент. Ты просто зря грызешь себя, будто пытаешься наказать за что-то, — на этом моменте всегда сильный и непобедимый капитан Паразитов вздрогнул, пряча глаза в лабиринте из крупнотоннажных контейнеров для перевозки груза, — на месте Джеро ты бы точно так же накинулся на нож, если бы потребовалось. — И очень жаль, что я не на его месте. Разве ты бы не переживал на моем месте? — Порой не все вещи подвластны нашему контролю. Если так париться из-за всего, можно потерять рассудок. Я не был на твоем месте, разве что почти, но твои чувства и страхи я вполне способен понять. Совет от бывшего лидера: расслабься и продолжай радовать тех, кто с тобой остался в настоящем. — Ты какой-то странный, — показушно скривившись, произнес Чан, — не раздражаешь, не действуешь на нервы. — А ты как обычно бросаешься оскорблиментами. Эх, а я уж было подумал, что ты подмазываешься ко мне, чтобы наладить наши отношения, — парень зажевал хитрый смешок, закусив губы, чтобы не рассмеяться в полной мере. Сквозь не то чтобы большое расстояние он чувствует то, как сильно в эту секунду напрягся Чан. Маруяма положил ладони под голову и вытянул ноги вдоль, ему до покалывания в кончиках пальцев нравится выводить хулигана на эмоции. Так он может быть уверен, что небезразличен тому, к кому его отчего-то тянет. Говорят, противоположности притягиваются. Но такие ли они разные, быть может, именно близких по духу людей тянет друг к другу? — Нет, ты прав. Я был слишком категоричен тебе. — Что поменялось сейчас? — Клещ наверняка не увидел, но Маруяма иронично выгнул бровь. — Мое отношение к тебе, — почти шепотом. — Помню, в мастерской ты был готов меня убить, — Ясухиро дернул щекой, не позволяя себе принять за истину то, что он услышал. — Ты тогда первый начал, если помнишь. Не я придавил тебя к стене и угрожал расправой. — А жаль, — понуро вздохнул Саранча и тут же вскочил с места, почувствовав настойчивые щипки в бок, — ну всё, прости-прости, — сказал он и выставил руки вперед, пока Чан цыкнул и вновь покорно уселся на нагретую крышу контейнера кирпичного цвета. В тот самый день, когда парни всем составом договорились зависнуть у Феликса дома, включая Томоко, Джисона и Маруяму, Чан с самого утра помогал отцу в автомастерской. Он часто не против провести свободное время за раскапыванием машины под капотом и получением нового ценного опыта. Мечта собрать свою тачку и на пару участвовать в популярных заездах по всей Японии, до сих пор привлекает. Отец хоть и не против того, чтобы сын ошивался на работе, но знать про сопливые мечты о гонках ему ни к чему. Машины для Клеща давно стали не просто мимолетной жаркой страстью, а целой отдушиной. Вот и в тот день он как обычно помогал родителю разгребать полученные заказы, копошился в движках да колодках до тех пор, пока к гаражу вдруг не подъехала сексуальная фиолетовая машина с задним гоночным крылом и кислотно-зелеными покрышками. Чан невольно присвистнул, вытирая тряпкой руки, испачканные вонючим маслом. Однако его улыбка тут же спала, стоило ему заметить вышедший из машины, знакомый силуэт, а после и невозмутимый взгляд бараньих глаз. На самом деле Маруяма удивился не меньше, так как не ожидал увидеть кого-то из знакомых в мастерской, тем более Чана. — Че ты здесь делаешь? — прошипел Клещ, загородив своим вспотевшим из-за физической нагрузки телом проход и не давая возможности пройти дальше. — А теперь слушай сюда, — челюсти непроизвольно жались, будто против воли, — ты можешь ко мне относиться как хочешь, но не смей трепаться о том, что сейчас увидел. — Иначе что? — с вызовом заявил парень, заглянув в глубокие темные глаза оппонента. Маруяма вдруг припечатал его к голой бетонной стене так и надавил локтем на шею и ключицы. Чан скривился от трения неровной поверхности стены по нежной коже, но продолжил пилить Саранчу гневным взглядом, — не успел стать частью нас, а уже пиздишь всем направо и налево. Феликс так трясется над тобой, доказывая, что ты не кусок дерьма, — с заметным пренебрежением выплюнул он и отвернул голову в сторону, — а ты все равно сам по себе, хотя пытаешься казаться хорошим. — У каждого из нас есть тайны. Ты сам знаешь, что моей вины в травме Феликса нет, но тебе проще искать виноватого в ком угодно, чем все списать на неудачное стечение обстоятельств. Клещ не особо сопротивлялся или препятствовал разговорам «по душам», и Ясухиро ослабил хватку, хотя они так и продолжили стоять вплотную друг к другу. Чану стало не по себе от беспардонной близости и тактильности, он не вовремя оказался не в то время и не в том месте. Он внезапно сделал выпад, и заломив Маруяме руку, прижал его к бетонной колоне лицо. Сжав челюсти, сказал: — Ещё раз ко мне прикоснешься, я тебе руки вырву. Не смей налетать на меня с нападками. Зачем ты здесь появился? — Случайно. — Случайно? — переспросил Чан, повернув голову обратно, чтобы украдкой оглядеть недруга и машину, на которой он приехал. Минутного ослабления бдительности хватило для того, чтобы юноша смог вырваться и растянуть дистанцию между взбудораженными телами. Теперь они стояли друг против друга, шумно дыша посреди автомастерской. Клещ отвернулся, услышав кашель отца из кабинета. Наверняка тот опять курил сигареты, не открывая окна. — По правде говоря, я не знал, что ты здесь работаешь. В первый раз решил вот заехать, — как ни в чем не бывало продолжил Саранча. Чан не ожидал, что при возвращении головы в исходную позицию, сразу же столкнется с пронырливым, испытывающим взглядом бывшего учащегося Аиаигасы. — Надеюсь тебя здесь больше не увидеть, — Клещ внезапно смутился, а тот продолжил, заметив нежный румянец на щеках и слабо ухмыльнувшись. — Попридержи надежду, не то помрет одной из первых. И мне придется останавливаться здесь почаще. — Нахуй пошел. — Поживем — увидим, кто в кого в итоге. — Урод, — раздраженно брякнул Чан. — Ты первый начал так шутить. И да, Чан, я не хочу говорить парням о своих увлечениях не потому, что не доверяю им, а потому что стесняясь делиться своими увлечениями с кем-либо из близких. Это разное. А затем из каморки на втором этаже спустился отец, приветствуя клиента и спрашивая, в чем проблема. — Да там датчик какой-горит. Иногда тачка ни с того ни с сего заглохнуть может, даже если я на пятой скорости еду к примеру, — и полностью игнорируя пронизывающие колкие глаза, улыбается отцу Клеща. Порой кому-то незнакомому намного проще излить душу. Рассказать то сокровенное, что трогает сердце или признаться в том, к чему тянет. Маруяма всё-таки такой же подросток, который, возможно, где-то в глубине себя боится быть отвергнутым в глазах тех, кто ему дорог. Если он не хотел рассказывать Паразитам о тяге к гонкам и заездам на скоростях, значит, что негативная окраска критики или, ещё хуже, высмеивание может пошатнуть уверенность Саранчи в том, что он делает все правильно. А с Чаном поделился. Можно ли считать, что отношение Ясухиро к Бану гораздо хуже, чем к остальным, чье мнение для мальчишки куда приоритетнее?.. На душе Чана что-то вдруг зарокотало. Мысли заскрипели, в том числе и та с неприятным послевкусием, которая невольно зацепила за живое. Ну и пусть. Глупо ожидать иного, когда среди всех Паразитов только Клещ относится к нему с явным недоверием и ребяческой ненавистью. Вот только до Бана не дошло, что он стал свидетелем секрета и хранителем тайны совершенно случайным образом. Так расположилась судьба, стечение обстоятельств, карма недоросля, вновь столкнувшая кудрявых лидеров лбами. Будь у Маруямы возможность, он бы до последнего хотел, чтобы о гонках никто не узнал, хотя кажется очевидным, что это просто-напросто невозможно, ведь как минимум Клещ и Таракан горят мечтой о спортивной машине, шуму движка и адреналину от догонялок на дорогах. Чаще всего это именно нелегальные заезды, которые не совсем настойчиво, но все равно срывают полицейские. В Японии мода на гонки существует около двадцати лет, и власти до сих пор продолжают закрывать на них глаза, пока это не мешает их личным интересам. Хотя иногда случаются публичные порки, когда во время очередного, чаще ночного заезда для своих происходит обвал легавых, в котором ловят какого-нибудь козла отпущения и спаивают ему срок. Таким образом власть создаёт видимость того, что прислушивается к гражданам, а стритрейсеры ловят новую дозу бурного адреналина. Сравнимо с наркотиком. Как правило, на настоящую гонку просто так не попасть. Участником или обычным наблюдателем можно стать только через знакомых, которые по похожей схеме узнали всё от уже своих приятелей. Самый наглядный пример эффекта сломанного телефона — В общем, я много думал после нашего разговора в мастерской, — сказал Чан, натягивая рукава кофты на костяшки, — извини меня, я был слишком принципиален к тебе. Хотел об этом поговорить раньше, но при ком-то не смог бы, — мир? — он с надеждой протянул руку. — Перемирие. — Мне будет достаточно, — кивнул парень, слегка улыбнувшись. Позднее солнце светит прямо в лицо, потихоньку садясь куда-то за грузовые контейнеры, в этом месте не шумят автомобили и не гудят поезда. Тихо как на кладбище, здесь Джеро лицом к лицу столкнулся со смертью, которая настигла его уже в больнице. Август день за днем заканчивается, совсем скоро наступит осень, вновь начнутся холода, и Чан сможет надеть шарф, который однажды связал старший Кавасаки. При жизни ему нравилось, когда в его рукодельных подарках щеголяли Паразиты, сейчас носить его шарфы в холодное время года стало данью памяти о нем. — Ты же умеешь водить? — спросил Маруяма с непонятным для Клеща блеском в глазах, — в тачках разбираешься посильнее моего. — Ну, отец учил. — Я не спрашиваю о том, кто учил. Дрифтовать умеешь? Смог бы потягаться с кем-то в заезде? — Нет, наверное, — с сомнением протянул Чан, качнув головой, — не понимаю, к чему ты клонишь. — Хочешь, я тебя научу? — Саранча приблизился ближе. С каждой секундой как у Бана в удивлении расширяютсяь глаза, коварная улыбка Ясухиро становится больше, — будешь хорошим учеником, доверю свою тачку до того момента, пока не накопишь на свою. — Ты щас серьезно? — спросил он, затаив дыхание. — Более чем. Условия всё те же, не говори никому, что я участвую в заездах. Считай это взаимностью, Чан-и. Маруяма, проигнорировав чужую смесь шока и неверия, поднялся с пола и похлопал кудрявого блондина по плечу. — Че? Какой ещё взаимностью? — вдруг опомнился Клещ. — Ну, ты же мне в симпатии сейчас признавался. — Я не то имел в виду, пидор, — сконфуженно пробубнил Чан. От чего-то щеки заробели, а в животе закрутилось необъяснимое чувство волнения, — в общем рад что мы все выяснили… Бяша, — добавил следом, — и спасибо, — неловко кашлянув в кулак, просипел он. Клещ поднялся с места для того, чтобы размяться. Прошелся немного по крыше, наворачивая срезанный круг по площади железного контейнера кирпичного цвета и постарался переварить полученные эмоции. Как трактовать столь спонтанное и приятное предложение — лидер не знает. Одна его часть, находящаяся на одной волне с мечтой, рада. Другая же сомневается, взвешивая предрассудки и действительность. На улицу быстро пришел вечер, слоняющийся по разным местам: от неказистых закоулков до центральных многолюдных улиц. И каждый раз его присутствие ощущается по-разному. Где-то сразу же наступила мгла, куда не достает не такое уже слепящее по сравнению с июнем солнце, где-то в противовес стало намного уютнее. Закат распластался по небосклону, подобно уставшему за целый день ребенку. Бежевые оттенки облаков сгустились, превращаясь в апельсиновые шкурки. В августе каждый закат и рассвет кажутся отчаянными. Будто это последняя попытка показать всё, на что тот способен. Месяц неторопливо догорает, тлея, словно ароматическая щепка в свече, парни какое-то время молчат. Каждый думает о своем. Чан ходит туда-сюда, и вдруг его глаза натыкаются глазами на довольно хлипкую деревянную лестницу, подпирающую кирпичную стену контейнера. — О, тут лестницу кто-то поставил прикинь, — Клещ поспешил сообщить эту весть недавно появившемуся другу, который так же, как и он, не знал о других способах взобраться наверх, — можно было не карабкаться, — Чан обернулся на парня и застыл, — так ты знал. По глазам вижу. — Притащил ее не я, если станет легче, — отмахиваясь, попытался оправдаться Саранча. — Пошел ты, — ответил Бан беззлобно, сдув вьющуюся прядь с глаз. По-хорошему надо бы вновь заплести африканские косички, какие сейчас носят рэперы из Америки, — хотя нет, пошли лучше в пиццерию какую-нибудь. — Домой закажем. Ты свободен на вечер? — Ну да, а че такое? — Погнали ко мне, — неожиданно предложил Маруяма, чем вызвал замешательство на лице Клеща. — Зачем? — с сомнением уточнил он. — Не зачем, а за чем? За ключами от тачки, сегодня прокатимся к порту. — Родители не задают вопросов насчет тачки? — Родители в Корее живут и работают, меня хотели к себе забрать после того, как школу окончу. Я со старшим братом живу. Он отказался переезжать, тоже, кстати, гоняет. Его хуй выиграешь, известная шишка в своих кругах. — Погоди, Ясухиро Кацу? — удивлено спросил Чан, приподняв брови. На лбу образовались параллельные глазам складки. — О, так ты шаришь. — Ну нихуя себе у тебя связи, — присвистнул Чан. Слабый ветерок потрепал выжженные волосы и облизнул кожу на шее. — Погнали. Будешь хорошим учеником — сможешь когда-нибудь обогнать меня или даже брата, — Маруяма понимающе похлопал парня по плечу и спрыгнул с крыши. Клещ повторил за ним. И двое юношей побрели куда-то по кладбищу контейнеров, скрываясь из поля зрения под отчаянное свечение апельсинового заката.                     

❀ユース❀

                     По довольно тесному гаражу раскатывается мелодия, исходящая из магнитофона с длинными антеннами, как усы таракана. Стены обложены деревянными брусками, на полу стоят коробки, подписанные как «краски и кисти», мольберты, ящики со строительными инструментами и вишневая машина со спущенными шинами и ржавыми дисками. Весь каркас целиком, включая капот, покрыт толстым слоем пыли. Долгое время автомобиль без дела стоял во внутреннем дворе и мозолил глаза бабушке Хёнджина. Дедушке стало жалко его продавать, и он решил подарить машину своему любимому внуку, который сможет довести вишневую старушку до ума, потому что дед давно уже не может сесть за руль из-за старости и вытекающей из нее боли в ногах. Загвоздка в том, что Муха пока не планирует учиться сидеть за баранкой и получать водительские права, в настоящее время доставляет больше неудобств, чем удовольствий, поскольку она занимает половину гаража, предназначенного для выплеска творческих идей. Однако куда-то отослать машину Хвану не позволит совесть, а потому он продолжает ютиться вместе с ней и художественными принадлежностями в тесном гараже, пристроенном к дому. Радио тихо нашептывает: «What is love? Baby don't hurt me…» Сынмин свернулся калачиком на стуле, выгнул тетрадку клетками наружу, и что-то стал царапать шариковой ручкой на протяжении получаса. Его ржавые волосы достаточно сильно отросли для того, чтобы они смогли закрывать его скучающий взгляд, под глазами комочки синей туши, губы периодически обхватывают кончик пальца. Ким залазит рукой в жестяную банку и достает из нее несколько цветных кристалликов монпансье, пока его исподтишка рисует Муха, выводя овал лица наточенным грифелем. — Тебе там долго ещё? — поинтересовался Блоха, не поднимая глаз. — А тебе? — Домашку я давно сделал, как и пару рисунков на полях, давая тебе фору, — парень пожал плечами и облокотился на спинку стула, прикрыв глаза. Томный мужской голос проникает в голову через уши и подает сигнал наслаждаться песней. — Что ты имеешь в виду? — Муха выгнул бровь и отвлекся от незаконченного рисунка оттого, что засмотрелся на Кима. — Думаешь, я не вижу, что ты меня там калякаешь? Так вот оно что. Хёнджин хмыкнул и подложил руку под голову, а локоть — на колено. Он с необъяснимым очарованием проследил за тем, как юноша, хлопая длинными синими ресницами, пытается выловить из баночки сладкий кристаллик желтого цвета и игнорировать испытывающий взгляд. Получается весьма скверно. — Как ты выразился, «калякаешь» только ты у себя в тетради на полях, — хмыкнул Муха, подцепив зубами рабочую кисть, хотя хочется сигарету. Но в гараж иногда спускаются бабушка с дедушкой, будет неловко, если они почувствуют горький смог, — а я пытаюсь передать твою красоту через свое виденье. После того, как всем стало известно о чувствах Мухи к Блохе, юноше теперь проще признаться, в первую очередь, себе в том, что он хочет запечатлевать каждый миг на любом предмете, который дружит с красками. Проблема возникает в те моменты, когда Хван смотрит на получившуюся работу с досадой, ведь то, что хочется создать, никогда не получается таковым в действительности. То нос кривой, то брови недостаточно синие, то лицо помятое. Трудно не заниматься самокритикой, когда видишь перед собой человека лучше, чем можешь себе представить. — У тебя все равно ничего не получится, ведь я неотразим. — И правда, — Хёнджин горько усмехнулся. Это вечная погоня за недосягаемым идеалом. Придурковатые синие брови и рыжая копна волос бросаются моментально, но то, что таится глубоко внутри, еще нужно откопать, подобно артефакту. Муха сам не заметил, как лицо его потускнело. Он слишком погряз в себя, что не заметил наклонившегося к нему Сынмину, который навис над бледным лицом Хвана и мягко прикоснулся липкими от монпансье губами к чужим. Поцелуй вышел мимолетным и непродолжительным, наивным и довольно детским. Хёнджин машинально облизал губы, сладко. — Я это несерьёзно, — в противовес Блоха оторвался от поблескивающих на искусственному свету губ и внимательно посмотрел в глаза подростка, в них отражается стразик от собственного пирсинга в носу, — мне нравятся твои картины, правда, — он с огромным трепетом убрал мешающие красные пряди назад, тем самым оголив шею, и нежно по ней провел холодным кончиком носа, — ты очень хорошо их пишешь. И мне очень льстит, когда ты меня рисуешь, я просто вредничаю. Не воспринимай мои слова всерьез, пожалуйста. — Я знаю. Когда ты серьезен, ты смотришь на меня по-другому. — А как я на тебя смотрю? — тихо спросил парень, не желая выныривать из изгиба шеи. — Как сейчас. — Я сейчас на тебя не смотрю, — Сынмин слабо хихикнул, от шевеления головы рыжие волосы защекотали нос Мухи. — Так посмотри, — с вызовом заявил школьник. Его принял Сынмин. Ким оторвался от горячей шеи, не став убирать ладони с плеч. Хёнджин отложил блокнот на стопку коробок, которые используются в качестве стола, и обхватил теплые руки своими прохладными, слегка сжимая. А затем просипел, — а теперь поцелуй меня нормально, двоечник. — Пф, буду я тебя ещё слушаться. — А так? — Муха хитро обхватил парня за талию и перетянул его к себе на колени, скрепив татуированным кольцом рук, чтобы не было и возможности улизнуть. — А так ты стал всего лишь креслом. Погоди, я усядусь поудобнее. Хёнджин на мгновенье ослабляет хватку, позволяя Блохе раскрыть захват ладоней и перебросить левую ногу так, что теперь он стал сидеть лицом к Хвану, а его бедра касаются чужих. Глаза в глаза, дыхание взволнованное. Сынмин нетерпеливо облизал губы. — Продолжим? Поцелуй меня, — повторил Муха. — Не хочу, — Сынмин гордо вздернул подбородок, а у самого живот свело от непреодолимой тяги прикоснуться. — Ну ладно, — театрально вздохнул Хёнджин, — тогда я тебя поцелую. Юноша медленно тянется к Блохе, однако тот оказывается шустрее и мгновенно перехватывает инициативу, впиваясь в чужие губы первым, назло. Из радио догорает припев новой песни, голос слегка барахлит из-за помех, но до них нет никакого дела. Муха довольно улыбается сквозь поцелуй. Маленькая шалость удалась. Ленивые касания обжигают кожу, в пальцах Хёнджина словно находится электрический ток, который дрессировкой заставляет тело Сынмина послушно выгибаться в нужные ему стороны. Ким отрывается на толику секунды для того, чтобы отдышаться и с придыханием пройтись щипками губ по острой линии челюсти и щекам. Глаза полуприкрыты, в них затаилось мыльное наваждение, дурманящее рассудок. Ресницы слегка подрагивают, Блоха черпает дозу воздуха и вновь утягивает Хёнджина в сладкий, конфетный поцелуй, однако на этот раз ведет его уже Хван. Художник сжимает тонкую изящную шею со стороны затылка, слегка оттягивает рыжие волосы в стороны, от чего Сынмин пускает довольные вибрации в пухлые, покрасневшие из-за поцелуев губы. Слышится шелест одежды, скрип стула и цокающие причмокивания. Хёнджин проталкивает язык в чужой рот, обводит им нёба и иногда подцепляет зубами нижнюю губу, раззадоривая пубертатного школьника, у которого в голове сейчас далеко не учеба, а непристойные мысли и засахаренные чувства. Разноцветные рисунки на запястьях, локтях и предплечьях будто бегают туда-сюда, следуя за изгибами невинно чистого тела, под кожей которой нет ни одной татуировки. Руки Мухи сравнимы с черновиками, а Сынмина — с чистовиками. Блоха вскоре отстраняется и заглядывает в потемневшие от желания глаза. В гараже освещение с теплым светом, но довольно слабое, а потому зрачки расширены у обоих. Дыхание шумное, сбитое и немного сиплое, грудь ритмично опускается и поднимается. Хёнджин из вредности взъерошивает огненные волосы и всё-таки расцепляет руки с талии, позволяя парню сползти с его колен. — Ну, так что, — Сынмин довольно улыбнулся, — тебе долго ещё? — с нажимом переспросил он, зная, какой ответ он услышит. Но все идет не по его плану. — Мне нужно набросать тебе нос и губы, блохастый, — ухмыльнулся Муха, не поддавшись на уловку, — потом будет лень возвращаться к этому рисунку. Сынмин ожидаемо цокнул и закатил глаза. — Если бы знал, то взял бы с собой пяльцу и нитки. Он вернулся к своему стулу и покорно уселся на него, откинув голову на спинку с мягкой обивкой и прикрыв глаза. Хёнджин же вновь взял блокнот и продолжил что-то по-умному в нем чиркать, периодически посматривая на Блоху, который то и дело елозит по столу в поиски баночки монпансье. Музыка вновь стала иметь для него значение, по радио играет что-то отечественное, но незнакомое для слуха Сынмина. Возможно, новинка в Японской попсе. Сбоку светит конусный торшер с желточным светом, его лучи падают на белое кружево, пришитое к джинсам Кима. Для многих стиль юноши кажется странным. Когда Блоха идет по улице, бабушки, не стесняясь, могут полить его грязью, девушки обозвать фриком, а молодые парни грубо процедить столь дурацкое слово «педик». Люди привыкли сторониться того, к чему не привыкли. Как правило, неизвестное пугает. Кого-то отталкивает, кого-то наоборот притягивает, как огонек мотылька. Но неизменным все равно останется факт, что японцы боятся перемен и того, чего никогда раньше не видели. Во многом на имидж Сынмина повлияли такие решения, как иногда склеить ресницы в треугольники цветной тушью, разукрасить ногти «девичьими» лаками или стащить на время какую-нибудь бижутерию сестры, которую мужской не назовешь. У людей сразу создается образ чего-то неформального, странного, сумасшедшего. — Какому нормальному пацану придет в голову женские клипсы со стразами? Срамота, — однажды Блохе крикнула женщина за сорок. Для нее было непривычно видеть юношу с женственными сережками-пуговицами, а Сынмин лишь искренне задумался над самим термином «женственность» Почему какие-то предметы имеют этот окрас, а какие-то нет? А главное, почему те же самые клипсы с рубинами не могут считаться мужественными? После того, как юноша впервые покрасил волосы в яркий синий цвет, для него стали стираться границы, которые раньше казались неприемлемыми. Он стал больше цепляться за возможность быть уникальным на фоне остальных, наслаждаться теми сочетаниями, что нравились, даже если это синий и оранжевый цвета — противоположные друг для друга. На самом деле так много времени уходит на то, чтобы объяснять причину делать то, до чего нет дела остальным. Ким кидает в рот несколько леденцов монпансье цвета растафарианского флага. — Я только сейчас заметил, что у тачки нет одного дворника, — рассасывая сахарные кристаллы, сказал Сынмин, — а ты вообще рассматриваешь вариант с вождением в будущем? — Пока не знаю, — Муха раздумчиво взглянул на вишневую машину, подаренную дедом, — для чего мне нужна тачка, я тоже пока не знаю. — Ты мог бы ее раскрасить, — сказал Блоха первое, что пришло на ум. — Ага, гуашью, — беззлобно съязвил Хёнджин, стирая лишние линии на бумажном носу Сынмина. — Не, сейчас становится популярным раскрашивать машины, особенно спортивные. Минхо как-то говорил, что стритрейсеры часто стали баловаться необычным тюнингом. Я от него тоже впервые это услышал, в других странах пока не встречал ажиотаж. Ты мог бы эту раскрасить или расписать чем-нибудь. — Имеешь в виду натренировать руку? Хм, а это мысль… Хван поправляет майку-алкоголичку, сползающую с плечу и поднимается со стула, подойдя к шкафу, который забит пакетами, корзинами и коробками. Он хватает из выдвижного ящика баночку черных акриловых красок и толстую кисть. В гараже взаправду много добра для творчества, настоящая кладезь для фантазии и воображения. Муха сильно благодарен бабушке с дедушкой за то, что они с раннего детства прислушивались к его увлечениям и всячески поощряли их. В воздухе витает пыль, её не видно, но она отчетливо чувствуется в ноздрях. Сынмину захотелось смочить их водой. Юноша неразрывно следит за действиями Хёнджина, который подходит к задней части вишневой машины, черпает кисточкой краску прямо из банки и на пробу проводит уверенную линию, затем еще и еще. Блоха пока не понимает, что его парень хочет изобразить на боку автомобиля со стороны отверстия для топлива. Он увлечено грызет монпансье и не отрывает натурального взгляда синих ресниц от действий художника. — Ой, нихуя. Это же китайский фонарик, — вдруг воскликнул Сынмин, — я прав? — Ага, он самый. Муха глазеет на бок вишнёвой машины, как авантюрист — на новую сногсшибательную затею. Такого же цвета китайский фонарь, нарисованный контурами без стараний, вселил в него замечательную идею. Хвану нравится то, как на автомобиле выглядит нечеткая стилистика, на которой заметны монотонные штрихи, вырисовавшиеся в полноценный предмет. Хёнджин вдруг подумал, что хотел бы видеть побольше машин, расписанных, подобно картинам в стиле ренессанса, романтизма, импрессионизма или любимого авангарда. Сынмин бы хотел видеть больше машин, расписанных Хёнджином. — Это выглядит свежо, — Блоха задумчиво потер подбородок, — мне очень даже нравится. — Теперь я хочу разрисовать ее полностью, — глаза горят новой волей, — стихи Джеро и Акиры, анекдоты, карикатуры. Столько всего можно уместить в одной только машине… Надо бы почитать что-нибудь про материал, которым красят машины. Какая-нибудь акриловая эмаль, наверное, — Муха быстро-быстро щебечет под нос, а после оборачивается к Сынмину и крепко обнимает, — блохастый, ты правда неотразимый! Такую хорошую идею подал мне. — Да тебе вообще повезло со мной, — Блоха самодовольно вздернул нос и выпятил грудь, не желая скромничать, — и ты обещал сходить с этим неотразимым в компьютерный клуб. — Эх, ладно. Нос подождёт. — Вот именно, я же от тебя никогда не убегаю. Пока что. Хёнджин вытянул лицо в изумлении. — Чтобы ты и убежал? Будда, помилуй. Твою лень расшевелить может только скидка девяносто процентов на молочный шоколад. — О, и шоколад купим по пути. — Дай блох мне сил, — протяженно вздохнул Хёнджин, — вот нарисую тебе баклажан вместо носа… — Лучше морковку и ведро на голову, — рассмеялся Сынмин, скрываясь за дверью, ведущую на улицу. Хёнджин мягко улыбается и покидает гараж следом за своим парнем. На вишневой машине остается высыхать китайский фонарик — символ чего-то новаторского и олицетворяющего мальчика, который живет в самом большом Чайнатауне Японии.                     

❀ユース❀

                     Муха и Блоха сидели в компьютерном клубе до самого закрытия: рубились в стрелялки, Сынмин время от время настаивал на двух раундах в Mortal Kombat, Хёнджин же не смел ему отказать. Однако Ким все равно потерял интерес, ведь постоянно выигрывать поднадоело. В любой игре должен был азарт и риск на проигрыш, потому что только так она становится интересной и захватывающей. Хван предлагал ему зарубиться в карты на желание, поскольку в них ему нет равных после смерти Джеро, но Ким отказался. Спустя часы блужданий по компьютерному клубу, Муха наткнулся на автомат, реагирующий на движения ног. На нем были изображены четыре стрелочки, на которые необходимо нажимать подошвой и экран с танцующей анимацией. Возможно, их борьба на соседних автоматах выглядела нелепо и не так красиво, как, например, могла бы у Томоко со Феликсом, тем не менее Хёнджин получил искреннее удовольствие от процесса танцевального поединка и победы. И сейчас школьники разместились в небольшой комнатушке Хёнджина, встретив поздний вечер в приятном настроении. Отношения Блохи и Мухи нельзя назвать обычными по самой простой причине — никто из них не банален. Они медленно, замечают друг за другом филигранные тонкости, шаг за шагом узнают, как подступиться к высоких непроходимым стенам. И пока все остальные думают, что их любовь стоит на одном уровне с дружбой, юноши неторопливо считывают зацепки, неизвестные правила и грамматику языка тел и самого сокрытого — души. Вот и сегодня Сынмин пришел ночевать домой к Хвану, что был явно настроен на искусство, иначе Ким не может объяснить, почему он, затаив дыхание, с детским интересом глядит на то, как Муха рисует ему сердце красной акварельной краской на голой груди. Блоха встал на локти, то и дело втягивая живот, когда художник не удерживается от проявления чувств. Непроливайка стоит на толстой книге, а та лежит на краю кровати. Хёнджин ведет прохладной кистью вдоль чужого живота, расчерчивает прямую полосу и возвращается обратно к сердцу, выявляя из него полосу, ведущую к шеи. — Я будто в крови измазан, — обратил внимание Ким, не особо расстраиваясь по этому поводу. — Тогда я возьму синий. Муха, чьи алые волосы завязаны в низкий хвостик, мягко поцеловал нежную кожу на торсе, губами следуя вдоль изображенных линий. Он обмакнул кисточку в яркий лазуритовый оттенок, пару прохладных капель упало на грудь, подобно обжигающему воску. Сынмин тихо выдохнул и заметно напрягся, стоило кисточке мазнуть по нижней части живота. — Что мы делаем? — спросил Блоха, вздрогнув от нового горячего поцелуя и последующего за ним выдоха на блестящую от слюну кожу. — Совмещаем приятное с полезным, — с насмешкой хмыкнул второй Паразит, — сними штаны, они мне мешают. — Ты что-то задумал. — Может быть, — не стал скрывать Хёнджин. Он снова сосредоточился на нежном и непривычно податливом теле, — пользуюсь тем, что ты сейчас покладистый. Синие линии берут начало у багрового сердца, они разветвляются, будто электрические молнии в небе, огибают очаровательные родинки, а за новым движением кисти следуют непоправимые поцелуи и томные выдохи со стороны Сынмина. Рыжий юноша с синими бровями снял штаны с небольшой заминкой на то, чтобы все обдумать и предугадать действия парня, но тщетно. В голове Мухи возникла какая-то идея, которую он не может не воплотить. С такими желаниями лучше дружить, чем отталкивать, иначе они не даруют покоя. Хёнджин медленно нарисовал новую акварельную линию на колене, вытянул ее вверх по бедру и из-под полуопущенных ресниц взглянул на то, как Сынмин заинтересованно кусает губы, мечется глазами туда-сюда от искреннего желания, не зная куда себя деть. Пальцы все выше оттягивают ткань трусов, синие полосы змеями обвивают крупные, подкаченные из-за вынужденного бега, бедра. — Клубничный, что за пытка? По роже твоей довольной вижу, что нравится играть со мной. — Да я как-то и не скрывал. Ну раз настаиваешь… — Муха ловко оттянул резинку трусов, в последний раз мазнул влажной кистью в зоне лобка и под шумный выдох выпустил её из рук. — Хёнджин, я не это имел в виду, — как-то встревожено просипел парень, — подумаешь, что я тебя к чему-либо призываю. — Брось, я просто хочу сделать тебе приятно. По собственной инициативе. Не думай, что сможешь заставить меня делать то, что мне не нравится. — Ты сегодня ходил со мной в компьютерный клуб явно не по своей воле. — Это другое. Я хотел тебя порадовать, если бы мне было неприятно, мы бы здесь сейчас не сидели. Я могу продолжать? — правая бровь иронично приподнялась. — Можешь, — от неловкости Блоха заикнулся. Муха насмешливо улыбнулся, воодушевленно пропел: — Твои щеки сейчас краснее, чем сердце, — и тыкает в обнаженную грудь, где оно нарисовано, — вы можете наблюдать редкое явление. Оно случается реже, чем падение звезд и снегопад в апреле. Сам Ким Сынмин смущается, надо же. — Замолкни. — Слушаюсь. В следующий момент Хёнджин нетерпеливо стянул чужие трусы до колен, те задели не высохшую синюю краску, смазав полосы. Свет в комнате приглушен, звезды слабо подмигивают в ночном небе. Улица полна тишина, как и весь дом за исключением покоев Хвана. Его бабушка с дедушкой отправились отдыхать на природу с компаний друзей-пенсионеров, пока холодная осенние холода не ворвались в Японию. Муха на пробу начинает поглаживать возбуждение Сынмина, а затем сразу же целует, влажным языком обрисовывая полукруг. Блоха чувствует мягкие губы и жаркое дыхание, вызывающее приятную тяжесть внизу живота. Ким на мгновенье дергается, вызвав самодовольную ухмылку на лице школьника, нижняя часть тела твердеет. Блоха, до этого облокотившийся на локти, лег на спину и схватил рядом валяющуюся игрушку сердечка из серии «Love is…», чтобы закрыть ею лицо. Но в последний момент передумывает. Во-первых, Хёнджин из вредности отберет жалкий щит и катапультирует его в дальний угол комнаты, а во-вторых, Сынмину, если честно, самому нравится глядеть на раскрывшийся перед ним вид. Он прижимает плюшевое сердце к груди, не беспокоясь о том, испачкало ли его нарисованное, и искоса подглядывает за процессом, время от времени кусая губы. Татуированные руки с множеством разноцветных рисунков умело водят там, где Блохе приятно, помогая пухлым губам незатейливыми, обжигающими прикосновениями. — Почему ты так искусно это делаешь? — поинтересовался Блоха, прикусив хрящик на сгибе указательного пальца. — Нужные кассеты в правильных руках творят поразительные вещи, — со смешком ответил Муха, оторвавшись губами от нежной, чрезмерно чувствительной кожи. Губы мерцают в приглушенном свете, в уголке губ скопилась слюна и белесый предэякулят. Хёнджин продолжил начатое, стараясь глубже захватить длину ртом. Он старается делать всё правильно, но не отрицает, что его действия могут выглядеть неумелыми или даже смешными. Успокаивает лишь только то, что они производят на Блоху желаемый эффект. Тот не смеется, не скучает, а ерзает по простыням, совершенно не понимая, какие эмоции испытывает. Он хочет убежать от ласки, очень схожей с самой настоящей пыткой, Хёнджин вызывает поистине неоднозначные чувства. Сынмин начинает дышать громче и тяжелее, его тело заметно напрягается, что не укрывается от старшего. — Хёнджин, — зовёт Сынмин. — Понял, — нежно улыбнулся парень, слегка отстранившись. Он догадался, что Блоха на пределе, поэтому разомкнул губы, помогая юноше достичь долгожданного конца своей сильной татуированной рукой. Муха растирает собственную слюну вдоль и быстро, с чувством ритма, ведет ладонью вверх-вниз. На ней точечно выгравированы лилии и китайские иероглифы, которые Хёнджин видел, когда гулял по Чайнатауну. С еле слышном стоном Сынмин достигает завершения и пачкает руку юноши, его немного подбросило на кровати от изобилия выброшенных наружу эмоций. — С первым боевым ранением тебя, — Муха довольно оскалился и взял бумажное полотенце, поспешив вытереть руку от полупрозрачной жидкости. Сынмину на его издевку попросту стало лень отвечать. Он коротко закатил глаза и на какое-то время бездумно уставился в потолок. По-прежнему обнаженное тело с синими, местами стертыми акварельными полосами и красным сердцем на груди мирно вздымалось и опускалось. Блоха полежал так еще немного, рассуждая о чем-то своем, а после поплелся в душ отмывать искусство, выведенное спонтанным вдохновением Мухи. Всё это время, что он провел в душе, искренне надеялся не застать бабушку и дедушку Хёнджина при выходе из ванной. Иначе парень бы под землю провалился от стыда. К счастью, всё обошлось. Совсем скоро Сынмин появился на пороге комнаты полностью вымытым и вдруг заявил, вытирая волосы полотенцем: — Я хочу татуировку. Хёнджин в это время задумчиво курил у окна самокрутку, открыв окно нараспашку и предварительно выключив свет, чтобы на него не полетели комары. — Ту самую мухоловку? — всего лишь спросил Муха, коротко взглянув на взглянув Блоху и отвернувшись обратно. Отвечать не нужно, это риторический вопрос. Его голос совсем безрадостный, какой-то вдумчивый, отрешенный, — пожалеть не боишься? — А ты, когда отсасывал мне, ошибиться не боялся? — Боялся, — сердце Сынмина неожиданно кольнуло, — для меня это не просто развлечение, понимаешь? Я ни с кем другим себе такого не позволяю, и я имею в виду не только минет. Я каждый раз боюсь, что в какой-то момент ты захочешь все прекратить. — Будь мне похуй на тебя, стал бы я тратить свое время, высиживая, пока ты чахнешь над картиной, срисовывая с меня? — голос Блохи, наоборот, окрасился ощутимым раздражением, — или, например, вышивать тебе что-нибудь, рассказывать секреты, доверять… — Ты это делаешь и по дружбе. — Контекст другой, — Блоха отрицательно мотнул головой, — друзей в губы не целуют. Я не хочу думать о возможных сожалениях, я живу здесь и сейчас. И на данный момент мне важно, чтобы ты набил мне татуировку и не сомневался в моей искренности по отношению к тебе. Пожалуйста, — добавил навскидку. Первую и единственную татуировку. Хёнджин тяжело вздохнул. На самом деле ему нравится, что они иногда выходят из образов чудаков и дураков и разговаривают прямо — без недомолвок, сарказма и недоверий. И ему приятно слышать, что в действительно важных вопросах Блоха с ним предельно честен. При других он может проявлять безразличие, привычно паясничать, играть в недотрогу, пряча горячие щеки в пакетах с конфетами, но наедине, когда требует того ситуация, Сынмин не терпит наигранности, замятия тревожащих тем и себе того не позволяет. — Хорошо, — Муха отчеканил кивок, — мне было важно это услышать, — он вдруг полез в стол за какой-то папкой, — здесь я пытался нарисовать эскизы для тебя, выбери что-нибудь. Сынмин не смог сдержать радостную улыбку. — Спасибо, — едва слышно прошептал он, — Юйлань ахуеет, когда узнает, на что я решился. — Не ахуеет, она уже привыкла к твоим выпадам в стиле «живем один раз». Блоха рассмеялся и крепко обнял Хёнджина, почувствовав, как в его влажные ржавые волосы заботливо вплелась крепкая ладонь, забитая узорами. Ночь шла медленно, постепенно. Сынмин разложил листы с эскизами на ковер с коротким ворсом и прилепленными к нему шлепками пластилина. Он улегся на полу, внимательно рассматривая каждый референс и поглаживая неровную от карандаша бумагу, а Муха умиротворенно дорисовывал портрет Блохи, иногда всматриваясь в полюбившееся лицо гораздо дольше, чем нужно было для того, чтобы повторить линию на бумаге. Какое-то время в воздухе витал едва уловимый терпкий запах дыма, а от стен иногда отбивалось обоюдное ворчание с разных углов комнаты.