Тихий Эдди

      Вейлону ещё долго не спалось: голодный желудок давал о себе знать, но вставать среди ночи и искать где-то еду ему вовсе не хотелось. Уже засыпая, он услышал тихий визг двери, отчетливо различимый в полной тишине. Вероятно, кто-то из соседних комнат пошёл на покой. Парень заснул перед тем, как из ближней комнаты раздались первые нескладные скрипы, приглушённый вскрик, тут же растворившийся в молчании ночи, затем — стуки в то нарастающим, то убывающем темпе, слышимые ещё битый час. Снова визг двери и удаляющиеся шаги.

***

      После очередной сдачи крови, расфасовываемой проворными пальцами медсестры в кучу разноцветных пробирок, Глускин опустошён. Не столько физически, сколько морально — его организм привык быстро восстанавливаться, разум — нет. Тем более, он знает, что благодаря этим проклятым пробирочкам дядя этой ночью будет необычайно энергичен, втрахиваясь в податливое, послушное тело.       Всех в этой больнице пичкали таблетками, разжижающими сознание, выводящими гнев и агрессию. Но только не Эдди, так самозабвенно мечтавшего обдолбаться ими до смерти. — Ты должен быть чистым, Эдвард, — он выучил это беспощадное правило наизусть, точно чувствовал, как оно проявляется на лопатках выжженным клеймом каждый раз, когда в голову приходила наивная мысль «ослушаться».       Об этом правиле негласно знали все, и как бы Эдди не молил, не припадал к ногам, таблетки от него ревностно прятали, не желая навлечь на себя гнев Главы лечебницы. — Посмотри на меня, Эдвард. — парень все так же отрешенно буравил пространство позади дяди, как будто в трансе. — Эдвард, — это тошное «Эдвард» тупым лезвием раз за разом насквозь вонзалось в грудь, прокручивалось с особым едким усердием, вынималось — цикл уже заржавел в сплетенных вокруг шеи цепях.       Он никогда не смотрел в глаза людям, лишь направлял взор куда-то сквозь фигуру из плоти и крови, боялся, что через глаза увидят все его страхи, узнают, как он слаб, никчёмен. Одинок. — Просто расслабься, — гортанно рычали ему на ухо — и он искренне пытался быть послушным.       Ему проще оставаться хорошим мальчиком, уже не ощущать прохладных пальцев, обжигающих плоть мерзким подобием нежности — он вводит себя в бессознательное состояние, залезая в самый дальний угол разума. Это устоявшийся ритуал. Морщинистые руки из тьмы тянутся к лицу, рваными мазками исследуют губы, щеки, подбородок. Когда настаёт черёд опуститься ниже, Эдди умело сдерживает душевные рвотные позывы, уже не жмурится в страхе, как раньше. Он привык. Просто смотрит в стену, сквозь ненавистный силуэт, напевая в голове что-то из своего репертуара:

Cross your heart and hope to die

Перекрестись и надейся на смерть,

Swear that you won't tell no lie

Поклянись, что ты не будешь врать.

Cross your heart and hope to die

Перекрестись и надейся на смерть,

Every time you fall asleep

Всякий раз, когда ты засыпаешь,

Pray the lord your soul to keep

Молись, чтобы господь хранил твою душу.

      Он уже не молится. Его Бог умер вместе с матерью — единственным блаженным лучиком света, что раз за разом спасал, дарил любовь и держал на плаву. Мамины прекрасные глаза снились ему в промежутках между постоянными кошмарами, тёплые мозолистые ладони с захватывающим дух спокойствием ерошили непослушные волосы, а ее робкая улыбка отгоняла всех монстров, что желали распотрошить бедного, вздрагивающего при малейшем шорохе мальчика. Сейчас такие сны на вес золота для Глускина: с первобытным страхом он осознаёт, что с каждым новым днём ее ангельские черты неумолимо меркнут в мутной воде сознания.       «Мамочка, не бросай меня. Нет!» — зрачки округляются, хотя вокруг кромешная тьма. Женщину утаскивают мертвецкие руки куда-то в чёрное бездонное пространство, непознаваемое небытие. Оттуда доносится голос. Эдди будто в приступе начинает вертеть головой, оттаскивая своё страшащееся тельце назад. — Эдвард, ты плохо себя вёл. Ты же знаешь, что плохих мальчиков всегда наказывают?       Ребёнок пытается встать, убежать, но все члены будто окаменели, придавленные к земле. — Выродок, ты ответишь за то, что сделал! — мужчина припадает к нему, душит хрупкую шею.       Последнее, что видит паренек перед собой — мертвые глаза, слезящиеся кровавой известью, с ненавистью буравящие его.       «Когда-нибудь я не позволю так с собой поступать, » — приглушённо звучит в его растекающемся сознании, но он лежит смирно — чувства выветриваются из тела за ненадобностью, для эфемерной защиты уже разбитой вдребезги психики.       Он подавляет стоны боли, пропуская в тишь лишь один спертый вскрик, закусывает губы так, словно хочет оторвать их, с силой сжимает белую простынь, когда над ухом раздаётся гортанный скулёж, звучащий в такт скрипа кровати. Эдди уже не отворачивается, чувствуя гадкий влажный язык у себя на шее, щеках — знает, что если начнет сопротивляться, сделает себе только хуже. Дядя был на две головы ниже парня, однако по праву ощущал полную, беспрекословную власть, потому что знал, куда надавить, чтобы было больнее. — Какая же ты шлюха, Эдвард, — говорил он всегда, когда вставал с истерзанного тела, после очередной пытки окрашивающегося многочисленными кровоподтеками, метками животного греха. И Эдвард верил в эти слова, от чего он испытывал отвращение к самому себе. Элитная шлюха, не требующая денег.       Когда дверь затворяется и Эдди остаётся один, он скидывает грязное белье на пол, зная, что утром уборщица все подчистит. Подрагивающие ноги на автомате несут его в ванную, чтобы смыть с себя остатки последних часов. Парень тщательно мылится мочалкой, несколько раз проходится по тем местам, где ещё чувствуются фантомные гнусные прикосновения. Пятерней забирается в назло разлохмаченные волосы, опускается на пол, поджимая дрожащие колени под себя. Его пустой взгляд втыкается в стену, он сам сжимается в маленький комок. Вода хлещет на голову, не даёт открыть глаза. Слёзы смешиваются с общим потоком, безвозвратно уходя в сточные трубы, забирая с собой частицу саднящей боли.       «Он все слышал», — думает Глускин, снова больно закусывает губы. — «Теперь он тоже будет считать меня ничтожеством».       Пускай комната Глускина выглядела лучшим образом для подобного места, она была тюрьмой без решетки. Особенно, когда в неё приходил ночной гость примерно раз в пару недель.       Эта пластиковая посуда, с которой едят все в этой обители, сглаженные углы на мебели, не дающие шальным мыслям помышлять о самовредительстве, крепкие замки, прятавшие острые предметы, которые парень пытался как-то достать, за что был наказан лишением плеера на неделю — как же тогда он страдал, окружённый роем собственных отправляющих дум и не прекращающимися паническими атаками. Все это заставляло утопать в горькой безысходности.       А может, какая-то его часть все же хотела жить? Ради музыки, текущей по венам с самого пробуждения до последнего сонного зевка, не покидающей его разум даже когда плеер лежал где-то неподалёку, а не в кармане на бедре. Ради малиновых закатов и задумчивых рассветов, открывающихся из-за высоких гор. Ради неосязаемой надежды на лучшее и веры в то, что огонь закаляет сталь.       Эдди был тихим. Так его прозвали постояльцы Маунт-Мэссив. Их грязные языки помойным шепотом плели сеть из сплетен, называющих постыдную причину, из-за которой тот был ещё жив и здоров, подпускался к Главному Доктору так недозволительно близко, дышал, ел, твёрдой походкой вышагивал по выложенной брусчатке территории больницы, несмотря на то, что он сделал. Эдди вынужден был быть тихим и осторожным в этом месте, полном врагов и мучителей, принадлежавшем, однако, ему по праву.       Эдди засыпает с наушниками в ушах, но даже они не в силах отгородить его от патологически преследующих ночных кошмаров.

***

      Вейлону спалось как никогда хорошо. Сладко потягиваясь, он издал протяжный довольный вздох, окинул взором непривычный интерьер и понял, что ночевал не дома, восстанавливая в памяти вчерашний день.       Живот недовольно заурчал, уверенно требовал топлива, однако прерогатива есть с психами совершенно не казалась аппетитной.       Дверь с осторожностью хорька приотворяется, программист выглядывает в пустой коридор и решается выйти: слышится щелчок замка.       Он спускается вниз, но никого не находит — видимо, все заняты своими делами. Ему неловко просить еды, однако Парк надеется на их понимание. — Мистер Парк, завтрак ждёт вас в буфете, — та же девушка появляется как из ниоткуда и словно читает его мысли, он наконец находит бейдж на груди с именем «Берта». — Спасибо, Берта, — она улыбается и кивает ему в сторону указателя.       В небольшом буфете, предназначенном для персонала, уже никого нет, так как время завтрака подошло к концу с час назад. Наверно, после еды больные идут на процедуры, расписанные по минутам.       Он присаживается, нависает над дымящейся тарелкой каши, с упоением вдыхая масляный аромат и вспоминая пучеглазую повариху, отдающую поднос с глупой улыбкой во все тридцать два. Оглядывается ещё раз и чувствует себя пациентом, оставленным без присмотра и ощутившим иллюзорную свободу. Вкусная стряпня заставляет позабыть обо всем, особенно о том, зачем он здесь.       Когда он не находит Берту на посту, а дверь Доктора все так же закрыта, Парк решает выйти во двор. С осторожностью молодого оленя оглядывается и, не находя резких движений в поле зрения, выходит на крыльцо, где пациенты — старые и молодые — играют в шахматы, карты, решают кроссворды. Они все так противоестественно спокойны, словно мозг их потек от выглянувшего солнца, в начале мая только начинающего прогревать воздух, а чем-то занимаются на автомате, лишь создавая общее ощущение безмятежности в этом скверном месте.       На мраморных ступенях сидел человек, показавшийся знакомым. Эту темную лохматую макушку Вейлон уже видел по приезде сюда. Однако теперь пациент ни от кого не убегал, не смотрел взбудораженно и не излучал никакой опасности: его будто подменили с тех пор — невозмутимый взор блуждал по расплывающемуся от тёплых лучей горизонту. Как только парень подошёл к нему, сам не зная зачем, тот равнодушно окинул его мутными зрачками и глупо улыбнулся. — О, это снова ты? Ты пришёл забрать меня отсюда? — его лицо так по-детски светилось от напускного счастья, что Парк в замешательстве приоткрыл рот, словно выпуская из него все мысли и слова, что были в черепной коробке. — Я… Ты изменился, с тобой все в порядке? — парень клял абсурдность своих слов, но какие вопросы, такие и ответы. — У меня все прекрасно. Лучше и быть не может. Почему ты спрашиваешь, незнакомец? — Вчера ты так не считал.       Мимолетное просветление исказило физиономию больного, от чего Вейлон рефлекторно отступил назад. — Это все они сделали. Это он, — его белки налились красным, ноздри раздувались от собирающейся ярости. — Скоро ты поймёшь, все поймешь, — понизил он голос, когда изнутри донеслись тяжелые шаги. — Майлз, ты опять за свое, — один из внезапно появившихся санитаров положил руку на плечо психа: этот жест мог показаться со стороны успокаивающим, но Майлз заметно сжался, вероятно, от боли.       В дверном проеме показался второй — и как Парк сразу не понял, что они близнецы? Такие коренастые, широкие, но очень отталкивающие, чуть ли не уродливые, точно дети от порочной связи.       Эти двое глазеют на программиста сверху вниз, от чего ему становится неудобно, как будто его раздевают и расчленяют одним лишь взглядом двух пар карих взыскательных глаз. — Наверно, вы ему очень понравились, если он уже второй раз так к вам тянется, — лопоухий парень кривится в противной ухмылке, ищет в лице брата одобрения. — Вы поаккуратней, двенадцать его прошлых жертв тоже так охотно шли к нему прямо в руки. Да, Апшер? — они разразились звериным гоготом, толкая один другого локтем в бок.       Парк испуганно покосился на Майлза, все еще сидящего на ступенях, побледневшего и потерянного. А ведь никогда не знаешь, что за человек стоит перед тобой, пока не наступает минута X. Парень возвращается в реальность и вспоминает о вчерашнем новом знакомом. Он слишком загадочен, чтобы быть простым и тем, кому можно доверять. Но юность Глускина определенно склоняет к солидарной симпатии в этом месте, где большинство взрослы и замысловаты. Этот парень кажется тем, с кем можно наладить контакт какие только забавные мысли не придут в голову на территории психиатрической больницы.       Парк все ещё не забыл цель своего приезда, однако дальнейшие перспективы уже не казались такими радужными. Он вернулся в здание, оставляя Апшера и братьев, будто обсуждающих что-то интимное: лысый уже двумя руками сжимал напряжённые плечи сидящего и, присев на корточки, что-то нелицеприятное говорил над его ухом, отчего тот приобрёл странно взволнованный вид, пока второй санитар с ехидным смешком наблюдал за «воспитательной беседой».       Вдруг из коридора вышел мужчина в белом халате, за ним в каком-то подавленном состоянии духа — Эдди. Врач производил сильное впечатление, от него веяло легкой усталостью и уверенность, которая была в прямой походке и немигающем хищном взоре, направленном исключительно вперед: шёл как король зверей, осматривающий свои бескрайние владения. Он поправлял круглые очки, скатившиеся на переносицу, и тяжело дышал через устрашающий респиратор с несколькими клапанами. По его бледному лицу рассыпалось несколько тёмных пятен, контрастируя болезненной пигментацией, а седые волосы покрывали лишь нижнюю часть головы — макушка стала жертвой алопеции. — Мистер Парк, — приглушённый маской елейный голос заставил Парка вздрогнуть. — Как я вовремя решил покинуть свою рабочую зону для перерыва! Уже наслышан о вас и думаю, что вам с матерью уже пора увидеться.       Вейлон приветственно приподнял уголки рта и протянул руку Доктору, однако тот снисходительно улыбнулся и руки пожимать не стал, вогнав молодого человека в неловкую краску. — Доктор Ричард Трагер, Глава психиатрической больницы Маунт-Мэссив.       Эдди, все это время смирно стоявший за пару метров от Трагера, бесшумно вздохнул и на секунду взглянул на растерянного Парка своим щенячьим взглядом, полным вселенской грустью.