Тихий Эдди

      Эдди никогда не помышлял о побеге от деспотичного Дяди. Ему просто некуда было идти. Он был приспособлен к жизни настолько, насколько это позволяли толстые стены Маунт-Мэссив и резко специфичные нравы Главы больницы.       Он никогда не говорил ничего плохого о Рике — не значит, что не думал об этом, забившись в угол и сидя в слезах после очередного акта насилия. Но мальчик, который вырос в таких условиях, неоспоримо верил, что всем ему обязан, в чем Трагер неустанно его убеждал.       Любовь Дяди к своему единственному племяннику была столь своеобразна, подчиняясь золотому правилу «кнута и пряника». Глава больницы то был слишком добр и ласков к Эдди, то, словно меняя одну из внутренних личностей, становился темнее тучи и готов был выжечь Эдди одним только взглядом — и Глускин никогда не мог предугадать, каким он будет в данную минуту. — Сынок, ты у меня такой смышлёный, — Ричард стоял позади сидящего за кабинетным креслом мальчиком и поглаживал его мягкие чернильные волосы.       Глускин уже привык к этому тёплому «сынок», стараясь не вспоминать, кто заслуженно раньше произносил это дорогое сердцу слово.       Он закрывает глаза, поддаваясь прохладным пальцам, спустившимся к шее и почёсывающим подбородок. Эдди это приятно, в эту минуту ему спокойно — и не потому что он иногда может представлять, что его ласкают руки матери.       «Он кормит меня, одевает, он говорит, чтобы я читал умные книжки, что я должен быть образованным. Разве это не любовь? И да, он иной раз бывает зол на меня, может сгоряча ударить, но разве он не заботится обо мне?» — так думал Эдди. Так перестроился его мозг, чтобы адаптироваться, чтобы выжить, чтобы, наконец, не сойти с ума.       Когда Дядя поднимал на него руку, Глускин убеждал себя, что виноват сам, что нужно быть послушным и соответствовать ожиданиям, не создавая никому лишних проблем. А может, этот парень с бабочкой был большой всеобщей проблемой?       «Я нужен ему», — как заученную мантру произносил в голове парень, каждые несколько недель ложась на кушетку, терпя иглы, выкачивающие из него необходимое количество крови, плазма которой была основным ингредиентом того самого лекарства, в каком Глава больницы так нуждался. Его надпочечники полетели из-за аутоиммунного заболевания — на лицо были пигментные пятна, бронзовый отлив кожи и нарастающая усталость больного мужчины.       Эдди жалел тех бедолаг, служивших второстепенной фракцией лекарства, ведь в спокойном состоянии они были не способны производить необходимые гормоны стресса, в чем Трагер им любезно помогал в своей лаборатории. Но парень очень боялся, что на их место в один прекрасный день может встать и Вейлон.

***

      «Зайди по мне после обеда», — так сказал ему Глава больницы, пожелавший им с Парком приятного аппетита и откланявшийся к себе.       Весь день Глускин жутко нервничал, невзначай встречаясь взглядами с Дядей, каждый раз ему казалось, что он уже вмиг раскрыл их с Парком договоренность. Однако все было спокойно и волноваться было вовсе не о чем. — Ты что-то хотел? — в нос сразу пахнул терпкий, сразу узнаваемый запах алкоголя, отчего брови парня поползли вверх.       Трагер редко пил — обычно по исключительным поводам, но Эдди не припоминал, чтобы сегодня был какой-то важный день. — Ты приносил заключения из лаборатории? — мужчина разлёгся в кожаном кресле, лениво потягивая мартини из своего любимого бокала, а его маска сползла на шею. — Ещё нет, я как раз собирался. — Может, ты чересчур занят? Я понимаю, мои просьбы не такие важные, как твои ежедневные дела -, — он выдержал театральную паузу и скривился — Эдди надеялся, что от вкуса вермута, однако ему предстояло только гадать, каков на вкус этот ядерный коктейль из этанола и ароматизаторов. — Я сейчас принесу.       Рик знал, что Эдди всегда ссутулится и скрещивал руки перед собой, когда жутко волновался: его читали как раскрытую книгу. — Я знаю, что принесёшь. Присаживайся, Эдвард.       Глускин молча сел под пытливым взором Главы больницы, не знал, куда деть свой предательски неспокойный взгляд, каждый раз сталкивающийся с холодным айсбергом блестящих от градуса проницательных глаз, совсем таких же, как у Эдди, только усталых, потерявших былую живость. — Мы так давно с тобой не разговаривали. У тебя все хорошо? — слышать такие вопросы от Ричарда было очень странно и неловко. — Ты стал слишком задумчивым с появлением своего нового дружка, — на последнее слово был сделан неприятный акцент.       Парень намеренно пропустил это упоминание мимо ушей, чтобы не залиться предательском краской. — Все… нормально.       Трагер вытянул свою руку на столе, раскрыв прохладную ладонь и пальцами подзывая Эдди. Он послушно накрывает морщинистую руку — ему не противно, он привык. Рик меняет их местами и теперь сверху нарочито нежно, мягко поглаживает тыльную часть, поросшую тёмными волосками, наблюдая за сдержанной реакцией Глускина. — Ты всегда можешь ко мне обратиться, договориться. Разве я тебя в чем-то ограничиваю? — он будто разговаривал не с Эдди, а с самим собой. — Я ведь желаю тебе только добра. Ты думаешь, я такой плохой? Но, знай, что я люблю тебя, Эдвард.       «Я ведь люблю тебя, это все ради твоего же блага», — Трагер говорил это на все: когда запирал в темном чулане за ребяческую провинность, когда оправдывал размозжённую прямо на глазах ребёнка башку отца, когда расцеловывал красные от смущения щеки племянника, смоченные детскими девственными слезами. Эдди не видел, как Дядя убивал маму, но точно знал, что ее нет в живых с того несчастного дня рождения.       Рука Дяди и близко не стояла с ручкой Вейлона. В голове Глускина кадрами проносилась вчерашняя ночь и неловкое недоумение, застывшее в карих, в отблеске прячущейся луны переливающихся янтарем глазах. — Я тоже тебя люблю, Дядя.       Такого ответа негласно требовал Глава больницы, тут же таявший от осознания собственной ценности. Больше Эдди и не надо было. — Я сейчас все принесу, — засуетился Глускин после уже растянувшейся паузы. — Ну иди уже, — усмехнулся Ричард, разбалтывая содержимое стеклянного бокала.       Они поднялись одновременно — Рик не смог устоять на ногах то ли от выпитого алкоголя, то ли от нарастающей с каждым днём слабости. Глускин рванул к нему и успел подхватить уже у самого пола. — Ты же знаешь, что тебе нельзя пить, — расстроенно сказал Эдди, усаживая Трагера обратно на своё место. — Я знаю. Но ты тоже знаешь, что меня нельзя огорчать.       Глускин прекрасно знал, что с «огорченным» Дядей дела плохи, о так же понимал, что результат будет гораздо важнее последствий для него.

***

      Они с Вейлоном условились встретиться в холле в полночь, Эдди знал одно место, заросшее диким кустарником, которое вело прямиком к дороге. Конечно, путь до ближайшего населённого пункта предстоял не близкий, но Парк предпочитал уставшие ноги отсутствию воли, какое в перспективе обещала ему Маунт-Мэссив.       Весь их последний день был проведён в библиотеке за исключением походов за едой. Глускин был очень опечален, Вейлон лишь участливо сохранял тяготящее молчание.       Как молодые люди не пытались поддерживать занавесу безбрежного спокойствия, утренняя новость огорошила их с лихвой, особенно Парка. — Вы больше не можете видеться с Лидией Парк, она переведена в блок интенсивной терапии. — Но…зачем? — По распоряжению Главы больницы, — сухо продекламировала Берта, специально не обращая внимания на программиста. — Но… какого… — Все вопросы к Ричарду Трагеру.       Парк разочарованно выдохнул — с Трагером он сегодня старался вовсе не пересекаться, вероятно, надеясь, что тот позабудет о его существовании, даже когда завтра будет здороваться с одиноко сидящим Глускиным. — Тебе нельзя к нему, слышишь?       Эдди занёс руку, чтобы дотронуться до плеча программиста, однако почему-то так и оставил ее в воздухе, а потом и вовсе убрал, пока Парк, сверлящий изредка поглядывающую на него девушку, этого не заметил. — Да. Идём.       В библиотеке было по-прежнему темновато, пыльно и уютно. Теперь это место было не берлогой юноши-одиночки — теперь здесь пахло дезодорантом Парка, с ним тут стало будто бы теплее на несколько градусов, сидеть с ним рядом в такой интимной для Эдди полутьме было чем-то нереальным, волшебным. Теперь это была их библиотека.       Как бы Глускин не пытался вдолбить себе, что Вейлону здесь не место, что меньше чем через сутки он навсегда исчезнет из его никчемной жизни, какая только совсем недавно обрела краски: такие безмерно яркие, живые, с озорными тёмными глазами и пшеничной лохматой макушкой, достающей парню с бабочкой до плеч — все было тщетно, сердце нестерпимо щемило, не давая нормально взглянуть на программиста.       Эдди где-то откопал матрас, который, к счастью, так и никто не начал искать. Они натаскали подушек, каких в лечебнице было предостаточно, и могли лежать так часы напролёт, поочерёдно играя в ноутбук или разговаривая о жизни: в основном Эдди слушал нескончаемые истории Вейлона, а его студенческая пора казалась ему слишком насыщенной для нелепого сравнения с его…однообразными, лишенными чего-то интересного днями. — Хочешь послушать? — спрашивает Глускин таким тоном, будто провинился в чем-то. — Ты шутишь? Когда ещё ты предлагал мне сам? Конечно.       Вейлон зажмуривается от приятно затекающей в уши мелодии, запрокидывая голову назад, глубже в подушку. Уголки губ Эдди приподнимаются, сдерживаясь, чтобы не расползтись в довольной, таинственно смущенной улыбке. За все эти года скребущегося по углам одиночества мышцы, инициирующие улыбку, будто атрофировались за ненадобностью, но здесь и сейчас, рядом с Парком, они боролись за свои права.       Он недолго думает, когда в момент накрывает в наслаждении от музыки приоткрытые губы. Мир вокруг застывает, распадаясь до атомов и снова собираясь в целостные образы, расплывчатыми тенями отпечатываясь на фоне. Эдди поочерёдно с предельной аккуратностью исследует губы Парка, пробуя на вкус свой первый, лишенный животного греха, поцелуй, отдающий душком от утреннего кофе и с полчаса назад выкуренной здесь программистом сигаретой. Он на пару секунд теряет голову, но, чувствуя что-то неладное, открывает глаза и видит перед собой расширенные от испуганного удивления зрачки Вейлона. Парк не ответил на его поцелуй — вот что произошло. Глускин поспешно отстраняется, что аж наушник выскальзывает из уха, и застывает в ожидании страшного вердикта. Но тот молчит. Только ошарашено хлопает ресницами на парня с бабочкой. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста, — Эдди отодвигается ещё дальше, на край матраса, подбирая под себя колени и утыкаясь в них носом. — Я не знаю, что сказать, — Парк потирает губы пальцем, словно это поможет ему найти подходящие слова.       Вейлон смотрит на Эдди с такой болью, с жалостью, не в силах вымолвить ни слова. — Извини, но я не думаю, что смогу… — Не надо. Замолчи. Я понял.       Эдди встает и исчезает в дверном проеме. Ему нужно время, лишь немного времени, хотя кого он обманывал — только себя, с самого начала.

***

      Эдди знает, что Дядя будет зол. Но он не может поступить по-другому. Парк не должен принимать участие в этих грязных, страшных делах — только не он.       План прост: Глускин выводит Вейлона за пределы лечебницы и больше никогда не видит его. Может, лишь в согревающих сердце снах? Однако Эдди точно не допустит, чтобы Дядя мучал и его.       Он сидит на кровати, не ложится. Эдди внимательно наблюдает за стрелками часов, идущих слишком медленно, словно назло оттягивают последнюю встречу с программистом. Голова перегрета мыслями и пытается остудиться, открывая рот в очередном зевке.       Остаётся пятнадцать минут. Часы неуклонно тикают, извещая о каждой бесследно прошедшей секунде. Эдди даже в полумраке, освещённом прикроватной лампой, глазами находит на полке милую взгляду ромашку, уже иссохшую и вялую. Ее подарил он — эта мысль слишком льстит Глускину. Взор перемещается на до сих пор не тронутый мольберт: Эдди займётся им завтра, когда время мертвой хваткой застынет у него на шее, ведь теперь все вернётся на круги своя, все станет, как раньше.       Глускин ещё с детства знал, что увлекаться мальчиками противоестественно, что мир нередко выступает против этого и за такое, бывает, в тёмных подворотнях избивают до полусмерти мужчин, выказывающих свои извращенные, не такие как у всех запретные чувства к своему полу. Но разве Маунт-Мэссив может сравниться по своей жестокости и сумасшествию с реальным миром? Объективно, нет.       Как бы самозабвенно не надеялся Эдди, Парк совсем не был готов к проявлению чувств, гормонами бурлящих в крови Глускина. После той неловкой ситуации в библиотеке они больше не поднимали эту тему, лишь сконфуженно посматривая друг на друга весь остаток дня.       Со стороны двери чудится шум, затем — тишину прорезает звучный щелчок ключа в замке. Эдди бледнеет на глазах, срывается к двери, проверяя свои далеко не радужные догадки. Лихорадочно дергает железную ручку, не поддающуюся его отчаянным молитвам. Он все знает.       Вейлон тихо выходит в назначенный час в холл, но вокруг подозрительно тихо. Озирается по сторонам, думая, что Эдди где-то притаился, придерживает свою дорожную сумку.       Прямо к нему из темного закоулка выступает Трагер, сразу видно — он улыбается, наслаждаясь очередной победой. — Далеко собрались, Мистер Парк? — он медленно пережевывает и выплевывает это обращение, точно змеиный яд.       Вейлон уже собирается бежать, поддаваясь инстинкту самосохранения. — Взять его.       Сильные руки сзади хватают сопротивляющегося парня, а он отчетливо осознаёт, что ему уже не вырваться. Два оскаленных лица, кажущихся сейчас ещё страшнее, чем при свете дня, насмехаются над перепуганным программистом. Братья уже плотоядными взглядами оценивают свою новую потенциальную игрушку.