Буря в кружке

      Он задорно бежит по цветастым дорожкам, прыгает по белой лестнице, смеётся, выбивая звонкие ноты, улыбается, машет всем вокруг. Он светится, он почти цветёт — всё так хорошо! Его окутывает счастье, безмерная радость, и чёрная рука уже не пугает. Скоро пейзаж меняется — то ли, пустыня, то ли заснеженное золотое поле. Он продирается через ураганный ветер, следуя по узкой тропинке из струн; его алый шарф давно размотался, превратившись в тонкие нити, и они цеплялись за струны, издавая глухие, бессвязные ноты. Влад шмыгает носом, смотрит на свою разноцветную одежду, что постоянно меняет узор, и шагает вперёд, борясь со стихией. Ноги режутся об струны, нити вьются вокруг щиколоток и рук, но ему нипочём — он идёт, улыбается, ранит себя, но продолжает.       Стихия затихает за спиной, а тропинка заводит в узкие коридоры с алыми глазами, и приводит к неказистой комнатушке. В ней почти ничего не видно, всё будто в копоти, и посреди сидит то ли человек, то ли собака — шерсть или волосы сваляны и торчали ушами на макушке, фигура сгорблена вся, её окружает дым, но тот не кажется удушающим. Влад радостно машет незнакомцу, окликает приветствием.       Фигура поворачивается и окидывает быстрым взглядом гостя. Глаза у него большие, синие-синие, как мгла на дне океана. Они кажутся самыми спокойными, чем всё, что он видел в своей жизни.       — Тебе совсем невесело, — низким голосом говорит фигура.       — Но если я не буду радоваться, со мной никто не будет дружить.       — Я ненавижу лжецов, — фигура отворачивается.       Влад растерянно хлопает глазами, с его одежды стекают все краски, превращаясь у ног в грязное месиво.       — Я тоже. Ведь я один из них.       — Тогда почему ты не плачешь?       — Мне нельзя. Иначе все узнают, какой я слабый и лживый. Все узнают, что я убил дорогого мне человека, — Влад смотрит на чёрную левую руку. Она выглядит великолепно в мрачной комнате, а он сам  —  посторонне.       — Это тоже ложь.       — Я боюсь себя, — Влад отчаянно подхватывает краски с пола, нити, но только пачкается и режется.       — Я ненавижу себя! — кричит отчаянно.       Незнакомец оборачивается и смотрит с невыносимой тоской и пониманием. Кажется, что его чёрно-синие глаза застилают все вокруг рыдающими штормовыми волнами, они шипят и грозно скатываются, будто желают убить, но поток воды, напротив, смывает грязь с рук и выносит Влада прочь.       — Небо…никогда не бывает чёрным, — говорит кто-то напоследок.       Он выныривает из сна резко, захлёбываясь в кошмаре. Голову ведёт, тошнит, а в глаза противно бьёт свет с улицы. Комната вокруг… чужая. Это комната Коли. Он смотрит на кровать — извечно помятая, сероватая, но на него самого бережно наброшено одеяло. Тёплая улыбка озаряет лицо при мысли о невесомой заботе. Благо на работу сегодня не надо.       Влад уже не впервые остаётся в комнате соседа. Засыпали вместе они периодически, но на одной кровати — почти никогда. Осторожно осматривается в жилище, совсем быстро, боясь излишне вмешаться или узнать, что ему не следует. Так удивительно — Николай вроде говорил прямо, но правды в его словах было мало, честности и того меньше; он выставлял всего себя напоказ, легко пускал ближе, но Влад не знал о нём ничего, если сам Волколесов  не рассказал. Его скрытность заключалась в простоте, и Влад, думая об этом, всегда признавался себе в огромном интересе. Он с восторгом вступал в каждую игру, толком не зная правил, и никогда не пытался залезть глубже. Только осторожно, незаметно, но количество ходов всегда ограничено, и он не знал насколько.       В голове мелькает мысль проверить вещи соседа. Он зевает и выходит в коридор, скатывая к запястью резинку, что задралась во сне. На вешалке его встречает только собственный плащ. Щупает в нём пачку с сигаретами — на месте. Открывает, пересчитывает — десять, как и было. Сонно идёт в свою комнату, обнаруживает там до сих пор работающий свет, вздыхает. Щёлкает переключателем и проходит к столу, где выкладывает в нижний ящик две сигареты к ещё двум десяткам таких же. И, конечно же, возвращает позже пачку обратно и трясёт пальто, — ничего не звенит. Значит, Коля ушёл ненадолго. Эта мысль отзывается приятным чувством в груди.       Как бы ни был прекрасен внезапный перерыв от учёбы и работы, выходить из дома нужно хотя бы просто в магазин. За окном — ясная погода, ветки в снегу блестят драгоценными камнями. Даже не чувствуя холода улицы, щеки начинают покалывать только от одной мысли столкновения с суровой стихией. Есть в этом что-то азартное.       Скорые сборы заканчиваются у зеркала в крохотной прихожей съёмной комнаты. Влад смотрит на себя, поправляет шарф, и что-то упорно кажется…Неправильным. Делает шаг влево и помещается в зеркале целиком, вновь поправляет одежду, вертится. Не так. Хочет двинуться ещё влево, оступается, и делает широкий шаг вправо. Просто стена. Так даже лучше. На всякий случай оттягивает несколько раз резинку на левом запястье.       Закрывает дверь и аккуратно спускается, стараясь беречь ногу. Хоть та и не сильно болит, Влад бывает крайне неловким. Что и происходит — он почти оступается, что-то вспомнив, но успевает ухватиться на перила. Шумно выдохнув, парень возвращается к двери и тянет за ручку. Закрыто. Дёргает ещё раз, и ещё. Точно закрыто.       На улице зимняя благодать — снег похрустывает под ногами, мороз щекочет щёки, сугробы обрамляют тротуар. Влад замечает длинную полоску льда по пути и, разогнавшись, радостно прыгает на неё. Недавно пораненная нога подводит, и юному покорителю конькобежного спорта приходится привалиться на сугроб. На сей весёлой ноте он решает побаловать себя и зайти за пышками.       Поход заканчивается пакетом с покупками и мешочком с горячей выпечкой, который очень хочется донести домой побыстрее. Но торопиться не к чему, и Влад возвращается привычным окольным маршрутом через широкие улицы, вдоль магазинов и просторные дворы. Он сможет избежать «недружелюбных людей», если весь путь будет проходить через людные места с камерами.       Дома закрывает замок на два оборота, отматывает раз, и вновь проворачивает до упора. Квартира встречает его тишиной — немногочисленные жильцы отсутствуют. Комнат в помещении три: в одной расположился Влад, во второй Николай, в третьей — арендодатель Роман Николаевич, но он появляется в своём жилище стихийно и непредсказуемо.       Работа не спорится. Ни простые задачи в знакомой стезе связей с общественностью, ни задания из института. Со вздохом Влад отодвигает от себя ноутбук и устало смотрит на пакет с пышками неподалёку. Лениво вытаскивает остывшее колечко и без аппетита жуёт его, смотря в тёмное окно. Скучно. Надо завтра выйти в универ.       Что и происходит — Владислав бредёт, прихрамывая, в институт. Его окрикивают одногруппники, и он, будто очнувшись, весело им отвечает и быстро нагоняет, резво вступая в беседу. На скучных лекциях отлично идёт работа, и сидит он с видом таким важным, что преподаватель одобрительно ему порой кивает. Влад кивает в ответ, понимающе вскидывая брови, и раскладывает «косынку» в незамысловатой игре на экране ноутбука. Соседи по парте хихикают и подсказывают ходы, но он бьёт их по тянущимся рукам и шикает.       На переменах легко становится центром внимания — он забавно и порой чересчур гротескно рассказывает самые простые истории, и с таким же ярым запалом слушает других, заливисто смеясь над всеми шутками.       — Что ты под столом теребишь? — спрашивает девушка с парты выше. Аудитория большая, ступенчатая, в перерывах шумная, а главное, хорошо просматривается сверху. Влад прячет покрасневшее от ударов резинки запястье и быстро достаёт из кармана свои ключи демонстрируя.       — Ключи, только и всего. Боюсь потерять, вот и проверяю постоянно. Потерял недавно, — и лучезарно улыбается. Ложь во благо.       — Тю, — девушка разочарованно отмахивается рукой. — Подальше положишь — поближе возьмёшь, знаешь такое? Да и ладно, потеряешь ещё раз, сделаешь новые, чего волноваться по пустякам.       Влад весь будто надувается и ошарашенно смотрит на неё, придавливая ладонью ключи к столу.       — Да как можно!.. — останавливается, пыжится, но явно не знает, как лучше сказать. — Это же… Ключи! От места, где живёшь!       — Да ладно тебе, — его локтем пихает приятель сбоку. — Дом у тебя, что ли, отнимут, если придёшь без ключей своих?       Влад возмущается ещё сильнее, но звонок прерывает их разговор.       После всех пар в учебном заведении Владислав решает пойти в библиотеку и помочь своему сменщику. Как раз привезли много новых книг, и всех их нужно внести в реестр, пересчитать, заполнить формуляры и ещё чёрт знает что. Ему за этот день, конечно, не заплатят, да и он пришёл совсем за другим.       Следующим днём Влад вновь идёт в институт, задорно рассказывает, как вчера боролся с книгами и порезал несколько пальцев о бумагу. Об обедах с собой он вечно забывает, но заботливые одногруппницы не прочь его подкормить, к тому же не перечесть, сколько он сам помогал всем в своей группе. Он рассыпается в благодарностях и почти забывает про булочку, что ему дали, и потому тихонько жуёт её прямо на семинаре, вдумчиво читая какую-то статью про защиту квартиры от пожара. А в голове крутится приятная мысль, что вечером, наверное, дома его будет ждать Коля — тот обычно уходил на два-три, реже на четыре дня. Сосед сбоку пихает его локтем и кивает на преподавателя.       — Я! — Влад подскакивает и громко говорит. Перекличка, наверное.       — Вы возьмётесь за презентацию? Приятное рвение, тогда жду от Вас к следующему занятию хорошего результата, — преподаватель записывает себе что-то в блокнот, одногруппники смотрят на невольную жертву и одобрительно кивают. Влад рассеянно хлопает глазами и неловко улыбается, и тихо спрашивает у соседа по парте тему. Ему не привыкать брать самые тяжелее задания или отдуваться за всех. Остаток булки скрашивает конец пары.       Влад сбегает с оставшихся занятий и идёт в музыкальный магазин. Стоит у немногочисленного ассортимента канифоли, и не может сосредоточиться на выборе, нервно оттягивает резинку на левом запястье. Его прерывает звонок с работы: сменщик огорошивает фактом, что Влад перепутал почти все наименования, и срочно нужна его помощь. Владислав спешно извиняется и, взяв какую-то случайную канифоль, бежит в библиотеку. Возвращается домой поздно, в пустую квартиру. Напряжённо около часа пишет какой-то текст, заедает забытыми несколько дней назад пышками, и засыпает на столе.       Наутро болит спина, левая рука вообще замлела, потому что всю ночь удерживала голову. Идти никуда не хочется, но в звенящей пустоте квартиры сидеть тошно. Влад вяло собирается, заматывается по привычке в любимый алый шарф, смотрит в зеркало на половину себя и даже не трогает резинку на запястье. Из отражения на него смотрит усталый, нахмуренный парень. Он дёргается, когда понимает, что собственные глаза чересчур сильно похожи на укоризненный взгляд брата.       День то тянется противной резиной, то проскакивает мимолётным виде́нием. Вот Влад сидит на лекции, вполуха слушая преподавателя и соседа, различая лишь белый шум. Вот он забредает в свою библиотеку, но сменщик выталкивает его в читательский зал. Вот перед ним телефон с перепиской с Николаем и редкими сообщениями в ней. Он отправляет пару забавных фото соседу, старается не смотреть на время его захода в сеть и привычным движением входит в новостной канал. Читает быстро очередную критическую статью деятельности Бурелома, хмурится и кривит лицо, закрывает телефон в раскрытой книге неподалёку и отбрасывает прочь. А потом находит себя у запертых дверей библиотеки, где уже не горит свет. В кармане вместо телефона нащупывает банку канифоли.       Ночь проводит в круглосуточном кафе, где рассеянно что-то заказывает, и не менее рассеянно пишет очередной текст, вбивая резинку в опухшее запястье. Утром забирает телефон в библиотеке и там же остаётся, в складском помещении на дряблом диванчике, забываясь тревожным сном. Просыпается сам, почти под закрытие, и вываливается в чернеющий холод зимнего вечера. Мороз бодрит.       Влад забегает в почти безлюдный автобус. Мир сдвигается с остановки и мчится вперёд, огни вывесок и фонарей мешаются в неразличимую кашу. Быстрее, медленнее, — неважно, всё одинаково холодно. Весь салон пуст, а он так и стоит напротив грязных дверей с затёртой надписью «не прикасаться». Смотрит на себя в стекле неотрывно, и ничего не видит кроме разъезжающихся пейзажей за окном. Двери порой открываются, закрываются, поручни мажут по голове, но он не замечает. Глядит в ночной мрак, будто там есть нечто безумно интересное, что захватывает бессонную голову и манит.       Чёрное, чёрное, жёлтое — обдаёт ветром. Белое, золото, проблески неба — холодно. Марево, кружит и вертит, и стучит, и бежит; мгла. Дрожит, рычит, скалится, убегает прочь, прячется за горизонт. Блестит, скрипит, чёрное, белое, — выдох.       — Молодой человек, конечная! — чей-то голос разрывает приятную пелену. — Вы плачете?.. Вам плохо? — кондуктор трясёт его за плечо, пока Влад вцепился в поручень. Двери распахнуты на тускло освещённую остановку, двигатель не шумит. Парень дёргается и, испуганно промямлив «нет-нет, всё нормально!», выпрыгивает из салона и мчится по тёмной улице вперёд.       Через несколько кварталов, когда ледяной воздух невозможно дерёт глотку, он останавливается. Неловко утирает холодным рукавом слезы, всё лицо щиплет. Надо успокоиться, отдышаться, все нормально. Влад в забытьи достаёт трясущейся рукой пачку с сигаретами, пытается вынуть одну, но лишь мнёт и роняет. С третьего раза кладёт палочку с табаком промеж губ, и хлопает себя по карманам, ища зажигалку. Нащупав что-то в левом кармане, он быстро вытягивает холодный предмет, выдирая часть подкладки, и млеет. В руке блестят ключи Коли.       Ничего не нормально.       Он сгибается пополам, дышит судорожно, со свистом, давится слезами, а они все текут и текут, залезая за шиворот. Влад падает на колени, и, не в силах сдерживаться, рыдает что есть мочи, задыхаясь от всхлипов. Голову сжимает гнетущая паника, небо без звёзд давит в затылок, угрожая обрушиться. Челюсть дрожит от слёз и холода, мороз грубо сковал всё тело инеевыми цепями. Любимая зима ненавидела его.       Слабыми руками Влад достаёт телефон и пытается разблокировать. Долго смотрит на контакт с именем «брат», не решаясь набрать. Внутри рой бессвязных мыслей, и с каждой секундой холод разбивает на жалкие осколки его желания и размытые образы. «Что же ты делаешь, Най» — кружится в голове. Думает, что ему давно пора поговорить с Наилем, думает, что замерзает, и что Николая нужно срочно-срочно вытаскивать, где бы он ни был. В голове всё мешается до однородного, но отчаянного «нужно вытаскивать нас всех», и звонит.       — Най! — кричит Влад, слыша начало разговора.       — Влад? Ты чего звонишь так поздно? — устало перебивает девушка.       — Мари? — Влад растерянно отнимает телефон от уха и смотрит. Он разговаривает с контактом под именем «бездельница», выше на строчку, перед «брат».  Промазал, но был этому одновременно и рад, и расстроен ещё больше. Тоска разливается новой волной рыданий.       — Так, стой, Влад, ты там рыдаешь? Что-то случилось? — ни на один вопрос он не в силах ответить. Да и что скажет? — Ладно… где ты? Пожалуйста, не молчи, скажи где ты сейчас, я приеду.       — Я не знаю! — он шмыгает носом и утирает холодным рукавом слезы, делая только хуже. — Г-где-то около конечной «третьего» автобуса, — губы трясутся от рыданий. — Мари, не надо приезжать, всё нормально…       — Придурок! — она срывается и цыкает. — Я скоро приеду, это не обсуждается. Скинь свою локацию лучше, — добавляет погодя. Влад кивает и тихо соглашается, хотя это больше похоже на всхлип.       Девушка говорит ему ещё что-то, но он не разбирает ни слова и просто соглашается со всем. С горем пополам пересылает своё местоположение на карте и перебирается на заснеженную лавочку.       Мысли путанные, тяжёлые; совсем не разобрать, сколько времени прошло. Мария появляется перед ним внезапно, вытягивая из дум, трясёт за плечи, бьёт по красным щекам, говорит что-то. Заматывает его алый шарф туже и звонит куда-то, а потом буквально тащит его к машине такси.       Влад приходит в себя только когда уже сидит в своей комнате, замотанный в одеяло, с горячей кружкой чая в руках. Девушка расположилась у окна, оперев голову о ладонь, и смотрит на снег в свете фонаря на улице.       — Всё почти как год назад, — говорит Мари, замечая на себе удивлённый взгляд. — Может, снова сыграешь? Или, как её там, канифоли нет?       — Есть, но у меня руки промёрзли, — первое, что он говорит осознанно за их встречу. — Прости, что так поздно тебе позвонил, я не хотел тебя тревожить, — выглядел он в высшей степени виновато и разбито. Смотреть на его опухшие красные глаза невыносимо.       — Хорошо, что позвонил. Тебя бы там снегом занесло. Расскажешь, что случилось?       Влад закусывает губу и прячет взгляд, мотает головой. Он и так пользуется незаслуженной добротой и заботой подруги, разве можно на неё навешивать ещё своих проблем? Тяжко. Слова рвутся наружу, и он не прочь разрыдаться ещё, но усталость пересиливает. Завтра придумает, что с этим делать. Только спать одному в большой квартире не хочется.       — Можешь остаться на ночь? — единственное, о чём он жалобно просит.       — Конечно, — девушка вздыхает и устало улыбается. — Пойду в комнату деда. Не буду запираться, заходи, если что.       Мари встаёт и идёт к выходу, по пути желает спокойной ночи и треплет по плечу, и замечает у него на левой стороне шеи синяк. Влад хмыкает — его подруга, кажется, поняла всё с первых слов тревожного звонка и взяла хозяйские ключи. Квартиру точно открывал не он. Парень кое-как тушит свет и ложится, зарываясь в одеяло и подушки. Долго смотрит на цветы герани на подоконнике, прежде чем забыться.       Новый день начинается за полдень, лениво. Влад вытаскивает себя в одеяле на кухню, где уже сидит девушка, с важным видом и кружкой чая, заняв стол хозяина коммунальной квартиры. Она приветственно кивает, быстро окидывает друга взглядом и вновь утыкается в телефон, изучая какой-то текст. Парень также кивает, ставит подогреваться чайник и неловко стоит у окна. Так и чуть после, когда вода закипела — смотрит в кружку, вдыхая перемешанный запах горячего чая с геранью.       — Вчера я снова нашёл ключи Коли у себя. Я ходил с ними почти неделю и не замечал, — нервно облизывается и кусает губы. — Он обычно берёт сигареты и оставляет ключи в правом кармане. Но в этот раз почему-то положил в левый, а у него брелок мягкий, и ключ попал в дырку в подкладке, — Влад оседает на стул рядом с Мари и тяжело вздыхает. Друг уже делился такой историей, и каждый раз эти ключи доводили его почти до истерики.       — Просто вышвырни его ключи в окно, и дело к месту. Это не твоя ответственность, — её начинает порядком раздражать повторяющийся сюжет.       — Не могу! — восклицает тот почти отчаянно, и сам удивляется своей резкости. Мари стоит брови домиком.       — Не могу… И уйти не могу… А если он вернётся? — смотрит испуганно и мнёт руки.       — Ну, погавкает, ему и дверь откроют, а повоет — так и молока нальют, или чего покрепче. Или в заповедник отвезут, слышала, в лесу волков не хватает. Или в дурку. Но если последнее, наверное, там вы и встретитесь, потому что тебя уже удар хватит к тому времени, — она закидывает печеньку в рот. — Тогда мне придётся приезжать и поливать герань, пока вы оба не вернётесь, — говорит деловито.       Влад думает какое-то время, хмурит светлые брови, а потом смеётся тихо так, но искренне, будто из последних сил.       — Спасибо. Позаботишься, чтобы мы были в соседних палатах?       — Ага. Буду держать у себя дубликат ключей.       — Ты же понимаешь, что он делает это не просто так? — Влад повесил голову и невидящим взглядом уставился на цветок, стоящий на подоконнике.       — Хочешь сказать, что он может не вернуться? — ответом ей служит тишина. Она поджимает губы и отворачивается. — Знаешь что? Это всё ещё не твоя ответственность! Никто не должен угадывать, что он там хочет сказать. А ты не должен никого спасать, тоже мне, Мать Тереза.       Мари подскакивает и идёт к плите, чтобы заварить и себе чаю тоже. Вспылила. Влад кивает и вновь вздыхает. Чужие правдивые слова бьют хлёстко и наотмашь, но он знает, что так оно и есть, правда проста и горька. Ещё горше осознание, что он продолжит волноваться. И Мари тоже: и за него, и за Николая. Но отчего-то хочется улыбаться даже после того, как подруга его отругала.       — Поможешь мне с домашкой? — не оборачиваясь спрашивает девушка. Владислав быстро соглашается. — Посижу с тобой ещё пару дней.       Восторгу Влада нет предела.       Мари, как и обещала, проводит с другом ещё два дня, прежде чем пришёл её дед, хозяин квартиры, что жил в своей комнате по какому-то лишь ему ведомому графику. Влад тепло проводил подругу, говоря обращаться по любому вопросу, а после весело болтал с арендодателем. Квартира вновь наполнилась запахом сигарет, и спать не в одиночестве спокойнее.       Жизнь будто возвращается в обычное русло: бешеный ритм из работы, института, фриланса и быта захлёстывает. К тому Влад решается вновь написать Коле, присылая забавные фото, или рассказывая что-то о храпе хозяина квартиры. Сидит в комнате Николая — ну не просто же так у него лежат его ключи — и рассматривает чужое жилище. Сдуру, вечером, после работы, решает убрать всю комнату, тщательно. Ну если помер, пускай хотя бы родственников пускать не стыдно будет. Будто яростное мытьё полов или протирание стола до блеска и жалобного треска может унять тревогу.       Рука с тряпкой замирает. А если и правда что-то случится, кому он сообщит? Кому позвонит, чтобы расспросить? Есть ли у Николая вообще хоть кто-то? Влад знал точно только о животном — сосед вечно ходил в чьей-то белой шерсти. Волки белые в их краях не водятся, но парень всё равно отбрасывает забавные образы.       Из еды в комнате находится только небольшой пакет конфет и печенье. «Будет платой за уборку» — решает Влад и вероломно крадёт сладость. Конфеты хорошие, дорогие, Николай постоянно держал при себе такие и всегда делился, даже если оставалась последняя конфета. И сигаретой последней делился, хоть и не принято. Парень мельком смотрит на фото с улыбающимся другом, что скромно стоит на полке. Отчего-то лакомство чувствуется безумно приятным, но горьким.       Протирает подоконник, выкидывает бычки из переполненной пепельницы. Выходит смочить тряпку, возвращается, задевает ногой большой чёрный пакет, что устало раззявил рот и не вмещал весь мусор и кучу бутылок. Парень смотрит на него в темноте прихожей, сотней печальных глаз стекло уставилось в ответ. «Невыносимо» — думает он и выносит пакет.       Напоследок моет пол, заправляет кровать, поправляет фотографию в рамке, ставя её параллельно линии полки. Довольно кивает себе, относит на место швабру и вымывает тряпки, и отчего-то возвращается. Беспокойно осматривает комнату и останавливается на фоторамке. Что-то не так. Рассматривает: на картинке стоит Коля в окружении детей, и выглядит крайне довольно и спокойно. Но не это видится странным, а здание на фоне: низкая двухэтажная постройка, слишком большая для детского сада, и очень компактная для школы. Оно почему-то кажется знакомым, и Влад несколько раз сильно оттягивает резинку на запястье.       Порой возникает чувство дежавю, конечно, но всякий раз, когда он видел именно это фото, что-то казалось знакомым. Продолжает рассматривать: такой же счастливый Коля, такие же радостные дети, и пейзаж явно весенний. Под ногами у участников фото валяются цветные бумажки, яркие, бело-зелёные, и смутно виднеется какой-то логотип. «Галочка» — осеняет Влада.       Ярка идея мелькает в голове, и парень быстро находит в интернете библиотеку дел Бурелома, проматывает спешно, пока образ держится в сознании. Листает ещё, доходя до фото, цыкает, не находя, и, наконец, останавливается. Дело трёхлетней давности, огромное расследование преступных махинаций и отмывание денег через церковь и приют при ней. В конце несколько фотографий с Буреломом, неловко стоящим посреди оравы детей, за спиной — здание детского дома. Влад находит изображение, где его брат снят в почти таком же ракурсе, как и Коля, и под ногами у обоих одинаково лежат листовки «Галочки».       Осознание, что Николай подослан братом, было давно. Но факт, что Коля, похоже, уже как три года был агентом в команде Бурелома, становится открытием. Влад оседает на кровать, всё ещё держа в руках фоторамку. Он ведь сам предложил привлекать людей через листовки, тех, что имели большой вес, но были в зоне риска. Наиль много нервничал тогда и, видимо, делал втайне от брата куда больше, чем тот думал. И в один из особо сложных дней Наиль вернулся счастливый, но насквозь пропахший сигаретами. Цепочка замкнулась.       Поздно горевать по тайнам и недомолвкам брата — они взрослые люди. Но если Коля был напрямую связан с приютом или церковью (бессменный крестик тому слабое, но подтверждение), то он мог быть в опасности. Наиль в последнее время работал с расследованиями грубо, но доставал отвратительные скандалы чуть ли не из чужой сумки. Страшно представить, что приходилось делать ради этого. А главное, кому. Знакомая паника подступила тошнотой к горлу.       Влад не выдерживает и набирает Колю, хотя у них почти негласное табу на звонки. Не сложилось у них, и так слышат друг друга через день, и его друг совсем немногословен. Неожиданно, звонок принят.       — А-ало? — встревоженно говорит Влад, чуть не уронив телефон.       С другой стороны слышно прерывистое дыхание и кашель, будто Коля бежал последние несколько дней без перерыва.       — Коль ты… когда вернёшься? — сотни слов раздирают горло, но он говорит самое скупое. В ответ ему всё тот же кашель и хрип, и кажется, что-то хрустит и хлопает.       — Я… Нет, ты, — его голос почти не узнать, думает Влад. — Герань полил сегодня?.. Пятница уже, полей, а то завянет совсем.       Влад кусает губы и смотрит в потолок, вслушиваясь в хриплый голос. Рукой закрывает рот, чтобы не заскулить.       — Коль, сегодня понедельник…       Молчание давит их, Николай пару раз кашляет и захлёбывается чем-то.       — Т-точно, понедельник… я все дни потерял, работа тяжёлая, — он смеётся, и ему это даётся сложно, с гудением. — Но ты всё равно полей её. Потом же плакаться мне будешь.       Влад закидывает голову, но это не помогает, и слёзы стекают из глаз, останавливаясь на руке, и убегают за шиворот. Он отнимает от лица телефон, чтобы еле слышно шмыгнуть. Собирает все силы, чтобы ответить самым обычным тоном:       — Коль… — голос предательски ломается, как тонкая тростинка. — Возвращайся… — Николай на другом конце провода молчит с минуту, а потом раздаётся гулкое шуршание, и вызов вскоре сбрасывается.       — Пожалуйста…