Тихоня 2

— Почему не снимают фильмы о том, что бывает после поцелуя? — Снимают. Это порнуха.

Он глубоко затягивается, как-то нервно тушит бычок о дно пепельницы и то ли дерганно, то ли смущенно заходит в комнату, толкнув плечом дверь. Я так и остаюсь стоять на балконе, не заметив, что моя сигарета давно дотлела. Вывел его? Или просто до красноты заболтал? Так вроде не кричал на меня, не бесился. Стыдно ему, наверное, о таком говорить, это же Скворцов. У него и девок-то скорее всего не было, одуванчик нецелованный, а я ему тут втираю всю эту пошлятину, к которой давно привык. Опыта-то у меня побольше будет, и хорошего, и плохого. Может, не как у Котова, который до Пашки у каждой дырки терся, но и не скворцовского уровня: и девочек пробовал, и мальчиками не подавился. Жизнь ведь простая штука: дает — бери, не дает — отбирай. Но, выйдя с балкона, Скворцов доказывает мне, что иногда и я ошибаюсь. Указывает на стул и просит: — Садись. Я ж простой, дважды повторять не нужно, сажусь и со смешком уточняю: — Что, порно будешь показывать? А он, оказывается, еще проще, чем я. Отвечает спокойно: — Да, буду. И че-то там копается своем компе, пока я челюсть с пола поднимаю. Не знаю, какие там препараты принимает этот очкарик, но то, что его сегодня знатно торкнуло, так с этим даже не поспоришь. Слышу, как его пальцы четкой дробью отбивают клавиши, набирая текст. Что он мне показывать-то собрался с таким сосредоточенным лицом, что аж желваки ходят? Какой-нибудь свой ботанский фетиш с грудастой секретаршей? Так я и сам такое смотрел раньше, меня этим не проймешь. Ну, а если наше, пидорское, включит, то я вообще за себя не ручаюсь, могу и ржать начать: Скворцов-гей, кажется, я видел все. И после такого меня, наверное, вообще ничем не удивить, разве что прямо из его шкафа сейчас выпрыгнет трансвестит. А комп-то у него модный, это я сразу заметил, поэтому он от меня монитор боком развернул, дернув кронштейн, и экран не показывает. — Ты там сочинение пишешь? — нервно выдаю я, пытаясь подглядеть, но Скворцов нагло меня локтем отодвигает. — Или у тебя настолько специфические вкусы, что там одним словом не обойдешься? Сразу говорю, за зоофилию, некрофилию и детское порно получишь в глаз. — Заткнись. Сейчас покажу. — Давай быстрее, меня сейчас разорвет от любопытства. Он хватается за монитор, но, перед тем, как вернуть его на исходную, коротко комментирует: — Расскажешь кому-нибудь — придушу. И звук включать не буду, стремно. — Не томи, Скворцов, я уже весь извертелся. Ну, он и включает. Сидим, короче, рука об руку, смотрим. Я даже не дышу, пялюсь на его дорогущий экран, сжимая столешницу пальцами. Видео оказывается не то чтобы прямо «пидорским», секретарш в кадре я тоже не нахожу, но сам формат… не по-скворцовски жесткий. Обычная такая мазохистская хрень: рослый пацан в боксерах стоит на коленях и получает хлесткие удары по щекам, покорно и безвольно. Тело, кстати, шикарное, лучше чем у Тохи, который днюет и ночует в своем клубе. Скворцов ролик не смотрит, видимо, раньше уже изучил его вдоль и поперек, не одну ночь кулаки мозолил. — Ну? И это твой страшный секрет? — уточняю, рассматривая, как на бледной коже пацана с экрана появляются красные полосы. Но он продолжает стоять, не двинувшись ни на сантиметр, разве что член подрагивает под резинкой трусов. А само белье уже давно промокло насквозь, нихреново так ему башню сносит от пощечин. — Это же кошмар, — страдальческим голосом заявляет Скворцов и роняет лицо в ладони. — Не понял, — поглядываю на него искоса, рассматривая алеющие уши, — это же ты на это дрочишь, почему ж кошмар? — Серый! — Что, «Серый»? А чего ты от меня ждал? Что я назову тебя грязным извращенцем, а у тебя от этого резко антипатия к этой херне разовьется? Сомневаюсь. — Так все-таки со мной что-то не так? — Да с чего ты это вообще взял? Ну, хочется тебе, чтоб по морде надавали, разве ж это странно, — пытаюсь утешить, конечно, но выходит так себе. Тем более, что мне скорее смешно, а в роли няньки опыт никакой. — В том и дело, что проблема не в этом. Прокручиваю его слова в голове и выдаю еще более спокойно, чем байку про Скворцова-мазохиста: — А, сам хочешь кого-то избить? Бывает. Знаешь, сколько людей, столько и тараканов. Он бросает на меня еще один убийственный взгляд: — Договорить дай. Не хочу я ни бить, ни быть избитым. Когда… смотрю это видео, возбуждаюсь, мне классно. Прям до звездочек. Но в жизни мне это вообще не интересно, ничуть. Вот это разве нормально? — Скворцов, у меня уже у самого кукуха едет. Че ты хочешь услышать? — Что это ненормально. — Зачем? — Потому что это неправильно, не по-человечески, против… —… каких-то там твоих правил? Чтоб ты уже подавился ими, — заканчиваю за него. Блин, этот Скворцов меня в могилу сведет раньше, чем кончится этот день. Что за чокнутый придурок? Лишь бы себя накрутить почем зря, а потом в этой лапше вертеться. Вот, что он заладил: «Нормально, не нормально». Думает, что я его сейчас лбом об стол стукну, а у него сразу мозг перестроится? Сразу видно, кризис целомудрия, потому что только девственник может ляпнуть такую чушь. А у него ж все на лице написано, прям большими красными буквами: «Непорочен, как дитя». — А мне обратиться-то больше и не к кому. Ты мне объясни, я попробую понять. Возмущенно отъезжаю на стуле, отталкиваясь от пола ногой. Хочется придушить этого идиота: — Нахрена, ты мне скажи? Ты реально думаешь, что твое порно что-то решает? Ни-чер-та. Знаешь, что я до четырнадцати лет смотрел? Обычное порево с телками и сиськами. И, прикинь, дрочилось мне просто изумительно! — наигранно мечтательно закатываю глаза. — Вот веришь? И что, это как-то меня изменило? Нет, не изменило. Тебя что пугает? То, что ты типичный такой образцово-показательный старшеклассник, приличный, весь вылизанный, обласканный учителями, ни шагу влево, ни шагу вправо, а тут на тебе, порно с мордобоем, и все, прощай, спокойная жизнь? — А что ты кипятишься-то так? Уже все соседи, наверное, слышат, на что я там… — шипит на меня Скворцов, а у самого аж руки деревяшку под собой до скрипа сжимают. Ну, а я — это я, поэтому складываю ладони лодочкой и громко ору: — СКВОРЦОВ ДРОЧИТ НА ИЗБИТЫХ МУЖИКОВ. Доорать я не успеваю. Этот дурак с ошарашенным лицом подлетает ко мне в секунду и крепко прижимает ладонь к моим губам. Вижу, как он шумно дышит, а ноздри так и расширяются от гнева. Бешеный Скворцов. Что ни минута, то новое открытие. — Какого черта ты творишь! — М-м-м! Отпускать он меня не планирует, походу, только крепче вжимает в стул двумя руками. А глаза так и горят от желания придушить меня. И непонятно, как в том ролике, который продолжает крутиться на мониторе, или от ненависти. — Демченко, я тебя сейчас к чертям… Мне кое-как удается просунуть свою ладонь, сжать его руку и, надавив, оттянуть от своего рта. — Что, продолжай? Ты меня сейчас ударишь, как в том видео? Так попробуй, только на физ-ру я в отличие от тебя хожу последние одиннадцать лет, — запыхавшись, выдаю, пытаясь отпихнуть его ногами. — Да не буду я тебя бить! — взвинчивается он, переходя почти что в крик. — Я же сказал, что меня это не возбуждает! А я ж самоубийца еще тот, практически суицидник со стажем, меня только попроси что-нибудь эдакое вычудить — первым в очереди буду. Поэтому, пока Скворцов тупит, опускаю ногу и касаюсь его носком у паха. А там реально не стоит даже на пол-шишечки. Ни единого сигнала, что ему чего-то там от меня сверх меры нужно. Пока он охуевает от моих вольностей, наконец-то отталкиваю его от себя. — Бляха, вот вроде через козла не прыгаешь, — пытаюсь отдышаться я, — а руки ничего такие, сильные. Скворцов с деревянной мордой на меня смотрит и ошарашенно восклицает: — Ты нахрена это сделал-то? — А как тебе еще доказать, что порно — это просто порно? Вот, прижал ты меня к креслу, я весь такой беззащитный, держишь меня рукой, ситуация — чисто твой видос, только с доп. услугами. И че? Не встал же. А ты боялся. Он продолжает смотреть на меня с опаской, но уже спокойнее, без прежней ярости. И как-то обреченно падает обратно на стул. — Нет, я знал, что у тебя не все дома, но это что-то с чем-то, — выдает Скворцов, оглядывая меня с ног до головы. — А по-другому можно было как-то объяснить? Без этих твоих концертов на весь дом? — Обижаешь? Неприятно, я ведь помочь хотел. — Помощь у тебя, конечно, своеобразная. — Обращайся! — вскакиваю со стула и поправляю съехавшую с плеч кофту. А она знатно так пострадала, вся мятая, перекошенная. — Мне домой пора, хватит на сегодня впечатлений. Проведешь? Он и провожает. Стоит себе надо мной, сложив руки в замок, и молча смотрит, как я по очереди ноги в кеды засовываю, выпятив задницу. А по глазам я читать не умею и, что он там себе думает, понять не могу. Ну, смотрит, ну, хорошо. Куртку он мне подает сам, еще и помогает влезть, как барышне. — Ну, бывай, спасибо за матешу, вроде чуть-чуть разобрался, — благодарю я, подхватывая с пола рюкзак. А Скворцов так и пялится на меня беззвучно. — Завтра физ-ра первым уроком. Придешь? — Я же сказал, что не хожу. — А ты приходи, попробуй. Вдруг понравится. Выскакиваю за дверь, машу рукой, и Скворцов кивает мне на прощание. На остановке открываю телегу, Антон в сети, но не пишет, не рассказывает, как прошел день. Не делится эмоциями от фильма, от Машки своей, наверное, отойти не может. А я ему сам не пишу, потому что уже устал первым идти навстречу. Засовываю телефон в карман куртки и иду на остановку, вставив в уши наушники. Один уже давно сломан, второй играет еле слышно, но мне все равно нравится, что звук хоть как-то добирается до моей головы и заглушает мысли. На «плей» я ставлю не привычную попсу, а какой-то ноунейм-трек из ленты, поют по-английски, в котором я криво-косо шарю, что-то про тоску и «ты меня бросил». И выходит, что это прямо знак какой-то свыше: Тоха ведь реально меня променял и выкинул. До остановки так и иду, пытаясь разобраться в тексте и в самом себе. Дома в окнах уже горит свет. Я быстро взбираюсь на свой родной четвертый, звеню ключами и, зайдя в квартиру, громко сообщаю: — Де, я дома! Откуда-то из зала слышу радио, значит, точно задремал под свои джазовые радиоволны. Разуваюсь, мою руки. В душ не иду, схожу с утра. Заглядываю в холодильник — пусто, но в морозилке пачка пельменей. Ставлю воду на огонь, иду проверять дедушку. Тот, как я и думал, спит, сложив голову на грудь. Укрылся газеткой, всунул ноги в тапки и в ус не дует. Снимаю с дивана старенький плед и накрываю, а то опять застудится из-за сквозняка. Проверяю расписание в дневнике: физ-за, алгебра, физика, два английских друг за другом и биология. Пока вода закипает, по-быстрому заканчиваю сочинение, не гнушаюсь залезть в решебник за задачками по дифракции, но неожиданно самостоятельно топчусь над функциями, че-то там считаю и ищу косинусы. И почти получается, не все, но многое. От радости едва не упускаю момент, когда кастрюля начинает бурлить на конфорке. Забрасываю пельмени следом за кубиком специй, ставлю вторую маленькую тару на огонь — чайника-то у нас нет, греем по старинке. Выхожу на балкон, быстро курю, переминаясь с ноги на ногу в домашних тапках. Ну, Скворцов, ну, удивил, конечно! С матешей помог, порно показал, сигаретный дым со мной разделил, окуляры свои тупые снял — эволюция! Прямо на моих глазах причем, в прямом эфире. Я и раньше думал, что все ботаники — с другой планеты, но этот… из других галактик. Прилетел себе в нашу школу наверняка на летающей тарелке, задолбал всех своими правилами а, оказывается, и сам в них увяз по самую шею и выбраться не может. Хреновая, видимо, у них конституция на этой их ботанской межзвездной системе, раз у Скворца так крыша едет. Причем не без его же помощи ведь едет, сам её и расшатывает. Дурак. Утром в школу прихожу заранее — договорились с Котовым. Уже под аркой, издалека, вижу, что не с той ноги встал: хвостик набекрень, вся волосня торчит, толстовка мятая, сидит на корточках, подпирая стену, и дымит. И брови задумчиво в одну точку сведены, сразу понятно, что моторчики в мозгу активно работают. — Что с лицом? Опять что-то с Пашкой не поделили? Котов раздраженно потирает лоб резким жестом: — Он морозится от меня! Натурально так игнорирует. Чё я сделал-то? — Может, опять к нему ластился невовремя? Ты же у нас буйный котяра, вечно неймется тебе, а Пашка — мальчик маленький, тоненький, такой много не выдержит. — Ага, как же, «не выдержит», — бурчит с ухмылкой, — он меня уже заездил так, что спина не разгибается. Я аж от удивления рот открываю: — Тебя? О, понятно, сдаешь ты, кошатина. — Сам попробуй не сдать, — он внезапно замолкает и, протяжно выдохнув, переводит на меня взгляд. — Ладно, забей, проблем больше будет, если я языком трепать буду, Пашка этого не любит. У тебя-то что? Держишься? А про Антона он в курсе, понятное дело. Пожимаю плечами: — Ну, типа того. — Он ведь и правда с Машкой может… Ну, встречаться начать. Закуриваю, одаривая Котова недовольным взглядом: — Решил мне с утра настроение испортить? Начнет и начнет, мне-то что. Четыре пидора на три параллельных класса — это много. Котяра согласно кивает, но, впрочем, моя шутка все равно проходит мимо него. Он же наверняка про Тоху подумал, как про «четвертого», а у меня всё в голове Скворцов этот треклятый крутится и его «избитые мальчики». Запудрил мне весь мозг, придурок. На нулевом этаже школы прохладно, мы гуськом идем в раздевалку через весь спортзал у стенки. Дойти не успеваю — ловит физрук. — Демченко, пару вопросов, — он складывает руки на груди. — У нас матч по волейболу в следующий вторник. Участвуешь? Нам бы пригодилась твоя помощь, — разворачивается в сторону дверей и кричит. — А вы переодевайтесь шустрее! Пока я не приду, бегаем по кругу. Все понятно? Сбоку раздается вялое «ага». Саныч продолжает: — Форму возьмешь со склада, дома постираешь, если что. Придется прийти в выходные на тренировку, пацанам удобно в субботу в шесть. Тебе как? «Пацаны» — это Тоха, Котов, Момоян из параллели, Чубахин и Громов. — Удобно. — Отлично. Играем с тридцать пятой школой, придется постараться. Справишься? А я вроде и не самый плохой игрок. Киваю. — Вот и чудесно. Главное — осторожнее до матча, без травм, пожалуйста. Как же, на физре и без травм! Особенно, когда Котов не пойми из-за чего злющий, а на носу — вышибалы. Он же, если не в настроении, еще и вдарить может. В прошлый раз ведь точно так и было: бахнул с размаху по мячу, а мне потом в травме палец по частям собирали. В раздевалке стягиваю шмотки, накидываю легкие шорты, майку. И не сразу замечаю, что рядом валяется чудовищно строгий портфель из кожи, не по-школьному вычурный. А такой ведь только у одного ботаника и есть, который на садистское порево дрочит и плачется потом из-за этого первому встречному. Решил второй день подряд меня в ступор вводить? Получается, не поспоришь. Вылетаю шустро в зал и действительно нахожу взглядом Скворцова. Бежит весь красный, запыханный, позади всех, еле ноги волочет. Догоняю его, пока он плетется, а у самого аж лицо светится: — Надо же, какие люди. Ты подумай, — веселюсь во всю, глядя, как он сосредоточенно пыхтит, передвигая лапки, — может, тебе и не садизм нравится, а мазохизм? Послушался ведь, хороший мальчик. — Се-рый, бля-ха, зат-кнись, — выдыхает гневно и пытается прибавить скорости, но я ж матерый, давно бегаю в отличие от этого долговязого задохлика. — Че грубить-то сразу? Мне, может, послушные нравятся. За свои слова получаю болезненный тычок в плечо, а Скворцов гордо замедляется, пропуская меня вперед. Правильно, не можешь — не беги. Машу ему рукой и, напротив, ускоряюсь, чтоб до греха не доводить. Десять кругов бегаем молча, разве что пыхтение этой птички на весь зал раздается. Даже Котов, наворачивающий очередную петлю, изумленно пялится на пернатую неожиданность: — Он-то тут что забыл? — Тренируется, в люди выбиться хочет, — деловито комментирую, хотя самому до жути интересно, на кой черт этот пришибленный ботаник поперся на физ-ру. Видимо, решил, что мне за вчерашний день впечатлений не хватило — решил добить критическим.