Тихоня 2

Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм — это не извращения. Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду

Не знаю, как так вышло: то ли отвлекся на Скворцова, который изворотливо пытался с паническим выражением лица избежать метких подач, то ли просто засмотрелся в потолок, подвиснув. И в итоге случилось то, что и должно случиться, когда Котов, старательно кусающий от нервов губу, сжимает в руках мяч. Я даже не успеваю заметить, как тот, очертив практически идеально ровную траекторию, врезается мне прямо в нос, четко и абсолютно по-дурацки. И на спину я валюсь не столько от резкой боли, сколько от вспышки света перед глазами: сначала — рыжей, как наш баскетбольный мячик, потом — белой, цвета крашеного потолка, и в завершение — почти ослепляюще мутной, выбивающей землю из-под ног. Замечаю только, как визжит Машка, а Скворцов пялится на меня во все глаза. И, что смешно, наблюдаю за всем этим как на стоп-кадре, пока, перекатываясь с носков на пятки, кренюсь куда-то назад, прежде чем рухнуть задницей на пол. — Котов, совсем охренел! — не сдерживается Саныч. — У него кровь, несите марлю! — Боже, все лицо красное, меня ща стошнит! — Кто-нибудь помогите ему подняться! Голоса смешиваются, как ингредиенты в шейкере, или как мой мозг в черепной коробке, который, кажется, сделал от удара кувырок с прыжком в воздухе, стукнувшись о стенки. Не понимаю, кто орет, разве что голос физ-рука вычленяю из общей толпы каким-то неведомым чудом. В глазах рябит, но больше всего беспокоит то, что запах железа закупоривает нос, а на верхней губе давно образовались дорожки из медных капель. Первой ко мне подлетает Машка, а мне хочется отбиться от её руки, но нет ни сил, ни возможности. Её пальцы горячие, но я до бешенства жажду прохлады: для себя, для горящего от жжения носа. Но она продолжает держать меня за плечо, прожигая кожу, пока Котов не отдергивает её ладонь. Присаживается рядом и бормочет заезженной пластинкой «прости-прости-прости». Вот его голос я различаю четко, а еще слышу Пашку и его тихое «кошара, ты дебил», но как будто под куполом. Наверное, потому что он стоит слегка в стороне с непривычным для него беспокойством на вечно каменном лице. А еще я почти смеюсь, когда Скворцов решает податься в добровольцы, чтобы отнести меня в медпункт. Правда, смех звучит жалко и хрипло. Настолько, что Машка обреченно выдавливает: — Ему очень плохо. Ну, в этом она права: я едва не увидел звезды от кошачьего страйка прямиком в мой нос. Хочется выдавить из себя хоть одно предложение, но кроме «блядь» и сказать-то нечего. — Я понесу! — повторяет Скворцов. И уже готовится встать на колени, чтобы подхватить меня на руки, но я панически машу руками. Понимает меня только Пашка, который скептически изгибает брови и робко напоминает скворцу, что тот ничего тяжелее учебников в жизни не носил. — Спа-сибо, — вяло выставляю Пашке большой палец. Все-таки одно дело — получить мячом, другое — рухнуть со скворцовских перышек где-нибудь на лестнице и сломать себе позвоночник. В итоге на себе меня волочит Котов, следом плетется староста, нахмуренный и немного потерянный, замечаю, как нервно треплет кромку футболки. Пашка не пошёл, но честно сообщил, что от вида крови его мутит, и ему срочно нужно «подышать». — Серый, бляха, не знаю, как так вышло, — горестно вздыхает Даня, пока мы дружным трио топаем в сторону мед. части. И несет мое тело так легко, словно я вообще ничего не вешу. А меня, пока болтаюсь тряпкой в его крепких руках, прямо-таки догоняют флешбеки. О чем честно ему сообщаю, забывая, что Скворцов-то никуда не делся, а уши у него не отвалились: — Слушай, ты и в тот раз меня на руках таскал, и в этот. Где ты только качаешься? — Это единственное, что тебя сейчас интересует? — удивляется кошатина. Губа у него, кстати, кровит не хуже моего носа. — Тебе б тоже чем-то обработать. — Серега, угомонись, это я от испуга, что ты опять себе что-нибудь сломал по моей вине. Сам-то как? Полегче? — Не знаю, немного. По крайней мере не так хреново, как в первые секунд тридцать, хотя бы могу соображать. Котов крепко прижимает меня и еще раз повторяет: — Прости! Не везет что-то с вышибалами. Хрипло смеюсь ему в плечо: — Да уж, — кошатина пахнет Пашкиными духами и табаком, — только как в прошлый раз не извиняйся. Мы переглядываемся, и Котов улыбается мне одними губами. «В прошлый раз» — это когда из травмпункта он вез меня на велике, поил родительским ромом, а потом, когда мы уже были не в себе, трахал до утра на кровати младшего брата, за что до сих пор стыдно. А сейчас у кошары есть Пашка. А у меня — Тоха. И его обожаемая Маша. — Антон опять прогуливает? — переводит тему Котов. — Ага, ты же знаешь, у него в голове одно самбо. Скворцов позади нас вежливо кашляет в кулак прежде чем тихо дать совет: — Сделайте хотя бы вид, что меня здесь нет. И вообще, — он кивает на мед. кабинет, а потом смотрит прямо Котову в глаза — опускай его аккуратно, уже пришли. И можешь идти, я присмотрю за Демченко. Не знаю, слышит ли это Даня, но я-то не глухой, хоть и травмированный: легкие нотки злости в голосе скворца — это что-то новенькое. Бесится, что не дали меня на руках поносить? Вот придурок. Внутри мой нос обрабатывают, крепко прижимая влажную марлю к коже. Скворцов белой простыней стоит рядом, словно статуя. Молча пялится на кровавые салфетки, на мой опухший нос и губы. И я тоже на него смотрю, пока рука врача мягко и старательно трогает горбинку. Только вот в отличие от мужика слева глаза скворца я вижу отчетливо. Слишком отчетливо, чтобы не понять, о чем он думает, когда его бездны так пожирают. И до меня, наверное, доходит гораздо быстрее, чем до него самого, поэтому, когда врач строго сообщает, что ему надо отойти на десять минут за справкой, вцепляюсь в его рукав и тараторю: — Давайте Скворцов с вами сходит! А тот даже не реагирует на свою фамилию. Продолжает внимательно изучать, как капля крови стекает в ямку верхней губы. И, черт подери, этот взгляд не предвещает мне ничего хорошего. — Зачем? Сидите здесь, пусть Ильяс за тобой присмотрит. Ага, присмотрит он. Уже! Только и делает, что прожигает своими лазерами мою опухшую харю. Не будет никакого «присмотра» — у скворца уже начала течь крыша. — Может, я с вами? Мне бы пройтись, голова кружится! — Демченко, вас что-то беспокоит? — врач прикладывает руку к моему горячему лбу. И, разумеется, он просто кипяточный, потому что от скворцовских гляделок можно уже заживо свариться, — Просто побудьте тут, я скоро вернусь. Он закрывает за собой дверь, а я вжимаюсь спиной в стену, пятками упираясь в тахту: — Скворцов, приди в себя! Скворцов, не отрываясь, делает шаг в мою сторону. Уверенный такой шаг, вполне осознанный, только вот нет у этого придурка ни единой мысли в голове, зуб даю. Пялится в своих окулярах, а у самого аж губы дрожат. И кулаки! Сжаты, как будто перед боем. — Я в себе. — Так, успокойся, просто сядь, тебе сейчас полегчает, — вылетает из меня нервной дробью. Чувствую лопатками прохладу каменной стены за спиной, но больше — пятками ощущаю, как от Скворца пышет жаром. Может, просто брежу от удара, но наяву вижу, как у этого придурка едет чердак. — Знаешь, — начинает было он, а голос ведь едва ли не звенит от напряжения, — я, кажется, понял, что дело не в «избитых мальчиках». А я-то уже догадался, вот прямо здесь, на дурацкой койке, что дело вообще не в них. И что скворец, оказывается, еще более двинутый, чем его вчерашняя копия. Как же, «избитые мальчики», ага, десять раз! Не на пощечины он дрочит по вечерам, ох, не на пощечины. — Скворцов, отойди, я буду драться. Но он не отходит. Наоборот, уверенно нависает надо мной и смотрит неотрывно только в одну точку — на рубиновые следы под носом от запекшейся крови. И мне даже проверять в этот раз не нужно, но я все равно предусмотрительно вытягиваю ногу к скворцовским бедрам, но тот легко перехватывает мою щиколотку ладонью и крепко сжимает. Говорит Скворцов уверенно и без тени сомнений: — Не нужно, — и понял ведь, что собираюсь сделать, — у меня стоит, можешь даже не касаться. А у него шорты ведь дурацкие, совсем не в облипку, не видно ни черта, но я охотно верю. «Стоит» у него более чем — это по взгляду его отлетевшему ясно, по крепко сжатой на моей коже ладони, по сухим губам, которые он тщательно облизывает раз за разом. — Скворец, ты же знаешь, чем это грозит. Но он, кажется, вообще сейчас ничего не знает. Спроси я про алгоритмы — не скажет ни слова. Возможно, даже имя свое не сразу вспомнит. — Серый, — утробно зовет меня Скворцов, а мне от этого даже не страшно, просто табуном мурашки по всему телу сверху вниз бегут, — что мне делать? — Откуда я знаю? — порывисто выкрикиваю я. Ногу он так и не отпустил, гладит костяшку у границы носка большим пальцем. А я ведь действительно ничего не понимаю сейчас: то ли удар мяча все мозги вышиб, то ли скворец меня в гипноз с головой окунул. Пялюсь на него в ответ, но не боюсь, да и чего бояться, если я сильнее, хоть и меньше на целую голову. Просто смотрю, как его язык проходит по нижней губе, оставляя влажный след. — Давай выдохнем, — прошу сипло. — Я сомневаюсь, что я могу сейчас выдохнуть, — глухо признается этот идиот. И все пялится-пялится-пялится на мой чертов нос. — Ты псих. — Сам говорил, что у всех свои тараканы. Пытаюсь дернуться, но он вжимает меня в койку. И, да, у него крепко стоит, подрагивая, когда он прикасается пахом к моей коленке. — Это было вчера! Перестань! — Что мне делать? — повторяет снова. А взгляд уже не такой бешеный, отлетевший, просто потерянный, но возбужденный. И вряд ли его остановит хотя бы одна мысль о школе — разве что на честном слове держится. — Отвалить от меня! — Серый, — скворец робко двигает бедрами, проходясь членом по ноге, и выдыхает сипло, — мне сейчас башню оторвет. — Уже, — дышу рвано, пытаясь отпихнуть возбужденную птичку, — уже оторвало. Отцепись! — Не могу, — и еще раз трется об меня, как собака. Жмурится, закусывая губу, а я чувствую, как его шорты начинают мокнуть в смазке. — Сквор-цов, я убью тебя. — Ага, хорошо, только потом. А «потом» — это когда он кончит, трахая мою ногу, словно кобель. И ведь действительно продолжает: неумело елозит бедрами, крепко вжимается и хрипло выдыхает каждый раз, когда головка соприкасается с тканью и моей костлявой коленкой. — Иля, ты придурок, — шиплю ему, когда он игнорирует шаги в коридоре. И нам везет, что заходят в соседний кабинет, не к нам. А мне попасться совсем не в кайф — еще одного привода к директору дед не переживет. Поэтому, когда Скворцов в очередной раз пытается меня пометить своими толчками, резко отпихиваю его от себя и стягиваю с него шорты. — Что ты..? — Оказываю тебе услугу, дебил. Член у скворца нормальный. Ровный, с покрасневшей от трения головкой. И рукой я накрываю его слишком быстро, чтобы он успел меня оттолкнуть. — А теперь заткнись и кончи уже, пока нас не поймали. А дрочу я неплохо, поэтому, наклонившись, плюю себе в ладонь, смазывая его ствол, и начинаю торопливо двигать пальцами. На скворца не смотрю — знаю, что у того скоро бездны из глаз самого себя пожрут. Просто рвано тру его член, сжимаю другой рукой яйца и надеюсь, что у Скворцова достаточно треснул колпак, чтобы кончить за минуту-другую. — Се-рый, — негромко тянет он сверху, толкаясь в меня, — что ты творишь? Вопрос скорее риторический, потому что его вообще мало интересует, почему я сейчас вытворяю всю эту дичь: он бешено трахает мою влажную от смазки ладонь. — Молчи, просто молчи и заканчивай уже. Рука уже вся липкая: течет Скворцов, как девчонка. Смазка сочится по моим пальцам, и этого достаточно, чтобы влажно скользить по его члену. — Сей-час, — предупреждает меня, поджимая губы, а сам уже пялится на мой рот. — В руку. Он недоволен, но, сжав мое плечо, резко замирает. Его сперма летит мне в ладонь, пока он шумно дышит надо мной, повторяя «Се-рый». Скворцов еще пару раз по инерции двигает бедрами, но потом, выдохнув, отшатывается в сторону, по-дурацки встав прямо в центр со спущенными шортами. — Быстро вытирайся и открой окно, — прошу я. Подбегаю к раковине и смываю всё его возбуждение. Оно утекает в водосточную трубу вместе с пенкой от дешевого жидкого мыла. В голове долбят дятлом мысли, но я молчу, на Скворцова не смотрю. Хрен с ним, поговорим позже, когда у него мозг на место встанет, а меня отпустит от этой тупой дрочки в мед. кабинете. — Серый, прости, я просто... — Забей, — прерываю коротко, — иди, пока врач не вернулся. Скажу, что тебя позвали. — Ты злишься? Я замираю. Не потому, что во мне рокочет от гнева, вовсе нет. Скорее придурочно колотится сердце от азарта — я отдрочил Скворцову. Скво-рцо-ву. Этой сумасшедсшей шпале, у которой стоит на кровь. Прямо здесь, в школе. А он кончил мне в ладонь, как само собой разумеется. И, блять, единственное, что меня парит — это то, что у самого руки к шортам тянутся. — Нет, я не злюсь. Иди, потом поговорим, — повторяю. А сам на него даже не смотрю, опустил голову в раковину и продолжаю гонять мыло меж пальцев. — Серый. — Вали уже, Скворцов! Он еще пару секунд мнется, но, поправляя белье, выходит, крепко закрывая за собой дверь. Из окна пахнет недавним дождем, а я все еще ощущаю запах Скворцова на своих ладонях, хотя они давно уже пропитались какими-то цветочками и травками. И вкус ржавчины от крови на своих губах тоже ощущаю. И, что еще хуже, чувствую, как меня понемногу начинает торкать: собственный член крепнет под резинкой трусов.