Тихоня 2

— Все нормально? — Мы в другом полушарии от слова «нормально».

Я не морожусь от скворца специально, просто так выходит, что на следующий день пропускаю уроки — вожу деда в клинику сдавать анализы. Благо, что чувство вины или стыда, видимо, мешают Иле написать мне пару-тройку сообщений в телегу. Ну, оно и понятно: сначала он пытается доказать, что не чокнулся со своим поревом, а потом кончает мне в ладонь, потому что возбудился от вида крови. Зато эта пауза дает мне возможность засесть дома со старым, тормозящим ноутом, и «погуглить», что за херня творится со скворцом. Оказывается, у этой дурацкой мании даже есть название — гематофилия. А то, что у него стоит на мой разбитый нос — для кого-то еще и норма. Вон какой-то местный эксперт на портале под ником Bugar18 философски подмечает, что «гематофилы, в отличие от прочих извращенцев, редко пользуются собственными силами, чтобы добиться желаемого». Но это я уже понял: Скворцов не хочет бить, ему просто сносит купола от одного вида. В отличие от Или, который наверняка забился в угол и теперь проклинает вчерашний день, мне пишет Тоха. Ставит грустные скобочки и уточняет, как там мой нос. А он вроде бы даже ничего: опух, покраснел, но без серьезных травм. Повезло, что сотрясение не заработал. Мы договариваемся пойти в школу вместе и, к моему удивлению, впервые Антон вызывается прийти к моему дому сам, встретить. А мне и приятно — обычно от него подобного не допросишься. С утра он и правда топчется у подъезда, а потом, наклонившись поближе, внимательно рассматривает мое лицо. Сердито спрашивает: — Вы можете с Котовым перестать играть в вышибалы? — Это случайно вышло. — Дважды? — скептично уточняет, приподняв бровь. Пока идем, не спрашиваю его про кино, про Машку, про темный последний ряд. Но он сам неспешно делится со мной новостями: «просто посмотрели фильм», «ничего не было», «провел её до дома». Ну, и какими-то глупостями вроде той, что, оказывается, живет она прямо в центре, у дома Культур. То, что мне это неинтересно я, конечно, не говорю, внимательно слушаю, но подмечаю, что немного отлегло. Ладно, он с ней не спал. Возможно, даже не целовал, если говорит правду. Хо-ро-шо. А вот то, что его голос фонит легкой грустью — слышу. И от этого хочется спрятаться, закрыть уши двумя руками. — Поедешь к Котову сегодня? — интересуется, когда мы пересекаем школьные ворота, а я почти что на реактивном топливе хочу унестись в курилку. — Куда? — Он же писал в чате, что собирает ребят. Позвал весь класс. Я по-быстрому достаю мобилку, открываю сообщение и бегло выискиваю нужное: «Сегодня», «туса», «в девять», «берите бухло». — Упс, пропустил, — задумчиво сообщаю, тыкая пальцами по экрану. — Не знаю, смогу ли, я не предупреждал дедушку. — Хочешь, позвоню ему? Он мне доверяет. — Я сам разберусь, все о-кей. Ты пойдешь? — Да ты же знаешь, что не люблю это все. Лучше дома отсижусь, послезавтра матч. — Это в твоем стиле, — хлопаю его по плечу и киваю в сторону дверей. — Пойду покурю. Тоха уходит вперед, я же быстрым шагом влетаю в подсобку и предсказуемо сталкиваюсь с Котовым носом к носу. Стоит, дымит, прислонившись к подоконнику. И сразу же накидывается с вопросами: — Как нос? Хорошо себя чувствуешь? Не болит? — Вот это забота, — улыбаюсь, усаживаясь рядом, — все в порядке, не переживай. А Котов — это Котов, он вообще долго на одной эмоции не держится. Резко перескакивает на другую тему, сверкая от возбуждения: — Чё по тусовке не отписался? Не придешь? — А твои что? Куда-то уедут? — У Макса какой-то ежегодный турнир по скрипке, их не будет до субботы. Оставили за главного. — И очень зря, — с улыбкой подмечаю я, вспоминая, как после прошлых посиделок отец Котова два часа песочил нас из-за разбитого фотоаппарата. Недешевого, кстати, пришлось скидываться всем классом. — Ну тебя, все будет супер-пупер. Пашка обещал принести какое-то модное пойло. О, — он поворачивается ко мне с удивленной мордой, — ты знал, что ему восемнадцать исполнилось недавно? Прикинь! А я и не знал, поздравлял-то его с другой датой. — Поздно отдали в школу? — Ага, как-то так, видимо. — Я позвоню дедушке и попробую договориться. Если отпустит — приду. Мы недолго курим, а потом с ветерком летим на литературу под оглушающий звонок, отскакивающий от стеклянных окон. Опаздываем и, разумеется, получаем по шее. Мимо Скворцова прохожу без реверансов, но чувствую, как его внимательный взгляд изучает воротник моего пиджака и кончики волос. И весь урок он впервые за одиннадцать лет не пялит в доску, а раз за разом поворачивается в мою сторону. Бедная преподша даже не делает замечание — так изумлена его непривычными жестами. А я все равно не смотрю в его сторону, но вспоминаю, как моя рука лежала на его члене. И даже стыдно немного. Не критично, но достаточно, чтобы я упорно всматривался в доску, игнорируя его попытки выбить из меня хоть какую-то реакцию. На перемене сбежать не выходит: Скворцов нависает над моей партой и коротко сообщает, что нам «нужно поговорить». И сам уже ведет меня по лестнице вниз, пока мы не утыкаемся носами в дверь подсобки. Я от удивления даже забываю, что еще получасом ранее испытывал стыд, неловкость и легкое раздражение. — Ты что, знаешь, что у нас есть курилка? Скворец даже тормозит, не дотрагивается до ручки двери. Неуверенно, но слегка грубо подмечает: — Я, по-твоему, тупой? Конечно, знаю. В комнате я сразу нащупываю сигареты, вытаскиваю одну и прикуриваю. Вижу, что Скворцову тоже хочется, но он, сложив руки на груди, держится, как обычно прикрываясь какими-то там правилами. Будто в них написано, что «курить запрещено», а вот дрочить в мой кулак — можно. Но я не давлю, на нестыковки не тыкаю, просто жду, когда он хоть что-нибудь выдаст. И, когда скворец наконец-то решается, приоткрыв рот, в комнату залетает Котов в обнимку с Пашкой. Вот и поговорили. — Скворцов? — лепечет Котов. — Ты че тут забыл? — и моментально свирепеет. — Сдать нас хочешь? По Иле видно, что сейчас единственное, что ему жизненно необходимо — выпроводить этих двоих за дверь. Но он не на своей территории, права качать не может. — Нет, мне нужно поговорить с Демченко. — А-а-а, ну ты смотри, — понимающе кивает кошара и, абсолютно не догоняя ситуацию, присаживается рядом на хлипенький стульчик, прикуривает. И только когда Пашка нависает над ним угрюмо, до него доходит. — Нам выйти? Еба, а можете потом поговорить? Курить охота, да и место вы выбрали, конечно — тут же проходной двор. Не комментирую, что они вдвоем, в общем-то, на этом «дворе» трахались до звона в ушах после спектакля. Но где-то в глубине души чувствую, что еще одна пауза до разговора со скворцом мне жизненно необходима. — Поговорим позже, хорошо? — Хорошо, — коротко отвечает Иля. Он уже собирается выйти, но поворачивается к Котову: — Я могу сегодня присоединиться? Котов едва не роняет сигарету: — Куда? — На вашу вечеринку. Тот заторможенно кивает: — Мо-жно, конечно. Ну, если тебе такое подойдет. Мы пить будем. — Понял. Возьму тогда что-нибудь. И выходит, оставляя нас наедине: Котова — с открытым ртом, меня — в легком изумлении, а Пашку стандартно с нечитаемыми щами. Надо же, придет с «чем-нибудь». И это Скворцов, который избегает любых внеклассных посиделок с позапрошлого года. — Чего это он? У вас какие-то проблемы? — минуту погодя интересуется кошара. Он все еще не убрал это дурацкое выражение с лица. — Да так, типа того. И мой беззаботный тон прокатил бы на сто из ста, если бы не Пашка со своими радарами. Вслух не говорит, но я вижу, что его взгляд, внимательный и задумчивый, цепляется за меня и сканирует. И получается отлично: я отворачиваюсь с сигаретой в руке и делаю вид, что в моей раздолбанной мобилке есть что-то поинтереснее разговоров. Котов тем временем, как будто специально не замечая мою отрешенность, бодро комментирует: — Ну, ты скажи, если помощь нужна, быстро поставлю его на место. Отделываюсь небрежным кивком и затягиваюсь. Представить эту картину удается без труда: Котов и Скворцов, драка один на один. Победит, разумеется, кошара, потому что дерется, как отморозок, а бьет прямо в упор. А скворец разве что клювом может долбить до дыр в голове — выест все до последнего кусочка и улетит по своим птичьим делам. Интересно, а на собственную кровь у него стоит? Скорее всего нет, раз вчера он с крышесносным возбуждением терся об мою ногу. Не мог же он дожить до этих лет и ни разу, например, не покатиться кубарем с велика? Придурок он, короче. За два дня убил сотню моих нервных клеток и еще несколько тысяч убьет сегодняшним разговором, что бы он там ни хотел мне сказать. И наверняка ведь будет извиняться. Возможно, опять задушит себя самобичеваниями. Так разве могу я его еще больше в землю втоптать? Сам ведь пидор — обществом принимаюсь номинально, для кого-то одно мое существование — позор человечества. А скворец... ну, слегка тронутый, но кто здесь вообще нормальный? Вчера ведь до ночи в интернете торчал, говна столько накопал, что самому тошно: фетиши на запахи, на интимные стрижки, на иконы. Кому-то нравится, чтобы его били, кому-то — лупцевать в ответ. А Скворцова просто ведет от крови. Неадекватно, странно, но до верхов кретинизма не дотягивает. Или у меня просто широкие взгляды. После уроков звоню деду, отпрашиваюсь, предупреждаю, что буду поздно. А у него как раз очередная конференция в его университете, поэтому до моих «тус» ему по боку. Но мягко просит, чтобы я был осторожнее и отписался, если что пойдет не так. Прощаюсь с пацанами, домой шустро добираюсь на автобусе. Достаю вчерашний бульон, нарезаю картошку, морковь, свеклу, лук обжариваю на сковородке. По-быстрому, пока есть время, готовлю ужин. Вечеринка — вечеринкой, но после своих посиделок дед точно вернется голодный, а я ему всем обязан: воспитал, вырастил, обул и одел. И пусть без шика, в обычной старенькой квартире, но всегда был сытым, мытым и почти счастливым. Принимаю душ, бреюсь, накидываю толстовку, узкие джинсы, кроссы. В чате уже давно «пиликают» сообщения, значит, уже пошла движуха. У самого выхода брызгаю на себя дешевеньким парфюмом, маленьким пробничком, когда-то доставшимся от Тохи. До Котова добираюсь на перекладных: сначала прыгаю в вагон метро, потом — сто пятым бусом до парка, оттуда — пешком через местную забегаловку, где беру пару литров пива за бесценок в общак. У знакомого подъезда по памяти набираю код, и уже на этаже сталкиваюсь с Машей. — Привет! Тоже опаздываешь? — интересуется, поворачиваясь ко мне. Надо же, догадливая какая. — Ага, а ты чего тут? Она бросает взгляд на телефон: — Антона жду. Он тебе не писал, что придет? Поджимаю губы. Нет, не писал. Что хуже — никогда не приходил, сколько бы я ни звал. Резко дергаю на себя дверь и, не отвечая на её вопрос, захожу. Чертов Тоха, не-на-ви-жу. У порога уже куча обуви, и я добавляю в это месиво свои потертые кроссовки. Из зала доносится негромкая музыка, а сама комната поблескивает от свечек — Котову нравится вся эта романтическая чепуха, и вместо стробоскопа, огоньков или на крайняк ненавязчивой темноты он всегда тыкает на каждую поверхность по подсвечнику. Замечаю в самом углу аккуратные, до блеска начищенные ботинки. Ага, пришел, значит, как обычно без опозданий. — Всем здарова! А вот и пиво подъехало! — наигранно радостно залетаю в толпу, демонстративно крутя пакет на пальце. Одобрительный гул одноклассников сливается в одну ноту. — А какое? — Мне налей! — Ой, я тоже хочу! — Неси сюда! Последний голос — Котова. Стоит себе на разливе у барной стойки. Протягиваю ему пакет, а сам взглядом пытаюсь найти Скворцова. — Ты знал, что Скворцов курит? — внезапно интересуется Котов. Он кивает в сторону балкона, где я наконец замечаю высокую фигуру с сигаретой в руке. Одет скворец в этот раз не по-ботански: такая же черная толстовка, как и на мне, чуть ли не парный наряд, темные джинсы. Еще и пробор «домашний», как в тот день, когда алгебру штудировали вдоль и поперек. Но в очках, не стал всех зайцев разом стрелять. Закусываю губу от досады: Тоха настроение испортил, а теперь еще и этот вдруг выдает почти все свои тайны. Как будто это не было нашим общим секретом на двоих. Точно придурок. — Ага, знал. Ты в шоке? Котов честно кивает: — Я охуел. Думал, что меня уже торкнуло, когда выходил перекурить, — он крутит пальцем у виска, — мол, перепил. А он себе стоит и дымит. Твои, кстати, курит. — Ага, сам удивился. Забираю пластиковый стаканчик, наливаю себе ром, смешиваю с колой. Рома — на донышке, чтобы не унесло раньше времени. И ухожу в самый угол, на кресло, забираясь с ногами. Отсюда прекрасно видно входную дверь, и я гипнотизирую ручку, надеясь, что Машка просто чокнулась, а Антон, естественно, не придет, ведь он спортсмен и самбист, а послезавтра у него какой-то там очередной матч. Но жизнь меня, видимо, не любит по шерсти гладить: через пять минут Тоха широко распахивает дверь и залетает внутрь с приветливым «а вот и мы». Думал, что станет плохо, но я держусь, сжимаю стаканчик в руке и ощущаю, как сдавливает грудь обидой. Надо же как выходит: со мной только и знал, что открещивался, а с ней — за милую душу. Пришел, как миленький, даже приоделся, вылез наконец из своих спортивных штанов. Когда он подходит ко мне, протягивая руку, демонстративно вскакиваю с кресла и обхожу Антона стороной, а у самого аж внутри все рокочет. Может, даже хочется заплакать, но я никогда не реву, поэтому сбегаю с поджатым хвостом на балкон. Лучше к Скворцову, к этому придурку ненормальному, чем Тохе ладонь пожимать после его уродского поступка. В тесноте крошечного балкончика свободное место только между Момояном и Скворцовым, и я втискиваюсь в эту узкую щелочку, почти что прижимаюсь к птичьей ноге. — О, пришел. А мы уже думали, что пропустишь, — Арик тянет мне руку. Мы обмениваемся рукопожатиями с ним, с Громовым и Чубахиным. Скворцов же собственически сжимает мое плечо и коротко на ухо шепчет свое «привет». А от него уже пахнет вином, сигаретами и каким-то сладким, почти что девчачьим ароматом. — Пиздец, ты знал, что он курит? — Арик кивает на скворца. Видимо, новое открытие ударило по всем с таким же размахом, как и по мне. — Знал. Удивлены? — и еще таким тоном спрашиваю, будто не я пару дней назад ронял на пол нижнюю челюсть. — Чё молчал-то! Так и до сердечного приступа довести можно. — Можно-можно, это я специально скрывал, чтоб сюрприз не портить. Скворцов тихо посмеивается за моей спиной, а я чувствую, как его ладонь безобразно распутно забирается мне под толстовку и гладит позвоночник легкими касаниями. Я вытягиваюсь в струнку, но тут, когда прижимают со всех сторон, не уйдешь от этих самовольных касаний. И я стою, ощущая его горячие пальцы на моей спине. Даже не получается развернуться, чтобы скинуть его руки, и возмутиться, что все границы он давно перешел. Так и переминаюсь с ноги на ногу, не зная, сколько позвонков он успел пересчитать. — Курить дать? Или есть? — заботливо протягивает мне пачку Громов, но я не беру, достаю свои сигареты кое-как из заднего кармана. Когда я прикуриваю, рука наконец исчезает. Может, Скворцов так здоровается? Или решил, что наше бескультурное мероприятие в мед. кабинете открывает ему все двери для экспериментов? Но при пацанах не уточняю, будет еще время. Мы недолго переговариваемся о всякой ерунде: про учебу, спорт, волейбольный турнир, тренировку в субботу. Громов жалуется, что подача у него стала не ахти, Момоян — что надо больше работать над прыжками. А мне не на что сетовать: прыгаю зайцем, бью как профи. Может, и не лучше Котова, но вполне сносно. Скворцов в наших беседах не участвует, потягивает вино из пластикового стаканчика. И делает это так грациозно, что мне срочно хочется выйти и вернуться с бокалом: так элегантно пить из какой-то дешевки — практически преступление. Но я не остаюсь с ним наедине, сбегаю, когда все выходят. Скворец тянется поначалу, чтобы схватить меня за рукав, но отпускает, не трогает. Видимо, разрешает уйти от разговора еще на каких-то полчаса-час. Ну, и хорошо, мне сначала выпить нужно, а потом уже беседы беседовать. У барной стойки встречаюсь взглядом с Антоном, но не иду к нему навстречу. Только вот у него не такой запас терпения, как у Скворцова, поэтому он крепко сжимает мой локоть: — Надо поговорить. — Я не хочу. Давай в другой раз, — и даже не смотрю на него. Не сейчас, не могу, не выдержу в таком состоянии. Вырываю руку, зная, что дважды он просить не будет. Залпом вливаю в себя свою мешанину из стаканчика, новую порцию делаю уже крепче, потому что уже начинаю понимать, что на этой тусовке меня разве что ром поддержит в бодром состоянии. Недолго шатаюсь по квартире в одиночестве, натыкаюсь на Пашку. Листает кошачьи детские альбомы у Котова в спальне и тихо посмеивается. — Что, не любишь шумные вечеринки? Он оборачивается, кивает и как обычно догадливо подмечает: — Ты их тоже, похоже, не любишь. — Сегодня, — поправляю его я, делая глоток, — сегодня не люблю. — Ты из-за Антона? — интересуется мягко, но добавляет с прищуром. — Или из-за Скворцова? — Паш, давай не сейчас, ладно? Выключи свой вечный сканер, не до него. — Значит, в точку. Вернее, в две сразу, — он натыкается на мой сердитый взгляд и примирительно поднимает руки. — Понял-понял, «не сейчас». Только не кипятись. Кстати, смотри, что нашел. Он тянет мне фотку с прошлогодней поездки на речку. Там мы с Котовым в обнимку скачем с пирса в мутную воду. На фоне кошачьего загара я выгляжу, как его бледная тень. — О, это с Чарина, мы ездили на шашлыки с его родителями. Пашка с улыбкой осматривает Котова, меня и наш дуэтный прыжок: — У Дани еще волосы короткие, ему ужасно не шла эта прическа. Это когда было? Летом? — Ага, в июне вроде. Он хмыкает: — Везет. Меня запрягли копать грядки у бабушки на даче, вернулся весь в комариных укусах. — Мы в этом году тоже поедем, так что спасем тебя от твоих грядок. — Это традиция? Я мечтательно вздыхаю, вспоминая прохладную воду и запах жареного на костре мяса: — Ага. Мы давно дружим, класса с пятого каждое лето гоняем на Чарин. Так что не отвертишься. — Я пока еще не знаю, смогу ли. Неловко знакомиться с его родителями, зная, что он меня... Громко смеюсь, потому что лицо у Пашки потешное: — Ну, я же как-то продолжаю ездить, так что и ты сможешь. Захлопнуть рот не успеваю, просто проглатываю окончание фразы. И ситуация ведь совершенно дурацкая. Из серии «язык мой — враг мой», абсолютно в моем, блять, стиле. Но Пашка лишь улыбается: — Не парься, я в курсе. — Знаю, но одно дело — просто в курсе быть, а другое — слышать напрямую от меня. Прости. — Успокойся, — он заботливо поправляет ворот моей толстовки, — я не из ревнивых. Было — ну и ладно. Главное, что сейчас у вас ничего нет. Я киваю согласно: — Ничего. Когда в дверь стучат, оборачиваемся синхронно. На пороге — Скворцов и Тоха. Явно не за альбомами пришли. И выдают, кстати, одновременно: — Нужно поговорить. Оба с дурацким серьезным выражением — картина маслом. Пашка даже прыскает в кулак. — Можно я не буду сейчас ни с кем разговаривать? — Нельзя, — угрюмо отвечает Скворцов, проходит внутрь, отталкивая Антона плечом, что вообще-то трудно при его габаритах. Встав прямо надо мной, обращается к Пашке. — Оставишь нас на пять минут? — Если хочешь, я останусь, — уточняет Хименов, посматривая на меня. Прямо чувствует нутром, что эти беседы у меня поперек горла встали. — Хочу, но не нужно. В конце-концов пять минут я выдержу. Дверь я закрываю прямо перед лицом Антона. И если мое «не хочу с тобой говорить» до него сразу не дошло, то, надеюсь, этот жест он считает правильно. Разворачиваюсь к скворцу, подхожу ближе и встаю напротив. — Ну, начинай. Он предсказуемо ляпает свое традиционное «извини», но к этому я уже был готов. — Ага, дальше. — Я придурок. О, а это что-то новенькое. Признать проблему — уже верная ступенька на пути к её решению. Засовываю руки в карманы джинс и поднимаю глаза на Скворцова. — Согласен. Еще что-то? — Так и будешь меня подгонять? — почти что злобно интересуется, посматривая на меня сверху вниз через свои диоптрии. Скворцовские черные локоны падают ему на лоб, и мне до ужаса хочется их заправить за ухо, но я держу себя в ежовых рукавицах — не хватало еще тут разводить цирк с конями. — Все-все, молчу. Говори. Он выдыхает, делает шаг назад и падает в кресло у кровати, закидывает голову на спинку. Его пальцы крепко сжимают ручки, и он жестом предлагает мне присесть рядом. Не на колени, конечно, а на кровать. Держу в себе шутку, что, кажется, какие-то управленческие фетиши в нем точно есть. — Прости, мне позавчера просто снесло тормоза. Я не хотел тебя обидеть, — Скворцов переводит на меня взгляд. А я обиженным и не выгляжу. Ну, смущенным, может, слегка озадаченным, но без всяких там придирок и слез, — даже если ты мне сейчас скажешь, что не злишься, все равно повторю: извини. — Да не парься ты так, с кем не бывает, — ляпаю первое попавшееся, но затыкаюсь, когда скворец едва ли не клювом щелкает от злости. — Серый, помолчи, просил же. — Так ты меня вроде «разговаривать» позвал, а не на монолог. — Серый! — Да все-все, продолжай. — Боже, ты что-то с чем-то, серьезно, — он улыбается, но веселым не выглядит: губы до белых пятен сжаты, а нога так и отбивает ритм в мелкой дрожи. — Я тут извиниться пытаюсь, а тебя как обычно не заткнешь. И, нет, то, что тогда случилось — это не «с кем не бывает», сам ведь понимаешь. Я мудак, и другого слова тут просто не подобрать. Но у меня как будто сорвало все стоп-краны, хоть это и не освобождает от ответственности. Простишь? А мне его становится даже немного жаль. И себя — тоже. Стопудов ведь репетировал эту речь чуть ли не перед зеркалом, птичка безмозглая. Думает, что я сейчас ударю? Или наору? Да мне только от одного страшно — что я не прочь повторить, только без разбитого носа. — Слушай, Скворцов, ты, наверное, меня как-то по-другому видишь. Не таким, какой я есть. Думаешь, что твой член в моей руке что-то кардинально во мне поменял? — сухо выдаю, поджимая под себя ноги. — Так не первый ведь и наверняка не последний. И я не обижаюсь, не злюсь, не «дуюсь», что бы ты там себе не придумал. Да, мне неловко, немного стыдно, но это всё вписывается в мою картину мира. И если ты еще пару дней назад сходил с ума от того, что у тебя стоит на чужие ссадины, то я уже давно разобрался, на что и каким образом дрочить. Оказывается, что мерило удивлений еще не переполнено, поэтому я лишь открываю рот, когда он преспокойно сообщает: — Да в курсе я. Да и с чего бы мне не знать, если вы особо с Котовым и не скрывались, — Скворцов аккуратным жестом поправляет свои дорогущие окуляры. — Думаешь, раз я ботан, то сплетни меня по дуге огибают? — И давно ты..? — Да как и все, наверное. Когда перестали прятаться — тогда и узнал. — Мы не прятались. Скворцов мотает головой: — Допустим, пусть будет так. — Да что тут «допускать»? Поебались — разбежались, Скворцов, никаких пряток. Да и было-то это один раз сто сотен тысяч лет назад. — То есть вы не встречались? Я округляю глаза: — Кто? Мы с Котовым? — даже наклоняюсь к нему поближе. — Так, Иля, протри свои гляделки, тебе мерещится всякое. — И то, что ты на Антона запал — тоже? Тут уж мне сказать нечего. Зато сердце как будто пропускает удар, а я молча пялюсь в пол, ощущая, как земля фигурально уходит из-под ног. Залпом вливаю в себя свой намешанный коктейль и отставляю стакан в сторону. — Не твое дело. — Знаю. Просто спрашиваю. — Скворцов, извинился? Вот и хорошо, наше время вышло. Но он не дает мне встать с кровати, уйти и хлопнуть дверью, хоть мне и ужасно хочется выбраться отсюда с шумом — ловит за край толстовки в тот момент, когда я вскакиваю с постели. А я хоть и спортсмен, но без равновесия, поэтому, дернувшись, валюсь назад. — Да вы задрали уже тянуть мою одежду, прекращайте! — кричу, но мой голос тонет в скворцовской ладони. Он садится рядом, перебираясь через скомканный плед. — Прости, я не специально, больше не буду. И я не договорил. — Бы бобижаль фять финут! — мычу я что-то про его временные обещания, но выходит жалко и очень смешно. Не мне, правда, но со стороны наверняка вполне комично. — Да-да, еще минуту, и идем. Будешь тише? Я послушно киваю и только тогда он убирает свою прохладную руку с моих губ. При-ду-рок! И ни черта он не робкая овечка, а очки носит, чтобы его гаденькую натуру не спалили — это и ежу понятно. — Короче, вообще я не хотел про Антона, поэтому не злись. Просто это в глаза бросалось. — Прямо «бросалось»? — Ага. Но я вообще-то не закончил, — он опять поправляет очки, и только сейчас до меня наконец-то доходит, что он жутко нервничает. В смысле, не наигранно давит из себя эти эмоции, а реально до дрожи цепенеет в ожидании моей реакции. Вон, как рукой свои шмотки теребит — еще немного и кусов ткани оттяпает. — Да говори уже, девственник. — Что, так заметно? — удивляется скворец. Возвращаю ему его же фразочку: — В глаза бросалось. — Ясно, — он хмыкает почти что с обидой, — но в принципе я наверное так со стороны и выгляжу. И, да, ты прав. Весь мой опыт — это тебе в руку... в общем, ты понял. — Да тут трудно не понять. Так что тебе надо-то от меня, а? — Ну, чтоб ты меня простил. — Серьезно, Иля? Ты придурок, правда. Прощаю я тебя, прощаю. Можем идти пить? Мне уже дурно от этого разговора. — Честно? Ты не в обиде? А мне уже ударить его хочется — настолько не в обиде. И не крикнешь же, что меня расстраивает только то, что позавчера дрочил я в одиночестве дома, а не в чужой кулак. — Нет, абсолютно! Мир-дружба-жвачка. — И ты придешь еще раз ко мне заниматься алгеброй? — всё еще в сомнениях робко бормочет этот идиот. — Приду-приду. Все, пойдем, сил моих нет. В этот раз с кровати мне встать удается. Едва ли не с кипящей головой дохожу до двери и хватаюсь за ручку. Хотя хочется — за скворцовскую шею. Из комнаты вылетаю с четко сформированной мыслью: с девственниками дело иметь — себя не уважать. Зачем трогал тогда на балконе? Считал там мои кости от скуки? Чисто, чтоб занять свои треклятые пальцы? И-ди-от, тупой очкастый лупозавр, чтоб глаза его не видели. Умный он только с виду, а так — дураково поле. И, кстати, уходя, все-таки хлопаю дверью.