Тихоня 2

Нечем порезать брокколи? Можешь вытащить нож из моей спины.

То, что меня слегка накрыло от холодного рома и пузырьков газировки — это даже к лучшему. Есть возможность без сбоя в сердечном ритме проходить мимо Антона, молча хватать чипсы со стойки, подливать себе новые и новые порции. Скворцов, как охранник, рядом, сербает свое вино на пару с Пашкой и наблюдает за моей шаткой походкой. Иногда, когда меня особенно резко кренит, заботливо подставляет ладонь, чтобы поймать за плечо и вернуть в нормальное положение. Конечно, мои сопливые взгляды в сторону Тохи он прекрасно видит, особенно, учитывая его чрезмерную догадливость. Не комментирует, но тенью следует за мной по всей квартире. Курить — вместе, пить — вместе. Разве что в туалет следом не идет, но сторожит у двери. — Может, больше не надо? — он кивает на мой стакан, когда я в очередной раз наклоняю бутылку. — Может, хватить меня оберегать? — Я староста. Староста он, конечно. Наклоняюсь к нему и щедро насыпаю словесных люлей: — А трахать мою ладонь — это тоже входит в твои обязанности старосты? Скворцов бледнеет, оборачивается, но, кроме нас, мой пьяный флирт всё равно никто не слышит, поэтому он не закрывает мне по привычке рот, а недовольно тыкает под лопатку своим длинным костлявым пальцем: — Я же извинился. — Ну, вот и перестань водить вокруг меня хороводы. Может, мне хочется напиться. — А если тебе станет плохо? — Значит, такова судьба, ничего не поделаешь. А по лицу его загадочному так и видно, что неймется что-то сморозить. Отставляю стакан в сторону и хмуро заявляю: — Ну, скажи уже. Мнется, делает щедрый глоток вина и, кивая в сторону Тохи, тихо спрашивает: — Это из-за него ты так пьешь? — и поправляет опять свои треклятые очки. Вот, что ему ответить? Конечно, отчасти виноват Антон — разговаривать с ним мне вряд ли захочется даже завтра, когда я отойду от пряного рома. Но и скворец не просто так мимо пролетал: из-за его сумбурных извинений лью себе уже пятую порцию. Добило меня это «простишь меня» — как будто больше ляпнуть мне нечего. Лучше б рассказал, как хорошо я умею сжимать руку на его члене, как классно ему было в тот день, как он не прочь повторить после очередной алгебры. А у меня ведь сейчас никого: в «Тиндере» давно не сижу, в «Гриндере» — задолбался профили лайкать. И как раз, на тебе, Скворцов. Пусть и не в моем вкусе, но забавный поц, с придурью, мне с такими кайфово. Но он только и знает, что просить прощения хрен знает за что. — Ага, из-за него, из-за него, — вяло брякаю, разворачиваясь. Стакан забираю с собой и уношу на балкон. Естественно, Скворцов идет следом. А там, как по заказу, Машка. Сидит себе на стуле и курит тонкие ментоловые сигареты — чисто девочка из пабликов, не хватает только осени и желтых листьев за окном. Но выйти сейчас — значит по-глупому спалиться. Поэтому я с досадой вытаскиваю сигарету, опираясь на Скворцова. А тот вроде бы и не против, что я на него завалился, разве что под толстовку больше не забирается и по спине не гладит. — Ты разозлился на Антона? — спрашивает Маша, выдыхая дым в потолок. А мне и здесь удавиться хочется — то есть мне курить нельзя, а ей — можно. Небось, Тоха и слова не сказал, прожевал эту новость, и даже в горле не застряла. — Нет, я не разозлился. Еще вопросы? — и сам понимаю, как раздраженно звучит голос, но поделать ничего не могу. Бесит она меня, и Тоха тоже бесит. Даже скворец раздражает своей нецелованностью. — Поговори с ним, он очень расстроился. Скворцов не дает мне сказать ни слова, встревает: — Маш, они сами разберутся. — А ты теперь кто, его ассистент? — Нет, друг. Глаза Машки... это в общем видеть надо. Ну, и мои, по пятьдесят центов, тоже. Друг! Я! Не чей-то, а Скворцова! Пиздец, приплыли. Очень странная у нас дружба выходит, конечно, но я уже начинаю привыкать, что у скворцов котелок дырявый, вечно там всего навалено в беспорядке. Надо потом ему ссылку на «википедию» кинуть, объяснить, что такое «друг», потому что, когда кончаешь кому-то в руку — это уже немного другое понятие. — За-ба-вно, — тянет она, тушит сигарету в пепельнице и встает. На Машке короткая юбка, и её худенькие ноги раздражают меня даже больше, чем тон, сквозящий сарказмом. — Что забавного? — Да вообще всё это: то ты от Антона не отходишь, то теперь играешь в обиды какие-то, со Скворцовым трешься, — Машка взглядом находит наши соприкоснувшиеся плечи. — Новый любовник? Или у вас другие роли? Ты ведь пидор, Демченко. Ну, может, и обидно сказала, но в точку. П-и-д-о-р. Пять букв и столько дурацкого смысла. — А тебе какое дело? Иди, тебя уже Антон заждался. — Ага. Интересно, а он знает, что ты по мальчикам? Я подхожу к ней вплотную, но нависнуть, как это сделал бы дылда-Скворцов, не выходит — мы с Машей одного роста. Ядовито выплевываю: — Угрожаешь? Она улыбается: — Просто спрашиваю. Антон ведь всегда пропускал ваши с Котовым приводы к директору, а на слухи он внимания не обращает. Вот и думаю, в курсе или нет. — Маша, иди уже. Чужие тайны — не твое дело, — Скворцов сжимает мое плечо, остужая пыл, и указывает на дверь. А голос не то чтобы злой, скорее раздраженный, как и у меня. — Да-да, конечно. Когда она выходит, завожусь с пол-оборота: — Какого черта она себе позволяет? — сигарета в моих руках предательски дрожит, а я в смятении прикасаюсь лбом к прохладной стене. Меня не колотит, но сжимаю губы крепче положенного, чувствуя, как леденеют ладони. — Тупая девка, она мне сразу не понравилась. — Успокойся. — Я СПОКОЕН. Скворец опирается на косяк, закрывая нас спиной от любопытных взглядов изнутри квартиры, а он может, дылда ведь. И проходит рукой по моей спине, гладит, приводит в чувство. — Она не расскажет. Я поднимаю на него глаза: — А если расскажет? Он меня убьет. — Не расскажет. Рука на моем позвонке продолжает мягко бродить от шеи к пояснице, взад-вперед, а я мелко дрожу, представляя, как кулак Антона врезается в скулу. Он, может, и не гомофоб, но и слово «гей» в его лексиконе отсутствует — ударит, точно ударит. Даже если и не за то, что под мужиков ложусь, но за вранье. Хотя кто еще кого ударить должен? Не я, как урод, вцепился этой суке в горло и следую за ней цепным псом. И вовсе не я бросаю «лучшего друга», футболя его направо и налево. Когда паника уже начинает меня душить, устало прошу: — Скворцов, сделай доброе дело, по-дружески. — Какое? — Поцелуешь меня? — и внимательно смотрю, как его глаза расширяются за толстыми стеклами очков. Интересно, откажет? Или опять прикроется нашим новоиспеченным статусом «приятели»? Но, бляха, я же забываю постоянно, что это не абы кто, а Скворцов. Поэтому, даже не удивляюсь, когда он испуганно сообщает: — Я не умею. — Чё ты не умеешь? — Целоваться, — и нервно теребит свою толстовку. А у меня уже сил нет на очередное изумление. Нет, допустим, он девственник — это вполне нормально, хоть и странно, учитывая, что морда у него без этих его тупорылых причесок приличная. Понятно, что, зарывшись во все эти учебники, скворец и вовсе мог забыть, что секс существует и, что главное, может войти в его жизнь. Но поцелуи? Серьезно? Это какой-то новый вид пыток — доводить меня до бешества? — Ты сейчас шутишь? — Нет. — Вообще никогда-никогда не целовался? — досадливо выпытываю, делая затяжку. Дым оседает в легких, пока я прихожу в себя. — Ну, разве что в детском садике. Мне уже и смешно становится: — То есть, получается, ты в каком-то неправильном порядке движешься, скворец. Сначала — член, потом — поцелуи. Прикольно, впервые такое вижу. — Хватит ржать. И перестань напоминать про случившееся, мне и так тяжело. — Тяжело ему... Ладно, наклонись. Но он не слушается, оборачивается назад с беспокойством: — Давай не здесь, нас могут увидеть. А я уже сам хватаю его за ворот толстовки и прижимаю к выемке в стене, откуда только мою спину и будет видно, если вплотную к стеклянной двери не подходить. — Любишь ты о всякой херне переживать. Запоминай, как правильно. — Ты выпил, перестань! — Я тебя тоже просил тогда «перестать», но что-то ты не останавливался. — Серый! С его дурацким ростом мне приходится встать на носочки, сжать его голову и притянуть к себе поближе. Губы у скворца сухие, пахнут вином, слегка бордовые в уголках, и я мягко открываю его рот, забираясь языком внутрь. Пусть злится, пусть, мне сейчас этот странный поцелую жизненно необходим. Скворцов вздрагивает и, сам того не понимая, дает мне возможность глубже впиться в него, прижимаясь бедрами. Хочется забраться в отместку под его толстовку, но мне приходится крепко держать скворца, чтобы он не оттолкнул меня, а дал вволю отыграться за его бесцеремонное поведение в мед.пункте. Я учу его быстро, но он же отличник, поэтому следует за мной по пятам, на ходу встраиваясь в нужный ритм: секунда — и его язык уже аккуратно проходит по моим зубам, пробует меня на вкус. А я знаю, что от меня пышет жаром, ромом, газировкой и дешевым парфюмом, но Скворцова это не смущает — он первым нарушает мою игру и, поднимая кофту, кладет свои холодные ладони на мои бедра. Не прижимает, просто обхватывает и большим пальцем давит на горячую кожу. Я краем глаза слежу за кухней, но там никого, только слышно, как играет музыка за стеной. И этого достаточно, чтобы продолжить исследовать скворца вдоль и поперек. Теперь, когда он больше не вырывается, я наконец-то могу опустить руки, пройтись по его плечам, положить их на крепкую грудь, сжать легко, почти безболезненно. Но Скворец — шпала, поэтому моя шея затекает быстрее, чем кончается желание еще раз жадно облизать его. Пытаюсь остановиться, но теперь уже Иля сам берет в руки поводья, как будто чувствует, что мне тяжело: подхватывает рукой затылок, наклоняется ниже и еще раз языком проникает в мой рот. И целует без смущения, но все еще осторожно, слегка неумело. Но мне нравится, что он делает это именно так: почти заботливо, двигаясь наощупь. Отрывается он только тогда, когда мы слышим шаги. Приходится быстро отойти на шаг, опустить толстовку пониже, накинув капюшон, и надеяться, что цвет моих щек смешается с темнотой. — Дайте сигу, а? Котов беззаботно вваливается на балкон, слегка пошатываясь, и как обычно не замечает ничего, кроме пепельницы, полной окурков: — Ну, и надымили, пацаны. Не глядя на нас недовольно уносит её на кухню, вытряхивает, пока мы приходим в себя. Оказывается, что Скворцов — тертый калач, ни лицом, ни звуком не выдает, что еще минуту назад полировал мой рот, крепко притягивая за бедра. — Серый, ты придурок, — шепчет рвано, шальными глазами изучая мою довольную улыбку. — От придурка слышу. Когда Котов возвращается, я уже закуриваю очередную сигарету, наблюдая, как скворец облизывает блестящие от моей слюны губы. И тоже, разумеется, тянется к пачке. Делюсь с кошарой никотином, тот блаженно втягивает пары. Уходим мы где-то в два, когда на улице уже давно стемнело: часть наших разъезжается на такси, другая — пешком, третьи — на ночном автобусе. Я из последних, поэтому, пожимая всем руки, прощаюсь, как только мы выходим из подъезда. Скворцову ладонь жму дольше всех, и он загадочно улыбается мне в ответ — но это для окружающих есть какая-то тайна, а мне-то все понятно. Поэтому я коротко сообщаю ему, пока он не надумал себе невесть что: — Мне понравилось, но нужна еще практика. А он и рад поучиться, ботаник чертов, кивает: — Тогда назначь дополнительные. — Обязательно, и не прогуливай. До понедельника. Меня немного штормит, но я уверенно добредаю до остановки вместе с Громовым и Момояном. Следом плетутся Антон и Маша, но на них я стараюсь не обращать внимания, хотя в душе радуюсь, что рядом беззаботно болтает Алик. Это дает мне возможность в очередной раз забыть про вечные Тохины оправдания. Да и что он может мне наплести? Что резко передумал за день и впервые решил податься на вечеринку? Ну-ну, конечно. Я, может, и доверчивый, но не идиот. Пальцами касаюсь губ и с довольным прищуром понимаю, что мне удалось украсть первый поцелуй скворца. Нагло, самовольно, пьяно, но украсть. А он мало того, что не злился, так еще и поднял белые флаги — разрешил мне вольно исследовать его рот, гладить грудь и крепко прижиматься. И, черт подери, это даже круто: получилось поймать очкастую рыбку, которая, как выяснилось, раньше не на крючок ни к кому и не прыгала. Тем более, что Скворцов — не такой уж и надменный хмырь, как мне казалось раньше, просто с чудаковатыми загонами и бедами с башкой. В остальном — почти что душка. И пусть он носит эти дурацкие пуловеры, а на ноутбуке у него тьма стикеров с формулами, все равно под этим заумным слоем открылась целая бездна. Мог бы я неделю назад подумать, что буду лизаться с ним на балконе, прячась от чужих глаз? Да я бы покрутил пальцем у виска. А сейчас что? Не кручу. — О, мой едет. Все, чао, пацаны! — салютует Громов, жмет всем руки и, когда полупустой бусик подъезжает к остановке, вразвалочку вваливается в салон. Под козырьком уже не так тесно, но я все равно стою вплотную к Алику и развожу его хоть на какие-то темы. А бухой Момоян — тот еще собеседник, проще со стенкой разговаривать. Но я без перерыва трещу о каких-то там своих делах, о волейболе, о вчерашнем матче «барсы» — лишь бы избежать Антоновского взгляда. Но долго прятаться не выходит, потому что в один момент он становится рядом и, закрыв меня от Алика, еще раз требует: — Хватит бегать. Давай поговорим. — Тоха, не видишь что ли, у нас живая беседа. Не встревай. — Серый, перестань, пойдем, — он цепляет меня под локоть, но мне нахер не сдались эти его «пойдем». Тем более что автобус уже сворачивает на нашу полосу. — Отвали! Грубо выдергиваю руку. Антону не нравится — это я вижу по злющим глазам. Он вообще к отказам не сильно привык, а так, чтобы два раза за день — это перебор. — Я не буду с тобой разговаривать. Ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра, — торопливо раскладываю ему карты на импровизированный стол. — Хотел трахать Машу? Трахай. Мне по барабану. Но вытирать об себя ноги я не позволю. И делать вид, что мне всё еще в кайф за тобой носиться — тоже. Сколько раз я тебя звал куда-то? Я уже число и не вспомню. А у тебя вечно «самбо», «малые», «не пью». А теперь что выходит? И самбо — не самбо, и вечеринки по вкусу пришлись? Отлично, но меня в это не впутывай. — Серега, да прекрати ты психовать, я просто... Он пытается меня остановить, но я резко разворачиваюсь на пятках и, махнув Алику, запрыгиваю в подъехавший бусик. Машке, естественно, даже не подмигиваю — сразу утыкаюсь в наушники и закрываю глаза. Пока еду, Тоха написывает мне в телегу: 02:27 «Извини» 02:27 «Мне жаль, что ты так себя чувствуешь» 02:28 «Я не хотел тебя обидеть» 02:29 «Пожалуйста, Серый, не злись» Оставляю их непрочитанными. Да и зачем открывать, если я весь переполнен его тупыми отговорками. То ли устал, то ли вымотался, но уже некуда вместить очередное «прости» — слишком часто это слово залетает мне в уши за последнюю неделю. Но того же Скворцова мне прощать понравилось, да и не давил он на больные раны — подрочили, прикольно, идем дальше. А вот Тоха... Тут уже не отделаешься сообщениями и скорыми попытками заболтать меня очередной историей — так мощно вдарить с размаху мог только он, больше никто. Блокирую экран, утыкаюсь лбом в прохладное стекло автобуса и жду, когда уже меня наконец-то отпустит.