Тихоня 2

Выходные пролетают незаметно. Да и некогда замирать на месте: первую половину субботы отхожу от алкоголя, вспоминаю горячие губы скворца и свой крик на остановке, вторую — еле-еле плетусь в школу на тренировку. Естественно, долго выслушиваем нотации от Саныча: что Громов, что Момоян такие же зеленые, как и я сам. Котов так вообще пропускает, хотя он атакующий, за что нас гоняют по кругу как сидоровых коз. Чубахин, оказывается, заболел, так что отдуваемся втроем и вместе проклинаем вчерашний день. — Я вче-ра, — Алик пытается отдышаться, едва мы заваливаемся на лавку с бутылками воды, — бле-вал даль-ше, чем ви-дел, ф-ух. Думал, что глаза на лоб вылезут. Громов откручивает крышку и делает пару глотков, прежде чем согласно кивнуть: — Не ты один, мужик, не ты один. — Опять намешали? — Серега, и не напоминай. Я там чё только не бадяжил: то пиво, то шампусик, то вискарик. — Так, стоп, мне сейчас снова станет плохо, — горько плачется Момоян, откидываясь на спину. Он затыкает ладонью рот и пытается дышать. А мне вроде и не так хреново: разве что морально. Домой вернулся почти своими силами, разве что растянулся у подъезда, но тут больше кривоногость виновата, чем крепкий ром. Даже дед, который вышел из гостиной на шум, осмотрел внимательно мою сгорбленную фигуру в темноте прихожей и одобрительно заявил, что не так уж я и пьян, как он думал. Но таблетку аспирина дал, чтобы мне быстрее полегчало. И хоть я всю ночь ворочался, вспоминая то скворца, то Тоху, проснулся на удивление бодрым и почти трезвым. И если бы не пришлось носиться с волейбольным мячом по площадке, то, думаю, к вечеру вообще бы крылья отросли. — Что у вас с Антоном случилось? — вдруг интересуется Алик, когда я уже собираюсь встать с лавки и размяться. Но мы с Момояном и Громовым — просто одноклассники, а я даже не знаю, дошли ли до них слухи про мои пидорские пристрастия, поэтому правдой не делюсь, прикрываю все расплывчатыми формулировками: — Да так, слегка повздорили. — Странно, вы всегда вместе, а тут ты весь вечер со Скворцовым в обнимку ходишь. Мы и решили, что Антон опять че-то вычудил. — Опять? Алик старательно объясняет, все еще валяясь звездой на краю лавочки: — Ну, тип… — запинается на полуслове, — он всегда себя по-уродски с тобой ведет, но это со стороны так кажется. — Разве? — Ага, — поддакивает Громов, — это ему «не нравится», то ему «не подходит», вечно тебя шпыняет то туда, то сюда. — Да не, пацаны, — как-то робко пытаюсь откреститься от этой новой для меня правды, — он просто такой и есть, немного грубоватый, но в целом нормальный. Про то, что он уебок — не говорю. — Ну, тебе лучше знать, но выглядит это очень по-мудацки. Ты б ему мозги вправил, а то какая-то у вас дружба хиленькая выходит. Но ты извини, что мы так откровенно, просто ты пацан вроде неплохой, вот и делимся. После трени — домой. Обдумываю весь этот странный диалог и отключаюсь, завернувшись в одеяло, чтобы боль в голове окончательно утихла. Просыпаюсь уже ночью, когда дедушка давно спит, а на столе стоит чашка остывшего чая и горка «рачков». Карамельки по очереди запихиваю в рот, да так и торчу в темноте, пока не съедаю целую горку. Сладость конфет заливаю холодным черным и ухожу дымить на балкон. На телефоне — пять пропущенных от Антона и два сообщения от скворца. Звонки игнорирую, а вот короткие месседжи быстро окидываю взглядом и улыбаюсь: по-спартански сухо и почти без эмоций интересуется, жив ли я. 14:59 «Ты как?» — а это я на тренировке телефон в карман спрятал и ни черта не видел. 18:14 «Серый, все хорошо? Надеюсь, ты в порядке» Отвечаю ему с кучей дурацких смайликов: 01:29 «Всё норм! Уснул)) Сначала мяч пинал, потом завалился дрыхнуть» 01:30 «А ты как, скворец? Ожил? Перышки почистил?)» На ответ не рассчитываю, потому что приличные птицы в это время уже давно десятый сон видят, но спустя минуту телефон вибрирует новым сообщением: 01:31 «Что за дурацкое прозвище? И, нет, ничего я не чистил. Ложись, отдыхай» А мне, может, хочется его довести, чтобы он наконец хоть как-то расшевелился. Подкатываю штанину и нахожу вчерашний ночной синяк от падения у подъезда, навожу свою дерьмовенькую камеру и кое-как фоткаю коленку, фиолетовую от удара. 01:34 «Не могу уснуть. Ножка болит» Не отвечает он долго. Достаточно, чтобы я надумал себе всякой эротической чепухи. А вдруг для него моя синеющая травма — хуже дик-пика? И он лег там на свою кровать под плакатами Yochi и наяривает на мою побитую ногу. Думаете, что меня это оскорбило бы? Ничуть. Только теперь сижу и сгораю от любопытства. 01:42 «Иля, ты там дрочишь, что ли? Ау» 01:44 «Слушай, не смешно! Мне же интересно» 01:51 «Прикалываешься?» Когда я чувствую, что вместо следующего сообщения оденусь и поеду к нему выбивать дурь, он все-таки пишет: 01: 55 «Мылся я, не придумывай» С обидой строчу короткое: 01:55 «И что, даже не возбудился?» А скворец опять повторяет: 01:57 «Не неси ерунды» Но, когда мне уже от обиды хочется по-дурацки пойти и, например, расковырять до крови ранку, чтобы его точно торкнуло, телефон опять вибрирует. 01:58 «Ну, разве что немного» Блять, Скворцов, так и напиши, что на мои покоцанные лапы у тебя стоит крепче, чем на твое тупое садистское порно. Но он не пишет, а я не довожу его до белого каления, отделываюсь коротким «я так и знал» и вылезаю из телефона. Думать о том, что спустя всего неделю я, как младшеклассник, кокетливо отправляю скворцу всякие пошлости, не хочется. Ну, кто знал, что за его праведной маской скачут чертята? Еще и такие, что меня на свои вилы посадят и унесут? Никто. Поэтому сам себя не осуждаю, плыву по течению, соглашаясь с тем, что, пожалуй, скворец мне симпатичен. Может, даже понравился. И я бы с радостью приполз к нему заниматься его обожаемой алгеброй, если б он меня сейчас же позвал. Поперся бы по ночи через весь этот вымирающий в ночи город, чтобы сесть рядом и смотреть, как он решает уравнения без помощи решебников. Но это я, конечно, придуриваюсь. Никаких функций и интегралов — я б забрался к нему на колени, показал бы свой синяк и смотрел, как он тащится от одного его вида. И пусть у меня потом не спрашивает, почему я чокнулся вместе с ним — сам виноват. Нечего было елозить по мне своим вставшим членом, пока я истекал кровью. Если сломал меня, значит, и починит своими силами. Или еще больше трещин накопает, чтобы я развалился рухлядью в его ладонях. Это всяко лучше, чем позволять себе в очередной раз приползти к Антону и сдаться. Все воскресение трачу на домашку: перевожу тексты по английскому, пишу сочинение для НинСанны, стираю форму к матчу. Днем готовлю деду плов, огромный такой казан, чтобы на неделю хватило. Вечером — еду в центр, в маленькую кафешку с дешевым кофе. Не пить, конечно, а работать. Надеваю фартук, открываю ночную смену, обслуживаю первых посетителей, в перерывах читаю Вербера, пока столики пустуют под светом неярких ламп. В это время людей немного — есть возможность позалипать в потолок, покачаться на маленьком стуле, выпить один бесплатный кофе из пакетика. Через пару часов приходит смена, а мне уже и уходить не хочется: вижу через немытое стекло, что напротив входа топчется Антон. И ведь хватило наглости припереться ночью, ворваться в мое одиночество и караулить меня у кафе. Поэтому выбегать на улицу не тороплюсь, медленно переодеваюсь, курю у черного входа, прощаюсь с ребятами и долго-долго пересчитываю крохи за подработку — хватит на пару пачек сигарет. Но прятаться — не мой вариант. Выхожу на свежий воздух, где Антон уже наверняка окоченел от холода и мерзкого мелкого снегопада. — Решил брать измором? — уточняю, переминаясь с ноги на ногу. Руки по-пацански засунул в карманы и смотрю исподлобья. Тоха пропускает вопрос мимо кассы: — Ты меня игнорируешь. — Скажи «спасибо», что в морду не дал. Но благодарностей я не слышу, а Антон продолжает изучать мою недружелюбную позу, как будто я впервые перед ним стою злой и обиженный. — Поговорим? — А у меня есть выбор? — вздыхаю, достаю сигареты из кармана. Гордость запихиваю куда подальше, надеясь, что мое «я с тобой вообще не планирую разговаривать» он не вспомнит. — О чем говорить будем? — Обо всем. Пойдем только пройдемся, ладно? И мы идем «проходиться». Он тащит меня в соседний сквер, сам покупает мне кофе в ларьке неподалеку и угрюмо плетется рядом, конвоируя до лавки — будто я вообще могу от него сбежать. Хотя я, может, и смог бы, но только постоянно в догонялки играть и мне наскучит очень быстро. Лучше так, одним махом, чтоб полегчало. Когда мы паркуемся у перекошенной скамейки, Антон без предупреждения выдает: — Прости. А у меня лимит на «прости» не резиновый, он уже под завязку забит Скворцовскими стенаниями. Я киваю, но скорее из вежливости. — Серьезно, — продолжает Тоха, — за все прости. Я вел себя как мудак. Но и ты меня пойми, — он присаживается на лавку, а та обреченно скрипит под его весом. Примерно так же, как и моя «чуйка»: нутром ощущаю, что следующая фраза по мне больно ударит, — отцу не нравится, что я с тобой общаюсь. Мне приходилось тебе отказывать. Сигарета так и замирает у моего рта. Я опускаю глаза на Антона, всматриваюсь в его морщинки на лбу, в мой любимый ежик волос, в нос с горбинкой, в ямочку над верхней губой. Может, именно поэтому с таким интервалом произношу отрешенно: — И почему же ему не нравится? Антон вздыхает, поправляет ворот спортивки и неловко что-то там бурчит себе в куртку: — Ну, типа, из-за того, что ты… не совсем обычный. Тут несложно сопоставить факты: Антоновский батя на каждом собрании как штык, ни одного не пропустил. Явно про меня наслышан и не с лучших сторон. — Прико-о-ольно, — тяну спокойно. Но это только с виду я — монумент, статуя, слой мрамора и камня. Внутри же как будто что-то надорвалось и упало к пяткам, опустошая меня, иссушивая. Так вот в чем дело, оказывается. И не потому Тоха от меня морозился, что я говняный друг или хреновый собеседник, а просто у отца нормы морали перекрыли глотку. Закупорили весь его мозг всяким совковым хламом. А получается же верно: сыну-спортсмену явно не в одном поле со мной вертеться. Я крепко прижимаю сигарету к губам, но так и не вдыхаю никотин. Просто пялюсь в газон, в покрытые снегом кусты, и мелко дрожу. — А ты, получается, — неторопливо раскладываю я, постукивая кроссовком, чтобы не начать позорно реветь, — несся наперекор отцу и продолжал со мной общаться? Антон спешно кивает, не замечая, что с секунду на секунду меня просто размажет от боли по этой самой лавке, и тараторит: — Понимаешь же, да? Я просто не мог тебе об этом сказать, но мне не хотелось, чтоб все тупо кончилось. Мне классно с тобой тусить, но ты же видел моего батю, он меня в бараний рог скрутит, — Тоха улыбается, но мне, блять, вообще не до веселья. А он спортсмен, до таких ведь всегда с паузами доходит, поэтому моих сжатых добела губ Антон попросту не видит. — Ага, видел, такой и правда скрутить может, — киваю понимающе. И про себя повторяю: «Не реви, не ори, не беги». И потом еще раз: «Только, блять, не реви». А я ведь не из таких, кто нюни распускает, но сейчас реально хочется либо по морде вмазать, либо разрыдаться от бессилия. — Так ты меня простишь? — Антон с улыбкой тянет мне руку, типа на «пожать», но она так и зависает в воздухе, когда он наконец-то рассматривает мое выражение лица. А я ж себя со стороны не вижу, но даже если до Тохи дошло, то там, наверное, такая гримаса славная, будто меня выпотрошили и манекеном поставили у этой лавки стоять и курить. — Серый, ты чего? Только спустя секунд тридцать я раздупляюсь и наконец втягиваю сигарету. Еще и такой глубокой тяжкой, что меня сразу же ведет в сторону. В голове — дым-машина из пустоты, во рту — вязкий привкус слюны и никотина. И смотреть на Антона теперь вовсе не хочется: ни на ямку над губой, ни на короткую стрижку под машинку. Потому что тошнит от одолжений, от этой показной бравады: оказывается, что все мои попытки стать ему другом пресекались чьим-то безапелляционным «нельзя». А он «типа» был против, «типа» продолжал общаться, но на деле своими отказами только раз за разом метко целил мне в ребра. — Знаешь, Тоха, — я делаю еще одну короткую тяжку и бросаю недокуренный бычок в мусорку. Вкус дыма еще гаже, чем прежде, — а не пойти ли тебе нахер? Хотя нет, не иди, я сам пойду. Когда пытаюсь уйти, он бежит за мной. Догоняет у арки, разворачивает за локоть. И держит крепко, зная, что у меня нет сил вырваться. Не в этот раз, потому что ноги меня уже не держат. Не смотрю на него, кусаю губы и изучаю асфальт под ногами: мелкие косые прорези мела с косым детским солнышком, почти смытым в недавнем снегопаде, и ровную гладь шершавого бетона. — Ты чего? Я разве обидел тебя, Серый? — он пытается взглянуть мне в лицо, но там смотреть не на что — только на полоску морщин на лбу и мои нахмуренные брови. — Серый… — Отпусти, хорошо? — Скажи, что не так! — Да все не так, все, — произношу тихо, чувствуя его ладонь на своем локте. — Ты отпусти меня просто, ладно? Мне пора домой. — Не отпущу, пока не скажешь. Я резко разворачиваюсь и нахожу взглядом его глаза. А они не как у скворца — без всяких бездн, без топи. И теперь, когда до меня наконец-то доходит, что мои попытки прыгнуть через голову — ерунда и блажь, я смотрю почти спокойно, почти без промежутков в сердечном ритме. Антон все такой же чертовски красивый: эти широкие, густые брови, как будто подведенные плотным карандашом, большие, темные глаза с короткими ресницами, нос-кнопка с дурацкой горбинкой. Только отчего-то пялиться на него мне теперь совсем не хочется. — Твой отец прав, нам не стоит общаться. — Серега, да он дурак, — шепчет Антон, уговаривает, но я как закаленная сталь, разве что дышу и двигаюсь, — не обижайся. Я ж твой друг, все выслушаю, помогу. — Все выслушаешь и поможешь? — горько уточняю, пока еще могу говорить без гнева в голосе. — Что ты вообще обо мне знаешь? Нет, не так. Ты вообще что-то знаешь? Ладно, оказывается, за то, что я пидор, в нос мне не прилетело, спасибо. Тут удивил так удивил. Но ничего ж больше. Ты никогда не спрашивал, кто мне нравится. Не говорил обо мне. Даже не удосужился помочь, когда мне нужна была твоя поддержка, когда я сам в себе разбирался. И ты видел, что меня ломает, но у тебя тогда была Светка, поэтому мои проблемы мы откладывали в дальний ящик. Зато разгребали твои, глушили всю печаль. А мою б кто заглушил, а? Никто, все сам да сам. Хорошо хоть, что Котов рядом был, поддержал. Только вот тебя, друга, рядом не было. — Я просто… — Ну вот, видишь, опять «я». Мне уже тошно от этого «я», понимаешь? Отпусти меня, Тоха, просто убери свою гребанную руку от меня и пока что ко мне не приближайся. Потом, может, но не сейчас. В этот раз он меня не держит. Ухожу, сразу запихиваю наушники в уши. Но музыку не слушаю — просто глушу окружающий мир. Сигналы машин теперь звучат как из-под купола, а мое имя голосом Антона практически не крутится в голове. Зато осознаю, что теперь, когда я почти расставил все точки, дышать проще. Да, не признался, не выпалил это бездумное «люблю», но и того, что сказал, с головой хватит. Зачем еще больше себя закапывать? И так по самую макушку урылся в этих бесполезных чувствах. Все равно что об стену биться: больно из раза в раз, а толку никакого, только шишки больше становятся. Уже у самого метро меня настигает мысль, что домой мне сейчас совсем не хочется. Дома, на стене в комнате, наши фотки с Тохой. Рядом с кроватью — его книга, подаренная в прошлом году, перечитанная вдоль и поперек. Где-то в шкафу, на самом дне, валяется смятая старая футболка, тоже Антона. И вообще вся комната, хоть он ни разу там так и не был, как будто пропиталась им насквозь. А я этим по горло сыт, и лишний раз нырять в эту горечь — все равно что на пики насаживаться. Отписываюсь дедушке, что учебники заберу утром, а на ночь останусь «у друга». Естественно, он подумает про Тоху, ну и ладно. К нему я, конечно, не еду, просто брожу по городу. Покупаю новую пачку сигарет, старую мну в кармане. В легкой куртке холодно, но я люблю это чувство, когда кончики пальцев начинают постепенно болеть от красноты и холода. И даже как-то по-мазохистски вытаскиваю руки на свежий воздух. До школы — каких-то пять часов, а у меня сна ни в одном глазу. Зато энергии хоть отбавляй. И я настойчиво трачу её, пересекая местный парк взад-вперед. Гоняю спящих уток, покупаю в соседнем маркете хлеб, чтобы позже, когда они уже настороженно выискивают мою куртку, умаслить едой. При свете ночных фонарей раскидываю крошки по земле и долго наблюдаю за тем, как утки игнорируют мою подачку. Потом, едва меня начинает колбасить от замерзших ног, устраиваю дурацкую пробежку и наматываю круги вокруг озера. А там еще площадка такая удобная, беговая, что даже мои дешевые кроссовки удачно стыкуются с землей и не отдают в пятки болью. Оказывается, что носиться придурочно в три часа ночи в парке — затея сомнительная: холодный воздух раздирает легкие, а силы, которых только-только было через край, стремительно исчезают. Даже рождается ненормальная мысль прилечь на снег и посмотреть на звезды, но давлю её без сомнений — усну, точно усну. А потом мое обледеневшее тело найдут первоутренние собачники, и я стану героем коротких некрологов в местечковых журналах. Нет уж, спасибо. До дома иду пешком. В конце-концов припереться на занятия с утреца в вонючей кофте — еще более неудачный план. На цыпочках забираюсь в квартиру, моюсь при свете дешевой лампочки, висящей на проводе, подцепленным вбитым в стену гвоздем. И в холодной воде, чтобы прогнать сон, мне становится немного легче. Как будто уже не так давит на голову, когда вспоминаю имя из пяти букв, от которого меня крутит последние годы. И ведь знаю, что просто так это не пройдет: не смогу я перестроиться, как радиоволны, сменить частоту и по-быстрому переключиться. Наверняка еще долго меня будет штормить от его запаха, от бритого затылка, от голоса. Но и кидаться с балкона я точно не планирую. Разве что, возможно, пару раз навернусь с лестницы, оцарапаю скулу и прийду к Скворцу, чтобы он выбил из меня всю эту тоску своим вторым поцелуем.