Тихоня 2

Заниматься сексом с тем, к кому ничего не чувствуешь, — легче лёгкого. С тем же, кто тебе не безразличен, сразу начинаются сложности.

— Бей, Громов, чё ты мажешь по мячу! — Вперед, пацаны! — Серый, не держи его, передавай Котову. — Наша школа победит, хочешь драться — будешь бит! Я подлетаю под самую сетку и, пока нападающий пытается не запутаться в собственных ногах, кончиками пальцев цепляю передачу от Момояна и метко отправляю мяч прямо к Дане. Тот ловит и его, и мой шальной, довольный взгляд и, когда уже брешь на поле очевидна не только мне, но и противнику, выбрасывается вверх, словно рыба, пытающаяся избавиться от крючка. Естественно, после его броска мы зарабатываем еще одно очко в сете. Саныч безмолвно поднимает вверх кулак и почти незаметно подпрыгивает от радости. Еще пару удачных подач, и 3:1 в кармане. Подает Момоян уверенно, не прикопаешься. Из стойки метко отправляет мяч через все поле, закручивается пируэтами в воздухе и приземляется ровнехонько Чубахину в ладони, чтобы тут же улететь к сопернику в аут. — Чуба, алло, какого хрена? — ору ему, пока тот чертыхается у сетки. — Демченко, сейчас за ругательства вылетишь из зала. — Да кто так бьет-то! — Пацаны, собираемся! — Котов всегда с трудом переживает любые проигрыши, даже самые на вид незначительные. А уж очко команде соперника вообще выбивает его из колеи. Краем глаза посматриваю на лавки и нахожу Скворцова. Сидит, обняв свой дурацкий портфель, и не отводит взгляда от моей замотанной в повязку коленки. Даже не видит, что я так же внимательно смотрю на него в ответ. Вот придурочный. Но я отчего-то давлю улыбку и, разумеется, получаю нестрогий выговор от Саныча. — Сергей, прием! В другой раз попялишься, давай играй. Ну, а я и играю, но все равно раз за разом оборачиваюсь на деревянные скамейки, чтобы найти знакомую оправу очков среди толпы школьников, учителей и родителей. Дедушка не пришел, у него очередная лекция по древнегреческой литературе, поэтому в гуще всех этих людей мне больше и искать-то некого: разве что изредка натыкаюсь на задумчивый взгляд Тохи. А с воскресения мы больше и словом не перебросились, в понедельник вообще впервые за много лет зашли в класс по очереди, недружным строем. Попыток поговорить он не делал — молчал, посматривал на меня, но держал язык за зубами. И хорошо, не готов я пока к очередному разбору полётов. Благо что кривой бросок Чубахина не ломает нашу игру. Мы быстро добиваем до двадцати трех, противники же тащатся на шестнадцати очках. Котов уже на каком-то больном азарте прыгает едва ли не через голову, а об мяч лупасит с тройной силой — бедный рыжий пацан напротив бледнеет перед каждым ударом. А я-то знаю, как от Котова может мощно в купол прилететь, но все равно чуть ли не злорадно улыбаюсь. И стыдно вроде, и весело. — Давайте, осталось два очка, и можно по... коле выпить, — орет кошара, но мы-то знаем, что никакой газировки не планируется, а тот едва не спалил наши «пивные» посиделки после каждого матча. — Это да-а-а, — мечтательно тянет Громов сбоку. Отошел уже от пьянки, появились силы на новый заход. Но, конечно, мурчащий от предвкушения пацан, уже смакующий на губах хмельную пенку, в последнюю очередь думает о своих локтях. И, развернувшись в стойку, резво подпрыгивает вверх, отведя руку назад. А назад — это прямо в меня. Еще и ровнехонько в губу. Я чувствую резкую боль и, отлетая в сторону, вместе с каким-то неадекватным стремлением все равно несусь на мяч грудью. Прыжок получается смазанным и косым, но кончики пальцев все равно касаются шершавой поверхности мяча и отправляют его на свободную клетку соперника. — Серый, ты в норме? — орет Громов. Свисток Саныча начинает трезвонить только тогда, когда с моей губы на пол летит первая капля крови. А я, если не считать гудящего подбородка, в целом в порядке, разве что с хитрой лыбой оборачиваюсь, нахожу скворца и медленно облизываю сам себя, чувствуя на кончике языка железо. Иля бледнеет, торопливо кидает портфель на коленки и недовольно пялится на меня и по сторонам. Явно делает вид, что не его сейчас вштырило от моей побитой морды. А я-то знаю, что он своим кожаным рюкзачком прикрывает стояк, и мне от этого даже радостно. Возможно, вкус предстоящей победы не так будоражит меня, как вид согнувшейся птички, добела окрасившейся от волнения. Громов выводит меня из ступора, тормошит и торопливо лепечет: — Бля, Серый, извини, не заметил! Но я даже не в обиде, мне наоборот чертовски приятно знать, что Скворец сидит прямо напротив, изучает взглядом кровь на моем лице и представляет наверняка, как сам слизывает её с моей губы. А я помучать тоже люблю, оказывается, поэтому, когда Саныч предлагает замену, отрицательно машу головой. Никаких «замен», доиграю до конца, чтобы у Или за это время колпак снесло. — Уверен, что не хочешь отдохнуть? — Котов тут как тут. Сжимает мое плечо и, наклонившись, внимательно оглядывает губы. Одним движением подзывает девчонок с салфетками и перекисью. В итоге мы все равно замираем на какое-то время: мне обрабатываю лицо, с десяток раз уточняют, как я себя чувствую. А не скажешь же, что от предвкушения тет-а-тет с бешеным Скворцом у меня аж сводит скулы? Вот я и отделываюсь парой ничего не значащих фраз, от всех отмахиваюсь, лишь бы еще раз обернуться на птичку. Чуть погодя, когда Котов в очередной раз перехватывает мяч, замечаю, что Скворец испарился, а вместо него на лавку уселся пацан из соседнего класса. Я верчу головой, едва не упуская передачу, но Или нет. Приходится брать себя в руки, отбивать, бежать под сетку и еще раз со всей силы треснуть по мячу. И попасть, потому что мажу я редко. — У-р-а! — Побеждает... — МОЛОДЦЫ! Я уже не слушаю крики из зала, хочется рвануть за Скворцом, но Котов хватает меня за шкирку и заставляет довести дело до конца: выстроиться в шеренгу один за одним, пройти почетный круг к сетке, по очереди пожать руку соперникам, а потом, обнявшись с Санычем, махнуть в раздевалку. — Пацаны, вы супер! — довольно лыбится кошара. Он стягивает с себя майку, бросает её в сторону и по традиции летит на нас с разбегу. Пахнет Котов потом и парфюмом, но я все равно сжимаю его в объятиях, ощущая по бокам ладони пацанов. Момоян мычит мне в шею: — Ты в порядке? Пиво пойдешь пить? Я не уверен теперь, что мне хочется пива — так дрожат коленки, когда вспоминаю, каким взглядом меня раздевал Иля, рассматривая дорожки на губах. — Не знаю, потом решу. У меня одно дело есть. — Болит, да? — Громов рядом, подцепляет пальцами подбородок и вертит мою голову в разные стороны. — Твоими молитвами. — Прости! Я прижимаю его, обнимаю и по-дружески толкаю в плечо: — До свадьбы заживет, не парься. — Шрамы украшают мужчину, — весело заявляет Чубахин, но потом осторожно добавляет, — но с той частотой, с которой тебе прилетает, ты до свадьбы не доживешь. Может, в медпункт? Я киваю. Допустим, в медпункт, но вряд ли Скворца унесло именно туда. Надо бы просто найти его, затолкать куда-нибудь и вволю порезвиться. — Не, пацаны, я все-таки сегодня «пас». Наскоро ополаскиваюсь в душе и сквозь пар рассматриваю губы в отражении пыльного зеркала. И мне даже становится грустно, что кровь перестала течь маленьким ручейком, а скворец, возможно, уже успел переждать бурю где-нибудь в тихом месте и теперь не захочет целовать меня через корочку запекшейся боли. Прощаюсь с ребятами, накидываю шмотки и вылетаю в зал. Зрители еще не разошлись, но среди них, разношерстных, взрослых и малых, не вижу свою озабоченную шпалу. Нет его ни среди наших одноклассников, ни среди учительского состава, в котором он уже чувствует себя как среди своих. Зато меня выцепляет Саныч и, пока я озираюсь и пропускаю мимо ушей все его поздравления, знакомит с парой ребят из соперников. Кому-то жму руку, с кем-то обсуждаю коротко матч, но все эти диалоги залетают в меня и тотчас растворяются в единственно необходимом мне желании найти Скворца. Я обрываю поток чужих слов и коротко поясняю: — Простите, мне нужно бежать. И, не понимая, кому и что я там пообещал, бегу по залу в сторону выхода. Кроссовки скрипят дешевой резиной по деревянным половицам. Вылетаю на лестничную клетку, но и тут его нет, только пара младшеклассников трется у стенки, втыкая в телефоны. На первом этаже Скворцом и не пахнет: это до меня доходит после короткой пробежки в столовку, в мед. кабинет, в раздевалки. Если и был здесь, то его дух давно выветрился. Натыкаюсь на ребят из параллельного, спрашиваю на бегу: — Скворцова не видели? — Видели. Че-то терся возле охраны, взял ключи и попер наверх. С досадой набираю номер Или, но трубку тот не берет. Зато через пару минут, когда я уже успеваю обрыскать кабинеты на втором этаже, приходит смс-ка: «Я в 305, приходи один» И я несусь через весь этаж, перескакиваю по две ступеньки за раз, сбиваю какого-то пацана, трачу время, чтобы его поднять, подчистить грязные коленки и рвануть в сторону кабинета. Дверь я не вырываю с корнем только потому, что она и так заботливо приоткрыта прямо для меня. Но захлопываю ее крепко, хотя и это полноценно сделать не успеваю — Скворец подходит ко мне и вместо щеколды вдруг поворачивает ключ в замочной скважине. — Откуда у тебя ключ? — почти что ровно интересуюсь, если не считать, что каждый звук от сбитого дыхания вылетает с перебоями. — Взял на вахте, мне НинСанна разрешила. — И чё ты ей наплел? — Что буду тебя подтягивать по математике, — Иля встает почти вплотную. Голос у него дрожит так, что даже я, недогадливый, тут же смекаю, что никаких формул в этом кабинете не будет. Но на Скворца не смотрю, пялюсь в пол. Самому от себя страшно: летел ведь через всю школу в этот чертов кабинет. — И какие у нас планы? Скворцов вместо ответа приподнимает мое лицо кончиками пальцев и интересуется шепотом: — Очень болит? — Ага, — но это я вру. Не сильно-то и болит уже, разве что слегка саднит. — Круто. Вот и все тут. «Круто». И никакой тебе поддержки. Зато потом Иля меня крепко и резко целует, прижимая к стене. Его язык уже сам, как по решебнику, смело забирается мне в рот, а я шиплю сквозь этот второй поцелуй от легкой боли, но Скворец меня не отпускает, заставляет принимать его всем телом. У него безумно горячие руки, которыми он забирается под мою футболку, гладит влажную от душа кожу. Так же самостоятельно запускает ладонь ниже, под кромку шорт, и сжимает мои ягодицы. Но не лезет дальше, аккуратно гладит половинку, впиваясь в нее пальцами. Губы же не отстают, мягко облизывают корочку крови, как я и представлял себе получасом ранее. Скворцов заботлив, но настойчив: от моих крепко прижатых к стене лопаток, кажется, останутся следы на побелке. — Иля, мне бы понять, что ты хочешь? — мычу ему в рот, когда он особенно тщательно изучает каждый мой зубок на вкус. — О чем ты? А я даже мнусь, потому что просто выпалить «взять меня или просто подрочить» — почти что нереально. Не тогда, когда его ладони обжигают мою задницу. — Хочешь попробовать? Ну, вставить. Он резко отрывается от меня, чтобы тут же ляпнуть: — Я не смо... — Сможешь, научу. — Прямо здесь? Сейчас? Нащупываю его член под джинсами, сжимаю, пока Скворец не передумал, а я не сбежал от стыда: — Ага. Прямо здесь и сейчас. — Я не уверен, что это правильно, — бегло выпаливает этот идиот, но, и это ужасно смешно, целовать меня не прекращает, лишь прерывается ради очередной идиотской фразы, чтобы потом снова запустить язык мне в рот. — Ты взял чертов ключ и обещал натянуть меня по математике, — напоминаю ему, торопливо расстегивая ширинку на скворце, — давай просто уберем из этого предложения «математику». Идет? Скворец робко пытается убрать мою руку: — Серый, нас могут поймать. Отбиваюсь: — Ты закрыл кабинет на ключ. — Я никогда этого не делал, могу тебя поранить. — Буду вести, не ошибешься. — Это неправильно, мы не должны. — Тебе же хочется. Или нет? Играть в «поддавки» с ним весело. Особенно, когда его руки в очередной раз ложатся на мою задницу и сжимают под шортами. И ведь он сам себе противоречит, потому что, едва я беру его член в ладонь, не сопротивляется, а толкается грубо навстречу. — Ты из меня вьешь веревки, — обиженно цедит Скворцов, когда я плюю на пальцы и провожу ими по стволу. — Знаешь же, что мне от тебя сносит все, что может снести. — Догадливый. Я тяну его за собой к партам, но на поверхность меня подсаживает Иля, крепко прижимая за ягодицы. И теперь, когда он стоит между моих ног, а мой недостаток роста компенсируется высотой доски, целоваться гораздо удобнее, как и дрочить скворцу. — Ты уверен, что хочешь сам? — Иля отодвигается, но только для того, чтобы стянуть с себя пуловер. — Хочу. Оставь, — прошу его, когда он пытается расстегнуть пуговицы на рубашке. Мне нравится его слегка растрепанный вид и раскрасневшиеся щеки. В отличие от скворца, я оставляю на себе только толстовку, а брюки стягиваю до щиколоток и сбрасываю на пол. Но Иля скорее мешает, чем помогает: хватает меня за бедра, прижимается и никак не может распробовать мои губы на вкус. Его почти что лихорадочно трусит, когда он опускает наконец-то ладони на мои голые ноги и ведет пальцами по коленке. Отрываюсь от Скворцова и, слегка прогнувшись, хватаю с пола рюкзак. Иля недовольно мычит: — Ты куда? — Подожди, достану смазку. На дне нащупываю пакетики-саше, вытаскиваю сразу несколько. Следом — пару презервативов. — Думаю, что тебе в самый раз. — Поможешь надеть? — кротко и покорно просит скворец, рассматривая квадратики в моих ладонях. — Помогу, только дай мне немного времени. Он пытается накрыть мой член ладонью, но я откидываю его руку. Мне сейчас не хочется позорно кончить, как только его пальцы коснутся кожи, и я сдерживаюсь, пока зубами откусываю кусок фольги с упаковки. Радует, что Иля не задает тупых вопросов, а я спокойно раскатываю презерватив по пальцам левой руки и бегло выливаю сверху смазку. Зато он внимательно, как на уроке, следит за каждым моим жестом со взглядом опытного исследователя, впитывая любое движение. — Не смотри, ладно? — прошу его тихо и на выдохе подношу руку к ягодицам. Скворцов не сдерживается в этот раз и завороженно рассматривая, как я медленно смазываю себя, уточняет: — Почему? Отвечаю только тогда, когда ввожу указательный и безымянный с раздраженным шипением: — Я не хочу, чтобы ты сбежал со страху. Но по глазам вижу, что он не боится, а мое оголенное тело вызывает в нем лишь детский восторг: так жадно и дотошно он изучает, как я разрабатываю себя, отводя взгляд в сторону. Иля наклоняется и целует меня крепче прежнего, и мне предельно ясно, что этот собственнический жест — переключатель, чтобы он сам не пришел к финишу раньше времени. О чем скворец, кстати, без стыда мне сообщает спустя пару минут. — Серый, я больше не могу. А я бы рад его принять, только со своим членом он порвет меня на раз-два. И даже не из-за размера, а потому что слетевший с катушек Скворцов наверняка будет долбить мою задницу до алеющих синяков. — Терпи-и, — отрывисто прошу, ощущая, как пальцы наконец-то вместо тупой механической боли начинают приносить первое удовольствие. А мне уже самому не терпится, но и сидеть потом двое суток враскорячку желанием не горю: сжимаю скворцовские бедра правой рукой, но не пускаю к себе, держу на расстоянии. И только тогда, когда Иля в очередной раз мучительно больно для себя проезжается по моей ноге стояком, я убираю пальцы, ощущая, как тянет живот от предвкушения. А сам скворец уже давно влажный, расплавившийся от моих тихих вздохов, придвигается ближе и давит головкой там, где только что ублажала меня собственная рука. Выдержки хватает на то, чтобы протянуть ему алюминиевый квадратик в ладонь: — Запоминай, как нужно. Я дрожащими пальцами натягиваю на скворцовский стояк презерватив, торопливо раскатывая по стволу латекс. И этот запах, и запах самого Или сносит мне все барьеры. Оказывается, что за неделю можно тронуться умом и по самую макушку увязнуть в ком-то, кого раньше не замечал. — Толкайся медленно, иначе я тебя убью. Он сглатывает, но не торопится. Оглаживает еще раз мой дрожащий живот, проходится пальцами по прессу, по пупку, по напряженным мышцам. — Ты просто невероятно охуенный сейчас, Серый. В меня он входит неожиданно: я с ухмылкой пытаюсь уточнить, только ли «сейчас» или «всегда». Но этот вопрос тонет в рубашке скворца, потому что тот наклоняется надо мной, сжимает одной ладонью стол, второй — мою ногу и медленно толкается, пока я матерюсь прямиком в белый хлопок. Он не гонит лошадей, ответственно блюдет наказ и двигается почти что по-черепашьи, но это не мешает горячо выстонать мне в ухо очередную эротическую чепуху: — Блядь, как же хорошо… А меня самого уже давно прогнуло в дугу от резкой боли, но я терплю, потому что эта самая первая боль, молнией пронзающая поясницу и колечко мышц, скоротечная, а где-то за ней, за гранью этой резкой вспышки, обязательно будет удовольствие. — Давай уже до конца, я справлюсь, — прошу его сипло, чувствуя, как его член давит на стенки. Скворцов кивает и, уронив голову на мое плечо, одним толчком загоняет себя внутрь, выбивая из меня громкий вскрик, который тут же закрывает рукой. И, пока меня колотит, скворец шипит мне в шею и, крепко задвигая, вдруг замирает, обреченно вскрикивая. А я знаю, как он кончает, запомнил еще с того раза, и, когда Скворцова несколько раз обессилено сжимает зубами мою влажную кожу, с досадой едва ли не откусываю ему ухо, так некстати оказавшееся рядом: — Боже, только не говори мне, что ты уже все… Он не говорит, что-то уныло буркает, а потом, пока я не скинул его с себя от раздражения, вдруг кладет мне руку на член и начинает быстро дрочить. А его рука влажная от смазки, и мне достаточно этого, чтобы жалостливо хрипеть проклятия в его сторону. — Подвигайся хоть немного, — бессовестно прошу, зная, что еще минуту его крепкий ствол точно в моем распоряжении. И он двигается рваными толчками, вбивая меня в стол, не быстро, но крепко, с протяжным звонким хлопком бедер о мои ягодицы. Кончаю я бурно, заливая весь живот, когда член скворца особенно крепко входит, заставляя мои пальцы сжать его худую ногу добела. Иля плавно отодвигается и, не глядя мне в глаза, стягивает презерватив да так и замирает с ним в руке. А я знаю, что в скворцовской голове творится: и стыдно, потому что кончил так спешно, раз даже посмотреть боится, и при этом не в курсе, что с этим добром делать. И пока он не надумал себе очередных глупостей, притягиваю Скворцова за рубашку и крепко запечатываю его искусанные губы поцелуем. — Серый… мне жаль, — мямлит он, но вдруг ответственно заявляет, запуская пальцы в мои запутанные волосы, — в следующий раз все будет по-другому. И уже сам целует меня в ответ. А, оказывается, делать это гораздо приятнее, когда на языке отчетливо чувствуешь вкус «следующего раза». — Договорились.