Тихоня 2

3а свою жизнь я убедился, что всего больше и всего незаметней отнимают время разговоры с друзьями; друзья великие грабители времени.

До пятницы со Скворцовым опять не пересекаемся: я подхватываю какую-то заразу и валяюсь без сил и памяти на влажном от пота матраце дома. Сначала меня судорожно кидает в жар, и я бегу под прохладный душ, потом — в холод, приходится прятать ледяные пятки под пледом. Дедушка бережно носит мне таблетки, ставит горчичники и причитает, что все беды из-за моей легкой ветровки и давно пора потратиться на нормальный пуховик. Не рассказываю ему, что дело скорее всего в том, что меня продуло во вторник, в кабинете, где Иля с хрипом толкался в меня рядом с приоткрытым окном. Однако, пока я ловлю приходы от тридцати восьми градусов, Скворцов исправно мне написывает по поводу и без: «как дела», «как ты», «я скучаю». И это самое «скучаю» добивает меня больше, чем испарина на затылке. По-дурацки перечитываю каждую букву, впиваясь в экран, и хочется прыгать по кровати, а не лежать пластом. Ну, скворец, ну, подхалим! Заставляет меня нервно сжимать подушку в пальцах и вспоминать, насколько сильно мне не хватило этого сумбурного перепиха в школьном кабинете. Зато в пятницу вечером в дверь трезвонят, и я, немного отошедший от трехдневного постельного режима, плетусь открывать. На пороге скворец. Тычет мне в лицо букет ромашек на серьезных щах и тянет пакет с апельсинами. — Это что? — спокойно спрашиваю, но внутри уже гудит: непонятно, от смеха или от восторга, что мне впервые дарят цветы. Или от того, что он приоделся, напялив вместо пуловера бежевую водолазку. — Это тебе, чтоб поднять настроение. А апельсины — для здоровья, витамины. Дедушка дома? Я пришел познакомиться. Тут до меня, конечно, доходит, что и к чему. И становится действительно смешно. Скворцова я внутрь пропускаю, но улыбка с лица так и не сползает. Поэтому уточняю на всякий случай: — Иля, ты что, пришел свататься? Он немного медлит с ответом: — Не совсем. Просто хочу познакомиться, чтобы твой дедушка знал, с кем ты проводишь время. И поправляет уверенно очки. Пакеты сгружает на пол, разувается и, как будто уже сто раз был в моем доме, двигается по наитию на кухню. Ваз у нас нет, но есть пузатое старое ведро, которое Скворец моет под моим пристальным взглядом. Туда он и сгружает букет сватовских ромашек и, чуть подумав, оттаскивает ведро к окну. У меня, это если представить, разве что харя по швам не трещит. Стою в арочном проеме и подпираю плечом стенку, а на лице улыбка уже давно поперек морды отсвечивает: — Так, Скворцов, давай подождем немного с официальными знакомствами. Тем более что деду лишние впечатления ни к чему. — Он не знает, что ты… — Не приведу ему невесту? Как тебе сказать, — я неторопливо подбираю слова, — знает, но лучше бы не знал. Для него моя ориентация — как голубая морская свинка. Вроде бы есть, но в норму не вписывается. Просто когда ты единственный внук, да и вообще единственный живой родственник, то любое клеймо чуть стирается на старости лет. Так что «гей» — это такое же странное модное слово, типа «инфлюенсер», «коуч» и «тик ток». Поэтому, если хочешь произвести впечатление, скажи, что ты помогаешь мне подготовиться к контрольной. После этого он точно поймет, что я в надежных руках. Да и что ты там планировал сказать вообще? — Очень завуалированно намекнуть, что я подбиваю к тебе клинья, — смело выдает Скворцов, присаживаясь на диван. Тот устало скрипит под его весом. — Это теперь так называется? Да и рановато что-то для таких заявлений, мы вроде ничего не обсуждали. Иля после моих слов как-то разом тускнеет. Он переводит взгляд с цветастой охапки жизнерадостных ромашек на мое лицо и потерянно шепчет: — Но мы же… Приходится быстро реанимировать своего притихшего скворца и торопливо объяснять: — Я ни с кем не встречался. Это для меня новый опыт, на который мне страшно решиться. Секс — это одно, а отношения… В той реальности, в которой мы живем, я боюсь, что они встанут нам поперек горла, если принимать поспешные решения. Я тебе нравлюсь? — Нравишься. Я вздыхаю, ощущая, как тепло разбегается от грудной клетки выше, к щекам, к лбу, и, подойдя к нему вплотную, забираюсь на колени. Иля, все еще с плотно сжатыми губами, все равно крепко прижимает меня за бедра. — И ты мне нравишься, Скворцов. Только давай повременим с официальным статусом, ладно? — Но я не понимаю! — неторопливо и пылко выдает он. Хотя видно, что от моего «нравишься» ему становится немного легче. — Приятно знать, что есть что-то, что ты не понимаешь, — аккуратно снимаю с Или очки и мягко прижимаюсь губами к его горячему лбу, — значит, не такой уж ты и всезнайка, — Скворцов хмурится, но не перебивает. — Нам по семнадцать, впереди поступление, шаткое будущее, мы живем с предками, у меня репутация по дну скребется, а ты гордость школы и любимый сын своей семьи. Давай решим, что с этим всем делать, а потом уже разберемся с «нами». — Если ты думаешь, что я не смогу сказать маме про тебя, то ты ошибаешься. Я громко смеюсь, опираюсь о спинку дивана рукой и все-таки целую скворца так крепко, как только могу себе позволить. Отвечает он неспешно, аккуратно, как будто боится подцепить мою простуду. — В том и дело, что ты настолько упертый баран, что я вообще ни разу не сомневаюсь. Только твоим родителям это ни к чему. — Маме, — поправляет он и отводит взгляд в сторону, — у меня нет отца. Погиб. Мне остается только сжать его плечи и тихо попросить прощения, но Скворцов измученно улыбается, губами прижимаясь к моей шее. — Это было давно. Ты, наверное, не помнишь, но я на первое сентября, когда линейка была, ревел в три ручья. Папа должен был вести меня за руку, а в итоге разбился на мотоцикле, — он проводит кончиком носа по коже у подбородка. — Ты увлекаешься мотокроссом? — Я даже водить не умею. Скворцов качает головой: — Я не про это. Именно в спорте разбираешься? — Ну, я слежу, но не особо. — Тогда ты вряд ли слышал. В тот год куча статей вышла, как «известный гонщик Захар Скворцов» не смог войти в поворот и разбился, слетев в кювет. У меня дома целая стопка лежит: буклеты, вырезки, газеты. И везде это дурацкое «не смог», «не вписался», «не выполнил маневр». — Ты поэтому такой? «Достигатор»? — Ага, — он запрокидывает голову на спинку, изучая наш желтый потолок в крапинку, — наверное. Меня так бесило это «не смог», что сам в этом закопался. Решил, что надо «смочь», и трудился, трудился, трудился. Странно, да? — Нет, нисколько. Я провожу рукой по его темным волосам, оголяю ровный лоб. Скворцов печально глядит на меня в ответ. И на удивление даже не пытается казаться сильным, будто спокойно признал, что я могу изучать все его слабости. А мне опять видится первое сентября, та самая линейка, рыдающий скворец в белой рубашке. Только теперь он на кажется мне плаксивым мальчишкой. Я вспоминаю, как текли ручьем слезы по его щекам, представляю газетные статьи, которые Скворцов наверняка перечитывал из года в год и все плотнее закутывался в броню. — Поэтому, ладно, я буду играть по твоим правилам, Серый. Не хочешь усложнять — окей, но ты имей ввиду, что я эту паузу ненадолго беру, а своего, как ты знаешь, добьюсь. — Ты две недели назад еще не знал, что можешь меня нагнуть. — Это ты сам так решил? — вдруг подмигивает мне скворец, возвращая мне мою же фразу. — А разве это не так? Он еще раз пожимает плечами, но на вопрос не отвечает, переводит тему: — Я только хочу убедиться, что мы правильно друг друга поняли. Продолжать к тебе липнуть я буду, даже не сомневайся, — а я его серьезный тон слушаю и ни разу не сомневаюсь уже сейчас, — но давай без других, ладно? — Без других? Он оглаживает мои бока, сжимая пальцами горячую кожу под футболкой, и внимательно изучает ямку посередине ключиц: — Без всяких «Котовых», бывших, нынешних. Хорошо? Не спи ни с кем. Я, конечно, пока ничего сверхъестественного предложить не смогу, но буду учиться. Ты же обещал помочь, а я способный, справлюсь. — То есть мы что-то все-таки усложняем? Скворцов молча наблюдает за моей улыбкой и тянется за вторым поцелуем. Впрочем, мой вопрос так и остается без ответа.

***

В субботу утром Момоян торжественно кидает в чат клич: «Едем на дачу!». И с его легкой подачи вместо бесцельного залипания в потолок собираю шмотки: два теплых свитера, штаны, пару теплых носков, белье, зарядку и наушники. Со Скворцовым договариваемся ехать одной электричкой, и ровно в семь он, Громов, Котов и Чубахин уже подпирают стенку на платформе. Бухло мы закупаем уже на станции, пока Даня на улице пытается поймать бомбилу. В пакеты кидаем чипсы, дешевый виски и пару литров колы — благо на выезде из города наше семнадцатилетие не так остро бросается в глаза. Особенно, когда рядом с низкорослым Чубахиным возвышается руки-в-боки скворец, в кепке и, что странно, но вполне ожидаемо, в рубашке под пуховиком. — Иля, что за шмотье? Будешь жарить нам парадный шашлык? — ржет Гром, рассматривая причудливый образ. — Я после дополнительных, там только так и можно. Тут мне становится ясно, зачем он просил меня взять еще один свитер. — А-а-а, поняли, — тянет Чубахин, когда мы прыгаем в такси, — а то подумали, что снова вернулся старый-добрый Скворцов. До дачи доезжаем в тесноте, подпирая друг друга коленками, а Иля, запакованный между мной и Чубахиным, умудряется даже незаметно помацать мои бедра. Пацаны, естественно, в этот момент на нас не смотрят, поэтому мой гневный взгляд впечатывается прямо в скворца, но тот и в ус не дует, продолжает изучать кончиками пальцев мои ноги. Алик встречает нас эффектно: выруливает из-за косого дощатого забора в старой дедовской шубе, в ушанке и с сигаретой за ухом. Без всяких прелюдий, как только мы выгружаемся из тачки, командует: — Так, нужен один доброволец на шашлык, второй — на баню, третий — на салаты, но на них уже пожизненно Серый в очереди. Времени в обрез. — Я за дровишками, — Котов уже чешет с пакетами в сторону бревенчатого домика в углу участка по косым каменным тропинкам. Но мы тут, в отличие от скворца, гости давние, все знаем и помним. Я оглядываю территорию и уважительно киваю: — Подвезли гамаки? Круто! — Ага, а еще у нас теперь душ нормально работает, даже с горячей водой, а не как в прошлом году, — Момоян сначала вдается в подробности, но потом, слегка прищурившись, повторяет. — Кто у мангала встанет, а? — Давайте я. Это, конечно, Скворцов, потому что больше удивлять нас некому. — Справишься? — Ага, не первый раз. Он бодро выхватывает у меня пакет с маринадом и плетется к мангалу под нашими заинтересованными взглядами. — Его перепрошили, клянусь, — осторожно подмечает Алик. Я, как и задумано, вваливаюсь в маленький одноэтажный дом, скидываю куртку на коробки и, раздвинув занавеску из деревянных подвесок, встаю за кухонный станок рубить зелень и овощи. Благо что опыта готовки много: деда ж кормить кто-то должен. Из окна раздается музыка — это кто-то из пацанов врубил бодрые треки. Подпеваю, мелко нарезая кружками огурец, слушаю неразборчивую болтовню за окном. — Помочь? Момоян как обычно беспардонно встает рядом, хватает лишний по его мнению огурец и, совершенно при этом не помогая, откусывает большой кусок с таким манящим хрустом, что самому хочется зубами цепануть какой-нибудь овощ. — Помощник из тебя, конечно… — Так я вам дачу, а вы мне — услуги. Все по чесноку! — Кстати, — сгружаю порезанное в большую тару, — спасибо, что разрешил позвать скворца. — Да брось ты. Одним меньше, одним больше, тем более вы теперь вроде как дружите, — он кивает в сторону окна. — Да и Скворцов, оказывается, шашлычных дел мастер. Выходи, хоть посмотришь, как ловко он там домики из дерева выстроил. А мне же интересно, поэтому на скорую руку дорубливаю зелень, томаты, вливаю мазика и немного специй. На улицу выхожу, подцепив пару сигарет, для себя и для Или. — Ого! — не удерживаю в себе крик, потому что растопку Скворцов выложил так филигранно, что и сжигать жаль: каждая дощечка аккуратно подсекает предыдущую. — Ну ты и архитектор! Иля перехватывает у меня сигарету и ловко поджигает от костерка в мангале, вызывая у меня еще один повод восхититься его многогранностью. — Не смущай, — тянет он, — лучше скажите, когда Паша приедет, чтобы я подгадал по мясу. — Пишет, что через минут двадцать, уже в дороге, — Даня вываливается из бани, довольный и слегка мокрый. Явно не отдыхал там, попивая пиво. Скворец деловито кивает на растопку: — Ну, отлично, еще минут двадцать прогорит, потом угли кину, а там полчаса и готово. Пока я грею руки над костром, поглядывая на Илю, тот докуривает задумчиво сигарету и уходит в дом переодеваться. Возвращается уже не при параде, а в моем желтом свитере. Естественно, тот на нем сидит, как на ребенке — даже рукава короткие. — Ты такой маленький, — с улыбкой шепчет мне Иля, наклонившись, но он явно не выглядит расстроенным из-за того, что свитер не в пору. Наоборот, довольно щурится, поглядывая на крупную вязку шерстяных петелек. — Какой есть. Тебе идет, размер бы побольше. — Мне и так нравится. Пашка приезжает по расписанию и ровно через двадцать минут гремит на всю дачу бутылками. Момоян облегченно выдыхает и сразу бежит за пластиковыми стаканчиками в дом. Поэтому, когда Громов тоже скрывается внутри, Даня, видя, что Скворец стоит спиной, коротко целует Пашку. — Нормально добрался? — Ага, устал только. Таксист решил мне рассказать про поездку на Балхаш, еле открестился от продолжения. — Пива? Пашка расстегивает рюкзак и аккуратно вытягивает бутылку вина: — Не, я лучше бокальчик. Мы со Скворцовым договорились, что пиво сегодня в пролете. Будешь? — это уже Иле. Когда мясо уже начинает сводить нас с ума запахом через минут сорок, мы уже все порядком подпитые. Алик, Громов и Чубахин тихо переругиваются на гамаках, Пашка со Скворцом обсуждают учебу, а мы с Котовым успеваем пару раз наведаться в баню, подрубить дрова и погреться внутри. Ужинаем под негромкие ритмы, ржем над громовскими шутками, делимся новостями и продолжаем неспешно подливать друг другу в стаканы. И, чтобы не околеть, жмемся к костру поближе, поэтому я спокойно вжимаюсь в Скворцова, а тот с довольным видом продолжает накалывать салат на вилку. — Предлагаю поиграть в «вопрос-ответ», — торжественно заявляет Алик. А на правах хозяина с ним никто не спорит, поддакиваем почти синхронно, разве что Громов поджимает губы. — Ты тогда первый и задавай. — Так и задам. Котов, ты во сколько лет девственности лишился? Пашка на этом вопросе деловито разворачивается на Даню и с интересом рассматривает насторожившуюся морду. Кошара, почесывая лоб, все-таки решается произнести: — В четырнадцать. — Брешешь! С кем? — это Громов, его брови взлетают вверх от возмущения. — А это уже другой вопрос. Вот придет твоя очередь, спросишь. — Хорошо, ты ответил, ты и дальше спрашивай. — Ладно, — Котов нанизывает мясо на вилку, обмазывает щедро в кетчупе, и, переводя на меня взгляд, подмигивает. — Серый, сколько дрочишь в день? А я этим редко балуюсь, поэтому, посмеиваясь, уточняю: — Лучше поменяй на «в неделю». Не больше пяти раз точно. — Пиздец, на стенку не лезешь с таким графиком? — заботливо интересуется Момоян. А он тот еще дрочила, эту песню мы год назад слышали на даче, когда спать разошлись под утро, а ему приспичило. — Держусь как-то, — вопрос озвучиваю Пашке. — Первое порно во сколько посмотрел? Хименов задумывается, но отвечает вполне уверенно: — В двенадцать, одноклассник показал. — А ты, судя по всему, поздний цветок. Я вот в восемь, брат дал глянуть, — делится Громов и, взмахивая руками, очерчивает около себя две дуги, — во-о-от такие сиськи были у актрисы. Закачаешься! — Верю, — кивает Пашка и переводит стрелку на Чубахина. — С кем сейчас встречаешься? Тот явно разочарован вопросом: — Блин, все про секс, а ты про душу. Вот только ты и мог такое спросить. Ни с кем. — Его тёлка кинула в прошлом месяце. — Гром, заткнись, — бросает тот, отпивая большой глоток. — О-кей, ты следующий. Сколько у тебя сантиметров? Мы все, естественно, уши навострили, потому что одно дело — всякое околопроходящее, а тут прямой вопрос, которым еще и задеть можно. Но Громов, победно оскалившись, встает с лавки и, стягивая резко штаны, сжимает член через белье, а там явно не пять, даже не пятнадцать. — Девятнадцать, только недавно измерял. Выглядит это, конечно, эффектно, но мы все все равно заливаемся диким хохотом, даже Скворцов и тот, пропуская вино мимо рта, смеется от души. Пашка уточняет: — Прям с линейкой? Или с сантиметром? Ну, и вызывает своей репликой еще один дикий ржач, от которого через минуту уже болят ребра и пресс. — Идите вы, пацаны, — Гром, слегка раскрасневшись, потому что и сам с нами смеялся, поворачивается к Иле. — Скворцов, сколько раз трахался? Я замолкаю, с интересом прислушиваясь к ответу. А скворец, делая аккуратный глоток, спокойно произносит: — Ни разу. По-нормальному — ни разу. Все, конечно, тотчас затихают. Момоян, приподнимая брови, произносит: — А «по-нормальному» это как? Но Скворец отбивается: — Это уже второй вопрос. На моих щеках можно жарить еще одну порцию шашлыка, поэтому я прячусь за своим стаканчиком, тихо пожевывая мясо. — Твой лучший секс? — Иля интересуется у Пашки, пока я перевариваю его предыдущий ответ. — Тебе описать? Или чисто «где/когда»? — Второе. — В школе, в курилке. Громов и Момоян одновременно проливают на себя пиво и, синхронно вскакивая, кричат: — В смысле! — В коромысле. — Ты с кем-то трахался в школе? С кем?! — Это целых два вопроса. Не принимается. — Охуеть! — и тоже в один голос, как братья-близнецы. Пашка кивает, а я с улыбкой поглядываю на мурчащего кошару: тот, светясь от счастья, накалывает огурец и отправляет себе в рот. Будь Громов и Момоян чуточку внимательнее, давно б приметили эту елейную морду. — Ты в кого-то влюблен, Гром? — Пашка демонстративно игнорирует плотский юмор и в своем репертуаре опять заводит шарманку про чувства. — О, это я могу ответить, — перебивает Чубахин, — Катьку из параллели знаете? Высокую такую, с хвостиком ходит. Она нам с костюмами помогала к спектаклю. — Олимпиадницу? — Ага. Вот в нее он и втюхался. Гром с обидой тянет: — Я и сам мог ответить, — и опять на скворца наседает. — Так все-таки что такое «по-нормальному»? Тут я уже не выдерживаю. Вскакиваю с лавки и, кивая в сторону бани, громко сообщаю: — Все, пора! А то уже холодно! Пацанам, конечно же, ни разу не морозно после трех стаканов пива, но Пашка, ухмыляясь в бокал, тоже встает, видимо из солидарности, и вторит: — Согласен, все ноги околели. Скворцов, собирай манатки, пойдем. И, пока Громов не очухался, втроем сваливаем в баню. На ходу стукаю Пашку по плечу и коротко благодарю. Тот, оглядев мои пунцовые щеки, уточняет тихо: — Так я был прав? Все-таки Скворцов? — Паша, не начинай. — Угу-угу, понял, не начинаю. И уходит в предбанник, на ходу стягивая куртку.