Донор в красной ленте

      Подобно обиженной благородной даме, бледная луна спряталась от посторонних глаз за вуалью густого тумана–только её изящные очертания смутно проглядывались сквозь сливочную дымку, пока ветви древес Туманного леса грубо царапали необычайно тёмный небосвод острыми когтистыми лапами, будто бы в яростном желании пытаясь достать до круглоликой особы, сорвав с неё кружева мглы непроглядной ночи–невдомёк лишь то, благи ли намерения их, иль пропитаны они теми же чёрными мыслями, что копотью опустились на всю округу.       Поместье Трандафир и его окрестности окружала непривычная могильная тишина, ибо даже вечно возмущающиеся смольные вороны отчего-то умолкли в этом излишне некомфортном безмолвии, точно не решаясь издать и малейший неосторожный звук. Тёмные занавески не колыхались, треплемые лёгким ветерком, как то обыденно бывает: форточку пришлось закрыть, ведь этой ночью за окном главенствовала погода необычайно холодная, потому как морозы ударили нежданно-негаданно–только мерно опадающих на мёрзлую землю снежных хлопьев не хватало для полноты картины, однако же, каков абсурд–разве возможно разглядеть инеевы узоры на оконном стекле в разгар цветения весны?

"Стыдно признаться, но вечерами, скрашивая свой досуг за очередным бульварным романом, я с неимоверным удивлением замечаю, что моё сердце переполняют странные чувства по отношению к главным героиням."

      Мороз рвался в спальню из всех щелей подобно северному борею или полярному волку, что ледяным дыханием заставит закоченеть дрожащие конечности, а взмахом белёсого хвоста потушит горящий в камине огонь. Да только вопреки здравому смыслу девичья ладонь лишь приласкает холку и мохнатую морду огромного зверя, чувствуя в его животной беспечности своё успокоение.

В конце концов, спасительного пламени в топке и без того не было, несмотря на то, что Фриск вот уже несколько часов просила служанок разжечь камин.

      Огонёк лампадки ныне сладко спал, наплевав на свои прямые обязанности, потому покои облюбовал лишь холодный и тусклый лунный свет, лениво забирающийся внутрь слабой полоской. Стоящая в углу комнаты мрачная кушетка с обивкой цвета вишнёвого вина была до жути жёсткой и неудобной, однако всё, что могла сделать леди в подобной ситуации–это обложиться белоснежными подушками, жестоко отобранными у пуховой перины двуспальной кровати, да поудобнее усесться, подмяв натёртые босые ноги под себя.

"Прекрасные принцессы. Дамы. Леди. Герцогини, графини и баронессы... Многие из них рождаются с золотой ложкой во рту и с самого детства окружены лаской любящей семьи или ордой преданных горничных. Это клише повторяется в романах настолько часто, что невольно подобное отношение к главным героиням вызывает привыкание, однако... Иногда я задаюсь вопросом: а бывает ли так в реальной жизни?"

      Прострация в очередной раз вынудила Фриск погрузиться в философские размышления. Поразительно, но коли выпустить эту девушку на дорогое суаре в одной лишь ночной сорочке до щиколоток, она мигом затмит собою всех присутствующих там разодетых дам: хотите верьте, хотите–нет. Оборки ночного платья весьма сдержанного фасона напоминали барашками скачущие по небесной лазури облака, делая леди похожей на раритетную куколку. Пышные сливочные рукава утончали и без того хрупкие запястья, что, казалось, от малейшего неаккуратного движения обратятся осколками дивного фарфора. Шелковистые каштановые волосы слегка завивались, обрамляя задумчивое лико той, что ныне, подобно нежному цветку прекрасной лилии, уткнулась щекой в бархатную обивку кушетки, заворожённо глядя в окно взором несколько пустым, сравнимым со сверкающим в полумраке отблеском жёлтой шпинели.

"Классика жанра. Быть может, все эти сюжеты–лишь фантазия обделённых нежным отношением травмированных авторов? В конце концов, почти все пишут про одно и то же. Или всё дело в том, что подобное отношение–обыденность, которую уже никто не замечает? Моё нутро теряется в догадках. Бывают ли самоотверженные горничные, что искренне о тебе пекутся и в случае чего горой за тебя постоят? Бывает ли семья, для которой их ребёнок–это бесценное сокровище, а не красивая марионетка, выращенная для достижения собственных целей? А если и бывают..."

      Клубящийся за окном туман не сползал, точно смертоносный дым сжирающего всё на своём пути лесного пожара.

"... То почему именно мне довелось появиться на свет с уже заранее предрешённой трагичной участью?"

      Кончики пальцев онемели от холода. Прижав к губам ладони, Фриск с тихим выдохом опалила их тёплым дыханием, тем самым пытаясь хоть немного отогнать стужу морозных иголочек, больно впивающихся в нежную кожу. Уже скоро предстояло отправиться в царство снов и несбыточных мечт, однако леди всё медлила, то и дело нервно поглядывая на дубовую дверь, неприятным тёмным пятном возвышающуюся напротив неё столь далеко и близко одновременно.

Покуда жених ещё не явился трапезничать–бесполезно о дрёме даже вспоминать.

      Весьма обыденное для будущих супругов дело: встречаться перед сном по вполне понятным причинам, ибо Чара каждый божий день допоздна задерживался в своём кабинете, разбираясь с документами, отчётами и различными бумагами, которых, к слову, нисколько не убавлялось несмотря на его утомительный труд. Проще сказать, что отвлекался от работы он только ради девичьей крови: и, к слову, именно поздним вечером частенько срывал своё накопившееся за день раздражение в особенно рьяных укусах, иногда разрывающих кожу до алого мяса, и последующем грубом продолжении.       В такие поздние часы златоглазка всегда ожидала появления герцога так, как ожидает прихода стражи незадачливый делец, приговорённый к эшафоту, да только сегодня нечто изменилось в этом молчаливом предчувствии очередной "казни".       В сердце поселились сомнения, играющие на ниточках душевного равновесия. Столь смешанные, противоречивые чувства одолевали её, что Фриск приложила тонкую ладонь к груди, будто так возможно было успокоить вьюгу неоднозначных мыслей.       "Буду предельно честна: мой жених–это само воплощение агрессии, эгоизма и нечеловеческой жестокости."—С уст сорвался ещё один тихий выдох—"А ещё я боюсь его переменчивого нрава и милой улыбочки, с которой он в любое мгновение вполне способен перегрызть мне горло. Всё это ясно, словно день, вот только после нашего недавнего разговора в библиотеке моё мнение несколько... Изменилось."       Золотистый взгляд скользнул к изящному туалетному столику, где аккурат друг к другу две книги в кроваво-красных обложках смиренно ждали того момента, когда соизволит леди прочесть их до конца–"Нивьерский Кодекс" и "Катарина", последняя из которых, на секундочку, самим своим существованием доказывала тот факт, что произошедшее на днях–не плод плутающей по закоулкам поместья разыгравшейся фантазии.       "Кто бы мог подумать, что у нас окажется схожий вкус в плане литературы–он даже знает наизусть реплики главных героев, а это уже что-то да значит."—Густые ресницы дрогнули, когда леди ненадолго сомкнула потяжелевшие веки—"Я не люблю его и никогда не смогу полюбить, однако... Возможно, Чара не так уж и плох, ежели узнать его получше."

Всё же наша героиня до самого конца не могла себе представить, что такая поистине скверная личность, как герцог Трандафир, способна интересоваться любовными романами о нежных и трепетных чувствах.

      Убаюкивает рыщущий по округе поместья борей, а лимонные очи всё чаще склеивались, будто ведомые таинственной силой. Долгое ожидание в холодной спальне на не шибко удобной кушетке тянулось медовой пастилой, из-за чего Фриск, подобно карамельному сахару, сама не заметила, как постепенно мысли её улетучились, а мир вокруг обратился в покрывало невесомой дрёмы...

***

      Это место напоминало скрытую ото всех дворцовую сказку: начищенные до блеска рыцарские доспехи в коридорах, точно только и ждущие приказа отправиться в бой за своего господина; на сверкающем от чистоты полу покорно растянулись заморские ковры из шкур редких животных, тут и там искрятся золотом дорогие люстры, канделябры и рамки картин известных художников, а каждая резная деталь в изгибах лестниц и ножек мебели являла собой настоящее произведение искусства. Богато украшенный интерьер сильно походил на убранство Императорского дворца, вызывая тем самым восхищение со стороны ступающей сюда немногочисленной знати, коей неким волшебным образом довелось лицезреть спрятанную от посторонних глаз красу роскошного поместья Грассов.

О да, дорогой читатель, Вы не ослышались. Именно здесь ныне проживает одна из самых влиятельных и древних семей Империи Бриок.

      Обыденно представители этого рода захаживают лишь на балы, устроенные лично Императорской четой, а гостей уж и подавно принимают достаточно редко. Но ежели найдутся счастливчики, которых пригласят в столь загадочную обитель, они явно останутся довольны высококлассным закусками и атмосферой таинственного благородства: в конце концов, не так уж и много в Бриоке семей, что способны обладать магией, а потому и считаются они тут чуть ли не святыми.       К слову, совсем недавно здесь заявилась чаёвничать супружеская пара одного весьма перспективного маркиза, но ныне светлая приёмная комната пустовала, ибо все гости разошлись ещё около двадцати минут назад. Сделанная на заказ изящная мебель, расшитые золотыми нитями шторы, причудливые картины баснословной стоимости в позолоченных рамах–всё это было выполнено в нежных кремовых оттенках, успокаивающих душу любого сюда вошедшего. На украшенном кружевной салфеткой столике меж тремя белоснежными диванчиками стоял позолоченный канделябр с уже потухшими свечами.       Подле стены в шеренгу выстроилось несколько служанок со стальными глазами, один в один со стороны напоминающих те рыцарские доспехи в коридорах–одни лишь угольно-чёрные юбки, фартуки и ободки выдавали в них простых горничных.       Маленькая девочка в очаровательном жёлтом платьишке с зелёным бантиком на воротничке стояла рядом с креслом кофейной обивки, опустив понурый золотистый взор на роскошный ковёр, украшенный вышивкой искусного мастера. На её потешных волнистых волосах цвета горького шоколада сзади вырисовывался большой бархатный бантик, точно корона из тёмного изумруда обрамляла эту милую головку.       Пред маленькой фигуркой же, закрывая собой льющийся из окна солнечный свет, стояла статная женщина около двадцати семи лет, чей взор цвета сочной весенней травы был направлен куда-то во двор. На заплетённых в аккуратную причёску тёмных каштановых волосах красовалась тиара. Её сочетание пышного нефритового одеяния и множества самых разных вычурных украшений из драгоценных камней делало её похожей на прекрасную королеву, чем всегда восхищалась её маленькая доченька. Омываемая солнечными лучами, её гордая фигура будто бы светилась. Но, несмотря на всё своё великолепие, изящные черты лица молодой герцогини уродовало мрачное выражение, заставившее ту с недовольством выдохнуть дым и вновь прильнуть губами к кончику её курительной трубки.

Знатной даме столь могущественной семьи не пристало уподобляться простым смертным в плане гадких привычек, однако Розмари Грасс употребляла табак втайне от мужа и остальных родственников. Но, как бы то ни было, при Фриск она не особо заботилась о присущих статусу её рода мелочах.

—Леди Грасс,—Различив в голосе матери холодные нотки, девочка вздрогнула, чувствуя, что та ныне пребывает отнюдь не в добром положении духа—Ответьте: что вы сделали во время приёма гостей?       Тоненький голосок, точно звон серебряного колокольчика, раздался в напряжённой тишине. —Я сказала,—Фриск сжала подол платья тоненькими ручками, так и не поднимая глаз с пола—Что очень рада видеть маркиза Лухана и его супругу Беатрис. —Что вы сделали после этих слов?       Этот бесстрастный ледяной тон ввергал в ступор. Страх лёгкой моросью проник под кожу, забираясь между костями в самую глубь детского тельца. —Сделала реверанс...—Ребёнок действительно не понимал, какую ошибку он совершил, однако вина за свой неосознанный поступок всё равно сдавливала грудную клетку. —Что вы сделали во время реверанса?       Герцогиня всё осыпа́ла малышку вопросами, когда тонкие руки её, украшенные уж больно вычурными кольцами и браслетами, резко задвинули шторы, отрезая помещение от играющего на стекле солнечного света. —Я... Я...—У той на очах показались крохотные кристальные слезинки—Я не помню, Матушка...       Раздался оглушительный стук–это Розмари с силой ударила каблуком об пол. —Какое нахальство.—Возмущённо запричитала она—Вы даже не помните того грязного жеста, что совершили?!       Крохотное сердечко сжалось, дёрнулась нижняя губа в немом, всеми силами скрываемом испуге. —Я... Матушка, я не помню, простите меня, пожалуйста, за эту оплошность!—Дрожащий голосок обратился судорожной мольбой—Скажите, в чём я провинилась?       Пухлые губы женщины, блестящие кроваво-красной помадой, приоткрылись, когда с уст её слетело холодное замечание: —Вы опустили голову.       На мгновение время будто остановилось, когда ошарашенная девочка, ничего не понимая, замерла на месте. Ей думалось, быть может, что всё то–лишь вышедшая из под контроля злая шутка, и матушка в любую секунду разразится звонким смехом, однако взгляд её оставался всё так же холоден.

Неужто всё дело в том, что она попросту опустила голову, пока делала реверанс? Но разве то–не банальное правило приличия? Можно ли отчитывать дитя за то, что то исправно соблюдало этикет...?

—Но гувернантка сказала, что именно так и нужно делать реверанс...—Недоумённо пробормотала девочка, поднимая робкий взор на мать.       Украшающее тонкую шею той бриллиантовое ожерелье сверкнуло в лучах всеми силами пробирающегося через занавески солнца, что будто бы пыталось явиться Фриск на помощь. —Да, подобным образом его совершают все аристократы,—От ледяного безразличия в очах цвета сочной травы маленькую леди передёрнуло—Все, кроме нашего великого рода.       Розмари, затянувшись от своей резной трубки, вальяжно прошествовала к дочери величавой львицей и остановилась в шаге от неё, вдруг выдохнув той в лицо клуб дыма, подобного свалявшимся комкам кошачьей шерсти.       Отвратительный смрад курительной смеси осел на лёгких, по ощущениям раздирая изнутри мягкие ткани. От едкого запаха на глаза навернулись слёзы. —Запомните на всю оставшуюся жизнь, юная леди,—Схватившись за горло, ребёнок жутко закашлялся, пока герцогиня всё продолжала—За всю историю существования империи Грассы никогда и не перед кем не склоняли головы. Так было, есть и всегда будет.       На гостевую опустилась гробовая тишина–даже кашель Фриск в момент прекратился, ибо она очень уж себя сдерживала, дабы не нервировать лишний раз герцогиню. —Да, Матушка... —Я рада, что вы поняли это, моя милая дочь,—Благосклонно кивнула молодая женщина—Однако же, менталитет нашей семьи не позволяет её членам спускать кому-либо с рук столь грубое нарушение давних устоев. Вас ждёт заслуженное наказание, равносильное вашему поступку. Кларисса, подойди.       Всё произошло в считанные секунды: оторвавшись от шеренги других служанок, к аристократкам метнулась тучная горничная, будто бы цепная собачонка, готовая делать что угодно по приказу хозяйки. Розмари молча указала на канделябр и женщина, столь же молчаливо кивнув с угрюмым видом, взяла со столика позолоченный прибор, после чего повернулась уже к девочке.       Маленькое сердечко предательски ёкнуло и упало куда-то в район живота. Ребёнок сделал осторожный шаг назад, с её уст сорвался отчаянный вопль: —Матушка, прошу вас, сжальтесь, я больше так не...!—Но договорить Фриск не успела, так как...

Хрясь.

      ... Её со всего размаху ударили канделябром по голове. Восковые свечи потрескались, рассыпавшись на жёлтое платье малышки подобно старому маслу. Слава всем богам, что капельки уже остыли после недавнего тления.

Хрясь. Хрясь. Хрясь.

      Раздавались громкие, монотонные звуки ударов–со счёта несчастная сбилась после десяти. Плача и трясясь, будто листочек на ветру, что вот-вот оторвётся от ветки, девочка, упав на колени, в рыдании судорожно молила о том, что она больше так не будет, что она исправится и будет хорошим ребёнком, однако горничная, не слушая рвущиеся из хрупкой груди отчаянные вопли, продолжала жестоко избивать чадо подсвечником на глазах её собственной матери, которая, в свою очередь, только молча отвернулась к занавешенному окну, закурив трубку. Невыносимая боль оглушала, как если бы героиня оказалась под водой. С ударом в переносицу перед глазами вспыхнули разноцветные огоньки красочных фейерверков, коих малышка так любила восторженно наблюдать издалека, сидя на подоконнике в своей комнате. С ударом в лоб в голове на секунду вспыхнула страшная мысль о том, что ей сейчас проломят череп. С ударом по виску по щеке к подбородку, с подбородка–на платье потекло что-то тёплое. Плечи, рёбра, таз–размашистые тумаки канделябром вдребезги будто бы ломали каждую косточку её тела. Фриск лишь беспомощно сжалась на полу калачиком, однако это не сильно спасало её от мучительных ударов позолоченного металла. Под тканью любимого платья наверняка расцветали крупные пятна гематом, на окровавленном лице девочки буквально не осталось живого места.       Она искренне боялась, что умрёт. Что матушка не успеет излечить её родовой магией, что она останется доживать свои последние секунды на полу собственного отчего дома. Она сквозь слёзы клялась заплетающимся языком, что более не совершит такую оплошность, что будет хорошей дочерью. Кровь брызнула во все стороны, когда острая ножка подсвечника разодрала кожу в мясо: создавалось ощущение, что служанка наслаждалась всем этим процессом, пусть и не показывала это ни одним мускулом лица.       Для Фриск все эти минуты непрерывных избиений показались вечностью, однако, когда Розмари жестом приказала горничной остановиться, Кларисса покорно отошла от ребёнка, держа в руке окровавленный канделябр. —Поднимитесь.—Молвила женщина, глядя на лежащее на полу почти бездыханное тело дочери.       Конечности не слушались–кажется, тучная служанка действительно сломала ей пару десятков костей. И всё-таки, дабы не схлопотать новое наказание за непослушание, девочка, кряхтя и откашливаясь кровью, с огромным трудом попыталась встать, но с грохотом упала на пол. Под стальные взгляды горничных она попыталась встать вновь: кое-как удавалось удержаться на дрожащих ногах и, несмотря на острую боль, пронзающую всё тело, выпрямить спину.       Только тогда мать подошла к ней и наклонилась, ласково положив изящную ладонь, обрамлённую золотом драгоценностей, на грудь Фриск. Тотчас золотистые глазки через кровавую подоплёку уловили то, как странный зелёный свет льётся из под пальцем Розмари, будто паутина, мягко впитывающаяся в жестоко избитое тельце, что дарит непривычный покой, умиротворение, и даже расколотые косточки словно бы начали вставать на свои места, склеиваясь, залечиваясь...

Вот она–таинственная и удивительная целебная магия рода Грассов.

      Маленькая леди устало прикрыла потяжелевшие веки. Несмотря на то, что все увечья как рукой сняло, от особо сильных всё же останутся крохотные синяки и шрамики на пару недель: в конце концов, дар не может исцелять от полусмерти в одночасье, ведь на то требуются время и силы.       "Матушка тратит на меня свои силы..."—Уголки глаз буквально прожигала солёная влага—"Она такая добрая." —Даже, когда вы вырастите и выйдите замуж, вы никогда не сможете стать частью семьи мужа,—Донёсся до неё спокойный голос герцогини—Ибо ваше вечное бремя–быть достойной приемницей семьи Грасс, а по нужде–даже отдать жизнь за её достоинство.       Стоявшая в стороне Кларисса в это же время протирала подсвечник принесённой другой служанкой тряпкой, что стремительно окрашивалась в цвет гранатового вина. —Потому как честь нашего рода бесценна по сравнению с вашей жизнью.—Продолжала мать, пока мягкое изумрудное сияние пропитывало девочку насквозь—Вы хорошо усвоили урок?       Едва-едва Фриск сумела найти в себе силы слабо пошевелить губами, на коих ещё осталась кровь после того, как металл порвал ей щёку. Слёзы ныне не блестели в этих пустых лимонных очах. —Да, Матушка.

***

      Скрип отворившейся дубовой двери возвращает в реальность, отчего девушка тотчас просыпается от оков душащего сна, после которого непривычно ломит суставы, ибо задремала наша героиня даже не лёжа, а сидя.

"Кажется, я потеряла счёт времени."

      У порога спальни в полутьме проглядывались чьи-то смутные очертания, но не пришлось и взгляда напрягать, так как горящие драгоценным рубином очи красноречиво намекали на сущность вошедшего. —Вы... То есть, ты припозднился.—Поправила себя шатенка, качнув головой.       Под внимательным золотом сверкающих глаз тень прошмыгнула к шкафу и за несколько рваных движений сбросила с себя смольный жилет. —Той кипе документов ни конца ни края нет,—По раздражённому тону вампира можно было понять, что его расположение духа оставляет желать лучшего—С восходом солнца нужно судорожно-обморочно собираться в столицу, по возвращении–снова заниматься бумажной волокитой. Я разве чем-то на рабочую лошадку смахиваю?! —Ни в коем разе.—Леди отрицательно мотнула головой, из-за чего каштановые волнистые локоны упали ей на лицо.       Призрачный свет тусклой луны с трудом пробирался чрез густой туман, однако даже так он сумел достичь окон комнаты, благодаря чему удалось рассмотреть то, как серебрится молочно-белая кожа герцога; то, как непривычно на нём лицезреть комбинацию белой рубашки и чёрных брюк. —К слову...—Качнулись подстриженные под каре рыжие волосы, когда Чара, застёгивая пуговицы рубашки бледными пальцами, перевёл хмурый кровавый взор на невесту—Сегодня в полдень мне пришло письмо из поместья Грассов.       У Фриск ёкнуло сердце, однако на внешнее спокойствие это никоим образом не повлияло. —О чём же весть из отчего дома?—Невозмутимо поинтересовалась она—И почему ты решил скрыть от меня сей факт? —Начнём с того, что я сиюминутно тебя об этом оповещаю прямо сейчас,—Недовольно фыркнув, русоволосый сложил руки на груди—Что до содержания письма, то твой род просит выплатить около сотни тысяч золотых за то, что ныне ты пребываешь здесь в добром здравии.       В груди неприятно кольнуло. —Разве ты не выплатил около пятисот тысяч золотых при...—Всей душой ненавистные слова "Моей покупке" застряли в горле, когда леди прокашлялась в кулак—... Заключении сделки. —Восемьсот. —Прошу прощения? —За твою покупку я отдал восемьсот тысяч золотых,—Повторил Чара, после чего устало выдохнул и пожал плечами—Собственно, эта сотня не значит для меня и гроша, однако заставляет задуматься о финансовом благополучии вашего рода.       Закопошились на краю сознания щупальца страха, медленно обвивающие мозг, перетекающие в скованные конечности, когда отвратительная, намеренно подчёркнутая фраза, в коей девушку сравнили с товаром и открыто намекнули на то, что её семья–вымогатели, заставила ту стиснуть зубы. —Материальное благополучие Грассов не играет здесь никакой роли, они лишь волнуются обо мне.—Возразила Фриск, вскинув голову—Нет ничего плохого в том, что семья печётся о благополучии своей дочери. —Оу, правда?—Криво усмехнулся парень и вальяжно прошествовал к тому месту, где ныне сидела наша героиня.       Возвышающаяся над девушкой фигура вдруг наклонилась к самому её лицу, заставив спиной вжаться в жёсткую кушетку. —Ежели они так рьяно пекутся о своей милейшей крохотной птичке,—Этот хриплый шёпот был пропитан сладострастным ядом насмешки, в то время как алый взор цепкими когтями впился в жёлтую шпинель напротив—То отчего же самолично не явились проведать?       Слова герцога не были лишены смысла: скорее даже, в них прослеживалась истина. Да токмо шатенка попросту не могла согласиться с этим оскорблением, ибо она обязана была защищать честь своего рода всеми возможными способами.

В конце концов, в этом заключается единственная причина её рождения, так как, по сути, эта девушка абсолютно бесполезна.

—Будучи одной из самых могущественных семей Империи,—Ровно проговорила леди, твёрдо глядя вампиру прямо в глаза—Даже при всём желании Грассы не смогут выкроить время на житейские радости. —Весьма трудновато в это поверить,—Злобно хмыкнул Чара и накрутил себе на палец локон шоколадных волос собеседницы—Они могли послать гонца вместо того, чтобы присылать письмо с требованием денег в качестве доказательства твоего благополучия. Вдруг я уже убил тебя, но, послав золото, заверил, что ты цела-невредима?       Здравый смысл подсказывал, что стоит остановиться и замолчать, ибо главное правило, коему следовала наша героиня в имении жениха: не делать ничего, что могло бы вывести этого психопата из себя. Было страшно оттого, что за любое слово её могут в одно роковое мгновение лишить головы. Однако из груди подбирался другой страх–липкий, грязный и мерзкий, что твердил всё о своём:

Достоинство семьи намного ценнее собственной жизни.

—Они уверены в том, что герцог Трандафир благопристоен и порядочен...—Сглотнув колючий ком в горле, леди не сдержалась от едкой колкости—... Они совершенно не подозревают о том, кем ты являешься на самом деле.

Зря.

      Позвоночник прижался к обивке настолько сильно, что вполне мог оставить там след. Атмосфера резко накалилась, а исходящая от вампира угроза вынудила Фриск в очередной раз проклясть свою натуру. —Твой острый язычок переступает всякие границы дозволенного,—Прорычал Чара, когда его улыбка дрогнула одновременно с глазом—Как моя идеальная невеста и будущая идеальная жена ты обязана быть покорной.

...Но её уже было не остановить, ибо вопреки здравому смыслу слова срывались губ почти автоматически.

—Я ничего тебе не обязана. —Пытаешься оскорбить меня?—Цокнул русоволосый и провёл ладонью по чужой талии, укрытой белоснежной тканью ночной сорочки—Право, я весьма и весьма терперив в отношении твоей язвительности, однако не стоит этим злоупотреблять.       Повисшее в воздухе напряжение почти обжигало. —Я не произнесла ни слова в сторону того, чтобы оскорбить Вас,—Молвила шатенка с выражением холодного безразличия на лице, что часто мелькало на лице её матери—Потому все Ваши проблемы исходят сугубо из Вашей чувствительности.       Но только тогда, когда русоволосый вздрогнул, заслышав ненавистное обращение, она поняла, что перегнула палку.       Алоглазый резко схватил её за запястье и дёрнул на себя, из-за чего Фриск тихо ойкнула. Она не успела хоть что-либо сообразить, когда вампир толкнул её на кровать, из-за чего девушка упала лицом в простыни, когда без лишних слов парень устроился сверху. Он попытался было перевернуть её на спину, однако златоглазка тут же воспротивилась, мёртвой хваткой вцепившись в одеяла.       Этот жалкий акт неповиновения не докажет ровным счётом ничего, однако леди приняла решение держаться до конца во что бы то ни стало, ибо честь семьи была превыше всего.

Даже, если в этом совсем не было смысла.

—Могу поспорить с тем, кто из нас более чувствительный...—Хрипло проговорил Чара—Заодно и усмирив твою непокорность.       Вонзившиеся в шею клыки вынуждают сжать зубы и умолкнуть маленькой мышкой, сдерживая рвущиеся с уст болезненные стенания.       Бледная рука скользит под тканью ночной сорочки, обжигая ледяным холодком каждый сантиметр кожи, то поднимаясь к лопаткам, то, игриво проходясь по хребту, опускаясь к бёдрам. Тонкие пальцы в пару ловких движений снимают лёгкую шнуровку ночнужки, после чего в мгновение ока через голову снимают её с хрупкого тела, откидывая куда-то в сторону, оставляя героиню почти полностью обнажённой. —Ты можешь пытаться сдерживать свои стоны, однако твоё тело и без того красноречиво молвит о твоих ощущениях,—Раздаётся над ухом хриплый шёпот—Уже вся дрожишь подо мной... Как очаровательно.       Он прикусывает мочку уха, заставляя проглотить едва не сорвавшийся с губ шумный выдох. —Чертовски... Очаровательно.       Это гортанное рычание отдаётся пробежавшими по шее мурашками, когда острые клыки в эту же секунду вонзаются в надплечье. Проколы неприятно вспыхивали на коже маленькими всплесками боли, отчего густые ресницы дрогнули. Девушка прекрасно чувствовала то, как лепестками роз на снежное зимнее покрывало её чуть тёплая кровь капельками падает на белые простыни. —Скованная, дрожащая, неспособная даже пошевелиться...—Тихий голос приобрёл насмешливые нотки—... Ты даже представить себе не можешь, насколько же же развратна твоя беззащитность. —Ваши слова лишены всякого смысла,—Зажмурившись, проговорила Фриск. —Не припомню, что бы разрешал тебе язвить...—Он провёл ледяными тонкими пальцами по её горлу—Молчать.       В это же самое время второй рукой он коснулся её между ног, вынудив леди тем самым в очередной раз вздрогнуть. —Распутница.—Чара ухмыльнулся и цокнул—Ну и ну, я знал, что ты плохая девочка, но даже не думал, что настолько...~       Низ живота обдало холодом, вызывая странный трепет, заставляя тихо поскуливать от того, что томление сдавливает голову, помутняет рассудок, что кричал о долге, что кричал о страхе. Ткань кружевного белья, что тёрлась о лоно, лишь распаляла, ещё более одурманивала странными ощущениями, идущими вразрез со здравым смыслом.

Было во всей этой ситуации что-то возбуждающее–и данная мысль ввергала нашу героиню в немой ужас.

—Так до сих пор не издашь ни звука?—Театрально вопросил вампир и обдал шею чуть тёплым дыханием—Ах, до чего глупый обет молчания твоя мила душенька на себя приняла. В таком случае...       Резинку кружевного белья легко приспустили, и воздух морозной комнаты вперемешку с холодком, исходящим от чужого тела, ошпарил кожу не хуже кипятка. Краем глаза Фриск уловила то, как куда-то на пол оказалась скинута мужская белая рубашка. —...Я заставлю тебя разодрать себе горло сладостными криками.       Шатенка ощутила, как нечто твёрдое упёрлось ей между ног, едва-едва проскальзывая меж половых губ. Холодный орган вошёл легко, не позволив и на секунду перевести сбивчивое дыхание, когда русоволосый вдруг резко начал фактически вдалбливать её в кровать.       Заполненность послужила странной заменой боли–именно благодаря тому, что телу, по-видимому, происходящее нравилось.       "Ненавижу."—С каждым толчком шатенка всё больше ощущала неправильность этого мгновения, но отчего-то податливо позволяла грубо брать себя прямо на этой пуховой перине—"Ощущаю себя грязной падшей женщиной, что возбуждается от любого касания. Семья бы разочаровалась, увидь они эту мою сторону." —Сколь сиюминутно твоя дерзость сменилась послушанием...—Сладко прошелестел на ухо герцог—Ох, нет же, право, я соврал... Ты попросту и единого слова вставить не можешь, в то время как я вставляю в тебя, верно? До чего прелестная ирония.~       Лившийся по всему телу жар душил, обвивался вокруг шеи тугой верёвкой, запрещая сделать даже малейший спасительный вдох. Мысли плыли, сосредоточиться было совершено невозможно. Насколько бы сильно Фриск не хотелось это скрыть, защищая честь своего непоколебимого гордого рода, она мысленно просила–нет же—молила о том, чтобы холодные руки вампира продолжили скользить по её телу, лаская разгорячённую кожу почти райской прохладой.       И герцог был прав: с каждым грубым толчком с уст срывалось тихое стенание. С каждым скрипом ложе, с каждым приглушённым шлепком...       Сердце колотилось бьющимся в капкане зайцем, создавалось ощущение, будто в любой момент оно может попросту не выдержать и остановиться. Всё тело подрагивало, будто в припадке корчась, пока места укусов томливо ныли не пойми откуда взявшейся сладкой болью.       Лоно горело подобно охваченой безжалостным пожаром лачуге, и так с каждым жёстким, сильным толчком, сопровождаемым сладостным стоном нежного голоса. —А кое-кто уже на пределе, не правда ли~?—Вновь искусительно шепнул парень ей на ухо—До чего будет жалко обнадёживать это милейшее личико.       Фриск стиснула зубы, когда почувствовала, как с резким движением холодной плоти внутри приближающийся оргазм стал невероятно близок. Ещё один. Ещё один...       Будто бы дёрнулся спусковой крючок револьвера, когда она, вздрогнув, ощутила то, как тело её пронзило мощным разрядом электрического тока, выбившего из колеи окончательно, отчего обмякшая шатенка лишь тихо всхлипнула.       Однако вампир и не думал останавливаться, а уж тем более–сбавлять темп, так и продолжая вдалбливать ослабевшее после оргазма тело в кровать.       Из-за сверхчувствительности лона Фриск заскулила, извиваясь, моля остановиться, однако сильные и грубые толчки не меняли своего темпа, сводя леди с ума. —Поме...дленннее...~—Сквозь стоны слабо прошептала девушка, хватаясь за простыни, будто те были её единственным спасением—Пожалуй...ста..~ —Ох, нет... Нет~нет~нет, разве могу я лишить себя возможности лицезреть то, как из благородной леди ты в мгновение ока обратилась развратной течной сукой?—Невинно шепнул он—Можешь скулить и умолять, сколько душе угодно, однако от этого я не стану благосклоннее. Скорее даже наоборот...~       Парень начал двигаться быстрее. Его движения: то, как скользили по коже бёдер бледные тонкие ладони, оставляя на серебрящейся в полумраке коже ярко-красные отметины; то, как белоснежные клыки вонзались в шею, с кровью выпивая и остатки здравого рассудка–это было ненавистно и любимо одновременно.

Ещё один резкий толчок. Ещё один...

      И тут всё сиюминутно заканчивается, когда парень выпрямляется и вынимает половой член из девичьего лона, излившись той на бедро. Сама же Фриск обмякла на простынях, не в силах даже пошевелиться–она лишь рвано глотала воздух, спешно пытаясь восстановить сбивчивое дыхание.       Чара смахнул с лица медную чёлку и вытер со лба капельки серебряного пота, после чего устало выдохнул и, нащупав на тумбочке так удачно оставленную именно для таких случаев салфетку, аккуратно протёр ею чужое бедро.       На спальню опустилось обречённое молчание. Тишину нарушил лишь тихий скрип кровати–это шатенка, осторожно приподнявшись на локтях, едва не падая, наклонилась к изножью, дабы поднять свою сорочку.       Алый взгляд внимательно проследил за тем, как хрупкое обнажённое девичье тело, на коем в полутьме проглядывались совсем свежие пятна синяков и следы от укусов, медленно садится. Даже сейчас её стан держался гордо, выпрямив спину и выпячив аккуратную грудь подобающе воспитанной аристократке, словно пару секунд назад ничего не было. Каштановые волосы растрёпаны, однако даже так леди выглядела изумительно. Золотистые глаза, подёрнутые пеленой густого тумана, пусто смотрели перед собой, пока нежные руки через голову надевали ночное платье, что белоснежным кружевом с оборками обрамляли этот драгоценный золотой топаз.

Он действительно не мог не согласиться с тем, что строптивая невеста была поистине прекрасна.

      Как бы то ни было, застегнув ширинку брюк, герцог поднял с пола брошенную в пылу страсти рубашку и принялся спешно застёгивать пуговицы.       Но ночная тишь холодной спальни не смогла скрыть былого напряжения, что в воздухе витало удушающей гарью рвущихся с языка колкостей и перепалок, возникающих на уровне подсознательном.

Даже сейчас у герцога и леди не было веской причины для пререканий, однако...

—Вы были весьма грубы, Ваша Светлость.—Ненавистное обращение заставило Чару сощуриться.       Босые ноги коснулись ледяного пола, из-за чего Фриск вздрогнула на короткое мгновение, прежде чем вновь целиком и полностью обратить внимание холодных цепких глаз на будущего супруга. —Я лишь отвечал грубостью на грубость,—Русоволосый обернулся на собеседницу, прожигая ту насквозь алым взором—Только и всего. —Разве в словах моих Вами была уловлена грубость?—Она склонила голову набок—Прошу меня простить за это–хотелось всего лишь более доходчиво донести до Вас правду.       В какие-то доли мгновения парень оказался невероятно близко: настолько, что ежели двинулся вперёд хоть на сантиметр–то тотчас вновь прижал бы невесту к кровати. —Следи за своим языком.—Злостно процедил он, касаясь носом кончика чужого—Не пристало тебе так фривольно выражаться.

Он действительно сегодня был весьма не в духе. И в последнее время это происходит довольно-таки часто.

—Разве в Империи запрещена свобода слова?—Спокойно спросила Фриск, нисколько внешне не показав того, как её предательское сердце на секунду сбилось с ритма от всей этой близости—Я вольна молвить то, что не ограничено законом моей страны. —Позволь объяснить более понятно...—В омутах гранатового вина вспыхнул невиданный прежде огонёк—В моём поместье законы Бриока власти не имеют. —Ежели словами своими я задеваю Ваше самолюбие, не стоит ли Вам пересмотреть свои взгляды на жизнь?—С готовностью вопросила девушка—Мир столь жесток, что подобным Вам нежным натурам выжить в нём не удастся. —Из нас двоих лишь одну строптивую леди назвать будет легко нежной натурой,—Криво усмехнулся Чара, резко схватив ту за подбородок—Не ты ли так молила меня быть помедленнее? —Стоит ли искать проблему в сгорающем в пожаре человеке–иль надобно винить самого поджигателя?—В золотистых очах плескалась холодная решимость—И уста мои никогда бы не выдали Вам мольбу. —Так и не выдали бы? —Отнюдь.       Проходят мгновения, прежде чем русоволосый нехотя отпускает чужое лицо и, поднявшись, неспешно отходит на пару шагов от ложе. —Твоя напускная гордость до жути смехотворна.—Протягивает он с едва сдерживаемым раздражением—До сей поры ни разу я не ставил тебя на колени, доверяясь твоему благоразумию. И что же сейчас открывается пред взором моим? Повторюсь: где же безропотная покорность, присущая каждой идеальной жене?       Нечто странное в его словах вынудило кожу покрыться мурашками. —Вы не отыщете её ни в моём голосе, ни в глазах, ни на устах.—Покачала головой шатенка, аккуратно поднимаясь на ноги, что на секунду обожглись морозом ледяного пола—Навеки останусь я покорна лишь своему роду. —Позволь упомянуть малейшую ремарку к словам твоим,—Злорадно усмехнулся герцог—Через полтора месяца, заключив узы брака, ты станешь принадлежать уже моему роду. —Что до того дня, что после,—Отпечатавшиеся в памяти слова матери сорвались с уст в привычной мантре—Я останусь верна лишь своей семье–это вовек не изменится.       Но будто в громыхающем небе молнией ударила фраза: —Ах, то есть, меня ты за свою семью не считаешь?       Фриск ничего не ответила, лишь безучастно опустив взгляд в пол. Отличные друг от друга мысли и чувства сковали грудь цепями противоречий. Юная леди нисколько не любила этого жестокого эгоистичного герцога, связывал их лишь брачный контракт, потому и ответить стоило категоричным "нет", да только... Это слово по какой-то неведомой причине попросту отказывалось срываться с уст, застряв в горле подобно кусочку отравленного яблока.       Вся комната, казалось, в страхе задрожала, когда Чара резко с недюжинной силой ударил кулаком в стену: боязливо затряслись зеркала туалетного столика, тихонечко заплакали покрытые старой копотью решётки на камине, и даже красный балдахин будто бы поёжился. —Ох, видела богиня Рубис, я не желал этого,—Бросил Чара гулко, и в голосе его–негромком, но точно готовым в любой момент перейти на крик, и весьма непонятно, отчего же вампир так сдерживался–прозвучала нотка истерического сарказма—Возможно, мне действительно стоит посадить тебя на цепь? Быть может, не позволять и шага в высший свет сделать, заключив в этом поместье подобно пленнице? Испивать и насиловать каждый грёбанный день, дабы обратилась ты в итоге пустым бездушным мертвецом, в чьём истерзанном теле через силу поддерживали бы жизнь? А я вполне способен это устроить, раз того желает твоя критичная персона!       Внезапный порыв ветра с силой ударил в оконное стекло, дабы хоть как-то предупредить о неминуемом, однако до шёпота борея никому из присутствующих не было дела. —Разве всё то, что Вы описали...—Тихо молвила в ответ леди—... Хоть как-то отличается от моей нынешней жизни?       Было слышно, как скрипят оконные ставни, истерзаемые беспощадным холодным зефиром, безжалостным тигром исполасывающим металлическими когтями столь же металлическую поверхность. И этот невыносимый скрип металла о металл, разрывающий нутро на мелкие кусочки, можно было сравнить с ощущением, что возникло под пристальным взором прожигающих насквозь карминовых глаз. Подобно насыщенно-красной кожуре перезревшего томата, залитой вином для отвлечения внимания, они впились в стоящую напротив фигурку, будто бы гвоздями прибивая её к полу, не позволяя пошевелиться. И, приглядевшись-таки повнимательнее, Фриск заметила, что чужие плечи чуть подрагивали, а зрачки вампира то сужались, то расширялись, словно бы тот находился в странном, доселе невиданном припадке.

Ей явно не стоило произносить этих слов.

—Ежели тяжко тебе живётся, то отчего я ни единого раза не слышал малейшего пререкания иль жалобы,—По-видимому, сломавшись, Чара перешёл на отчаянный крик—Или же ты язык свой умеешь за зубами держать лишь тогда, когда не стоит?!       И на сей раз девушка вновь замолкает. Ей попросту нечего было ответить на сей выпад, ибо в глубине своей души, на краю сознания проскользнула мысль, заставившая впасть в ступор:       "Мне никогда не доводилось рассказывать ему о том, как ведут себя горничные, пока герцог не видит..."—Отчего-то нос предательски защипало, а сердце ненадолго замедлило своё биение, ровно как и время вокруг—"Какова причина моего молчания? Какова..."       Нежная ткань платья показалась кольчугой из лезвий, царапающей кожу с каждым неаккуратным движением, из-за чего даже сделать маленький вдох стало страшно. Из под полуприкрытых век Фриск украдкой взглянула на замершего на месте Чару, что со взбешённым пылом всё же терпеливо ждал её ответа.       "Точно. И как посмела я не догадаться..."—Иголочка осознания больно кольнула в сердце, вызвав смешение горечи, туманной обиды и своей собственной смутной вины—"... Причина тому–недоверие."       Конечно. Сказав она ему о том да сём, разве сделал бы он хоть что-нибудь ради того, чтобы прекратить мучения невесты? Этот грубый бесчувственный садист, коему важны лишь собственные грязные желания? Да что уж там: палец о палец бы не ударил. Столь бессмысленно, столь бесполезно, что аж тошно становится от своей никчёмности, ибо вне зависимости от того, какой выбор она сделает–ничего не изменится. Абсолютно ничего. Ведь что в этом поместье, что за его пределами–всем эта леди совершенно безразлична.

Или всё же нет...?

      Ветер за окном резко притих: он осторожно касался запотевшего капельками осевшего на нём тумана оконного стекла, вслушиваясь в то, кто первый из присутствующих нарушит мёртвую тишину.       И тогда герцог нервно хихикнул. —Без умолку плюёшься ядом тогда, когда стоит молчать, да безмолвна тогда, когда надобно говорить...—Его сдавленный голос вдруг перешёл на истеричный смех, словно бы оборвав последние ниточки спокойствия, на коих держался русоволосый—Пха~ха~хах, а мне становится предельно ясно, отчего твоя лицемерная в своём исключительном самодовольстве семья с такой лёгкостью продала мне тебя!

И этих слов тоже молвить явно не стоило.

      Внутри что-то оборвалось: будто одним сильным ударом в грудную клетку в одночасье порвали нечто важное, что скрывалось в изящной архитектуре из аметистовой кости. Это слово. Снова она слышит это омерзительное, чудовищное, всеми фибрами души ненавистное слово, что пробивало на дрожь своей печальной истинностью; которое хотелось навсегда выбросить из лексикона, подобно бесполезной тряпичной кукле, что отслужила роль покорной дочери своей семье. —Герцог Трандафир.—Тихий голос подобен шелесту листьев—Я–леди Фриск де ля Грасс из рода Грассов. Вы можете поливать грязью меня так, как Вам угодно, однако не смейте оскорблять мой род. —И снова она завела эту шарманку...—Со страдальческим вздохом герцог смахнул с лица медную чёлку—Что же, моему терпению настал конец.       Его гробовой тон внушал страх непомерный, заставляя пульс скакать как у узника на эшафоте, а колени предательски трястись. Фриск прекрасно понимала, что любое неосторожное действие против этого парня–огромный риск. Был весьма странен сам факт того, что до сих пор за время их конфликта Чара попросту не вонзил ей клыки в шею, изорвав ту вклочья, но даже так истина лежит на поверхности воды подобно морской пене после смертоносного шторма:       Он убьёт её, ежели на то душа будет лежать. И сейчас она, скорее всего, об этом навязчиво требует. И девушке было действительно страшно, однако... Её жизнь стоила ничтожно мало по сравнению с честью семьи. Оттого погибнуть, защищая достоинство своего рода–судьба не такая уж и страшная по сравнению с тем, чтобы остаться в живых, но до конца времён оставаться позором семьи.

Не лучше ли умереть пусть и болезненно, но окончательно, нежели из раза в раз кричать от боли, будучи доведённой до полусмерти, когда вновь и вновь целебная магия будет пронизывать тело нитями зелёной паутины. Из раза в раз переживать смерть, когда следующая станет мучительнее предыдущей?

А ведь они выкупят её обратно, ежели та не будет защищать семью. Они найдут её где угодно, куда бы она не сбежала.

Да уж лучше единожды расстаться с жизнью, нежели в круговороте сансары вечных смертей стать заложницей собственных страданий от самых близких тебе людей. Ведь третьего пути попросту нет... Верно...?

—Так чего Вы ждёте?—С вызовом спросила шатенка, решительно делая шаг вперёд—Ударьте меня, выпорите розгами. Как Ваша будущая жена я заслужила наказание за своевольные разглагольствования...       Холодный пол морозил ступни, да токмо Фриск на это и доли внимания не обратила, когда чувствовала, что ещё более холодный страх, пробирающий до мозга костей, вонзался в её тело всё сильнее по мере того, как она приближалась к недвижимому парню. —Избейте меня до той степени, что посчитаете нужной ,—Остановившись в шаге от него, шатенка подняла голову, твёрдо взглянув в испепеляющие её алые очи напротив—Однако же, как дочь своей семьи, даже будучи при смерти, я не стану склонять голову.

На сей раз это действительно была последняя капля.

      Резко схватив её за горло, Чара сильно замахнулся, когда девушка лишь зажмурилась, уже предчувствуя, как совсем скоро ей придётся снова залечивать своё покалеченное тело, лёжа на столь же холодном полу столь же холодной тёмной комнаты пред бездушным камином, из трубы которого будет издевательски выть борей...Если, конечно, её не убьют.

А ведь, к слову, до сей поры он ни разу не поднимал на невесту руки.

      Она ощущала лишь то, как ледяные пальцы сжимали её глотку, но не шибко сильно, даже слабо, едва-едва–позволяли дышать, ибо держали лишь для того, чтобы не вырывалась.       Обождёшь чуток–и ударит. Вампиры ведь по силе людей превосходят намного, да и контролируют себя не всегда–как и парень. Изобьёт до крови, до сломанных костей, до изуродованного тела–а потом, быть может, и убьёт? Было бы славно.

Но ни через мгновение, ни через ещё пару секунд удара не последовало.

      "Почему он до сих пор...?"—Дрогнули ресницы, когда золотистые глаза, сверкающие фонариками лимонных светлячков, с боязливой осторожностью приоткрылись.       Чара стоял недвижимо, будто бесчувственная мраморная статуя: всё так же держа её за тонкое горло, с всё той же поднятой рукой. В алых глазах плескалась смесь эмоций, что бурлили настолько интенсивно, что Фриск попросту не сумела их определить. Да только точно там были гнев и... Обида..       Русоволосый бездействовал, словно бы закоченев–он лишь молча глядел на леди до тех пор, пока не убрал ладонь с её горла и медленно не опустил руку, после чего внезапно развернулся и направился к выходу из спальни бесшумной тенью.       Но уже у самой двери он остановился, даже не обернувшись. —Будь ты даже дочерью самого Императора,—Его глухой, ныне особенно хриплый голос, был пропитан обречённой усталостью—Мне было бы глубоко безразлично. Но кем бы ты ни была, грубить мне не имеешь права.       И тогда, не проронив ни слова более, он ушёл, громко хлопнув дверью, оставив после себя лишь мёртвую тишину и могильный мороз. Мороз, что не стеснялся подобраться к леди, когда кроме неё в комнате больше никого не осталось.       Только в это мгновение девушка смогла обессиленно опасть на холодный пол. Дрожащими руками обхватив себя за плечи, она в кои-то веки сумела опустить голову. Из груди вырвался короткий вздох–полный страха, что тряс всё тело мелкой дрожью; полный боли, отчаяния да сплетённых воедино противоположных чувств, что сдавили сердце похлеще тисков.

А имена этим чувствам: обида и вина.

      Фриск вновь почувствовала себя маленьким ребёнком: бессильной девочкой, что не может абсолютно ничего. Хотелось закричать и потерять свой глас одновременно, ибо противоречивые чувства и эмоции разрывали изнутри стаей голодных диких ястребов.       "В сумбурном споре я, вроде как, отстояла честь своего рода..."—Обыденно ровный стан на мгновение едва не согнулся пополам—"Однако почему вместо удовлетворения или гордости я чувствую лишь боль, пронзающую моё сердце осколками битого стекла...?"       А за окном всё также воет северным волком морозный ветер, пока вуаль тумана так и не спала подобно подоплёке отчаяния пред глазами. Тёмная ночь, скромная луна, косматые деревья, борей–все они стали свидетелями этой бессмысленной борьбы меж льдом и пламенем за свои скрытые желания. Но так ли то было необходимо, ежели их призрачные цели не стояли того, чтобы холодная вода в печальных порывах растекалась по полу, когда горячие угли тихо тлели в топке?