Закрой глаза — будет страшно

      Проснулась я внезапно — слишком рано. И... одна. Димы рядом уже не было. Ни в комнате, ни в доме — нигде.       Единственным доказательством того, что он вообще был здесь, осталась пачка сигарет на кровати. И, может быть, ещё одно — запах. Еловый, терпкий, узнаваемый. Его одеколон. Он въелся в подушку, в простыню, в стены.       Комната дышала им.       Часы показывали пять утра. Засыпать снова не хотелось. Я сходила в душ, потом спустилась на кухню. Есть хотелось сильно, но в холодильнике оказалось пусто. Обрадовало только одно: родители возвращались. Моё голодное — а вместе с тем опасное — одиночество наконец-то заканчивалось.       В голове стоял хаос. Сны всё перепутали — прошлое и настоящее, страх и это странное, необъяснимое влечение… к Диме. Или, точнее, к мысли о нём: если он всесилен — значит, во всём. Если может быть моей угрозой, значит, может стать и защитой.

Если захочет. Если я с ним подружусь.

      Наверное, я сама это придумала.       Чтобы не сойти с ума.       Ко всему прочему, моё желание сорваться в Питер — вслед за Кристиной — постепенно угасло. Выспавшись, я поняла: помочь ей всё равно не смогу. Разве что она сама захочет найти меня.       Наверное, поэтому она и исчезла. Просто ушла — тихо, без слов. Кристина знала: Дима рано или поздно всё расскажет. И тогда всё перестанет быть таким однозначным. Она перестанет быть безупречной жертвой, какой я её считала.       Да, то, что произошло, всё равно было насилием. Никто не заслуживает подобного — и я этого не путала, не оправдывала. Но наша дружба закончилась не тогда. Она закончилась раньше — в тот момент, когда Кристина сама сделала свой выбор.       Она знала друзей Димы ближе, чем я.       И — в отличие от меня — действительно хотела их знать.       Свой утренний чай я так и не допила. Губы и щёки горели — будто от жара, но, скорее, от воспоминания. Сон не выходил из головы — слишком осязаемый, слишком настоящий. Казалось, что меня и вправду... целовал Дима.       Кожа на лице ощущалась иначе — словно он действительно оставил на ней свой след. Настоящий, не придуманный моим полусонным сознанием. И, что странно, от этой мысли мне не стало противно. Даже страшно — не сразу. Сначала было просто... неловко. Непривычно. А потом я будто сама себя рассмешила — представила, как он мог бы это сделать: тихо, пока я сплю. Меня целовать. Зачем-то.       Глупость же. Совсем не в его духе.       Хотя... во сне он что-то говорил. Я не помнила слов — только обрывки, будто под водой. Что-то про «любовь». Поцелуи — настойчивые, требовательные — и это слово, которое никак не вязалось с ним.       Нет. Это совсем не походило на Диму.       Весь день я занималась уборкой. В доме остались следы мрачной неразберихи, и я методично заметала каждую мелочь. Мне нельзя было оставлять «улики» — я не хотела, чтобы родители переживали.       Причина ведь была. Настоящая. Трое людей в доме, о визите которых они даже не догадывались. Оружие. Крики. Страшные слова.       Но рассказывать о том, что уже закончилось, не имело смысла. Это ничего не изменит. Изменить что-то смогу только я. И… позже.       От нехороших воспоминаний у меня заболел живот.

***

      — Детка, мы привезли тебе подарок! — с порога прокричала мама.       Я сразу повисла у неё на шее, потом — у папы. На миг стало так спокойно, будто они вовсе и не уезжали. Мама уже протянула пакет. Со дна на меня уставилась холодная рыбья морда. Я невольно поёжилась.       — Спасибо… — выдохнула я.       Мама нахмурилась:       — В тех местах — невероятные морские изыски. Ты просто ещё не знаешь, насколько это вкусно и полезно. Небось, все дни ела шоколад.       Я промолчала и сунула несчастную рыбу в холодильник — будто хотела поскорее избавиться от её мёртвого взгляда.       Мама снова исчезла в коридоре, а на кухню зашёл папа.       — Соня, мне срочно нужно с тобой поговорить, — сказал он слишком серьёзно.       Моё сердце панически забилось.       Я сразу представила худшее: он что-то заметил. Дима что-то оставил в доме. Что, если пистолет?       Папа опустился на стул. Я устроилась напротив.       — Да, пап? — попыталась прозвучать непринуждённо.       — Вчера звонила мама Димы. Она была… крайне разочарована твоим поступком. Зачем ты к ней приходила? Соня, это не шутка — настолько серьёзные обвинения.       Я замерла, не ответила. Ну а какую ещё ложь можно было придумать?       Он продолжил — сердясь всё больше:       — Я ещё ничего матери об этом не говорил, но твоё увлечение Димой зашло слишком далеко.       — Пап… — начала было я оправдываться, но тут же осеклась.       Ведь сама — после подписания соглашения с Димой — соврала, будто люблю его. Так и сказала папе, на заднем сиденье такси, пряча слёзы. А теперь эту «правду» просто подтвердила мама Димы.       Всё сходится.       Благодаря мне.       — Тебе должно быть очень стыдно, Соня. Разве мы тебя так воспитывали? — продолжал отчитывать меня папа. Я лишь сжала губы, чувствуя, как близка к тому, чтобы выдать лишнее. — Больше я не хочу ни слышать, ни видеть ничего подобного, — подвёл черту он.       — Хорошо… — я виновато опустила голову.       — Нет, не хорошо. Позвони сейчас же Диме и извинись. При мне. Пообещай, что больше не будешь за ним бегать. — Я замерла. Пауза повисла в комнате. — Звони, — бескомпромиссно отрезал папа. — Или я всё расскажу маме. Но тогда тебя ждёт наказание.       Я нехотя вытащила телефон из кармана джинсов. Нажала на нужное имя в контактах.       Вызов пошёл. Мои пальцы задрожали.       — Алло, — Дима ответил почти сразу. К сожалению.       — Привет, — заговорила я намеренно быстро, стараясь опередить его любую реплику и не дать вставить ни слова. — Я хотела перед тобой извиниться, потому что… — я запнулась. — В общем, папа узнал, что я была у тебя дома. Прости, что… преследую тебя.       На линии повисла пауза.       Смышлёный Дима всё понял мгновенно.       — Папа сейчас рядом? Родители уже вернулись из поездки, верно? — его голос звучал спокойно. Слишком спокойно.       — Ага…       — Поставь на громкую связь и передай телефон отцу, — произнёс он.       Я почувствовала, как папин взгляд прожигает меня, следя за каждым движением.       Я натянуто улыбнулась, нервно хихикнула:       — Нет, всё в порядке, просто…       — Делай, что я сказал, Соня, — перебил Дима. Голос его стал холоднее — без намёка на прежнюю мягкость.       И я подчинилась почти автоматически. Сделала то, что он сказал.       Его тон действовал на меня как седатив.       Папа посмотрел на протянутый телефон, растерянно спросил:       — Что?       — Не знаю, — пожала я плечами. — Наверное, Дима хочет с тобой поздороваться.       Он взял телефон и поднёс к уху, будто не сразу понял, как работает громкая связь.       — Алло? Здравствуйте, — кухню заполнил ровный, уверенный голос Димы.       Щёки у меня мгновенно запылали. Абсурдная ситуация. И сказать, что я чувствовала себя неловко — ничего не сказать. Ведь мой отец разговаривал с человеком, которого считал моей... подростковой обсессией. В то время как я знала совсем иную правду.       Помнила всё то, через что Дима уже заставил меня пройти.       — Дима, привет, — сказал папа, улыбнувшись нервно, почти как я минуту назад. Он явно не горел желанием беседовать с сыном бывшего начальника.       — Вы, пожалуйста, не ругайте Сонечку, — мягко произнёс Дима. — Моя мать любит всё приукрашивать. Ваша дочь всего лишь заглянула к ней на чай. Ничего больше. Мы всегда рады Соне.       — О… — только и смог выдавить папа, взглянув на меня уже не так грозно.       — Понимаю, выглядит странно, — продолжил Дима всё тем же вежливым, безмятежным тоном. — Разница в возрасте у нас немаленькая, а Соня немного… трагична в своих реакциях. Но не волнуйтесь, — добавил он, чуть понизив голос. — Мы сами разберёмся. Я разберусь.       Теперь папа выглядел смущённее меня. Торопливо попрощавшись с Димой, он отдал телефон мне. А потом поднялся из-за стола и молча вышел из кухни.       — Кажется, мой папа не был готов к этому разговору… — протянула я в трубку, стараясь звучать шутливо, но голос всё равно дрогнул.       Дима тихо усмехнулся — низко, без следа веселья.       — Да. И это, в принципе, нормально. Я бы даже сказал — правильно. — Он помолчал. — Для него ты всё ещё маленькая девочка. Его собственность.       — Это ты к чему? — настороженно спросила я.       — Просто размышляю, — медленно произнёс он. — Ставлю себя на его место. Мне бы тоже вряд ли понравилось разговаривать со взрослыми мужчинами, за которыми якобы бегает моя единственная дочь.       Он выдержал паузу — такую долгую, что я почти поверила, будто связь оборвалась. А потом, уже другим тоном — низким, тёплым, но пугающе спокойным, — добавил:       — Я бы, наверное, даже не стал разговаривать. Просто… свернул бы шею.       — Кому? — слова вырвались сами собой, слишком быстро.       — Дочери своей, — произнёс он мгновенно, без тени колебания.       Я не знала, шутил ли он. Или это уже не шутка. В груди что-то сжалось — остро, неприятно.       Что, если в какой-то странной, вывернутой наизнанку вселенной я действительно могла бы быть его дочерью? А что, если это не метафора, а предчувствие — того, кем Дима однажды захочет меня сделать?       Я поспешила вернуть разговор в безопасное русло, будто от этого зависела моя жизнь:       — Правда в том, что я за тобой не бегаю, — пробормотала я едва слышно, опасаясь, что нас подслушают. — Я вообще ничего такого не делала. И не стану. Я занимаюсь учёбой.       — Ну а это уже останется между нами, Соня, — произнёс он с той мягкой насмешкой, от которой у меня всегда немеют пальцы. — Ты ведь не возражаешь?

Кажется, он всё-таки не собирался сворачивать мне шею.

По крайней мере — не в этой жизни.

      — Мне нужно идти, — поспешно оборвала я разговор.       Дима коротко выдохнул в трубку.       — А вот отучиться врать ты так и не смогла.       Сердце на миг остановилось.       — Сегодня я готовлю ужин, — выдавила я. — Мне действительно пора.       Каждое слово давалось с трудом: я задыхалась от всего, что случилось за день — от разговора с папой, от фальшивых извинений, от того, что Дима теперь безошибочно чувствовал мою ложь. Или всегда чувствовал.       — Я тоже хотел остаться сегодня дома, — сказал он после короткой паузы. — Но не смог.       Я мгновенно растерялась: от него редко можно было услышать хоть что-то личное.       Дима контролировал мою жизнь до мелочей, но о своей — говорил так, будто она происходила где-то вне мира, в котором жила я.       — Город засыпает и… просыпается мафия? — неловко выдала я, глядя в окно. На улице темнело.       Дима рассмеялся тихо, коротко — как смеются те, кто не собирается объяснять ничего.       — Не буду отвлекать тебя от роли прилежной дочери, — произнёс он почти ласково. — Она тебе идёт. — Пауза. — Пока, Соня.       И, прежде чем я успела с ним попрощаться, Дима, как всегда, первым сбросил вызов.       Весь ужин я — по сути — додумывала за него. Его слова звучали эхом, будто недосказанная фраза, от которой невозможно избавиться. Я ловила себя на том, что смотрю не на тарелку перед собой, а сквозь неё — куда-то в пустоту, представляя, где он сейчас, с кем… как проведёт свой вечер. А может — и ночь.       — Рыба пересолена, — заметила мама, попробовав кусочек. Подняла на меня внимательный, чуть прищуренный взгляд. — Влюбилась?

***

      Утром, собираясь в колледж, я получила от мамы указание вернуться домой пораньше. Она «порадовала» новостью: тётя Олеся наконец-то продала квартиру и приезжает в Москву — всего на один день, в спешке, перед самым вылетом за границу.       Несмотря на предстоящие двадцать четыре часа с тётей, мне стало грустно. Получалось, я больше никогда не приеду в её деревню, не зайду в ресторан «Аралия», не переночую в комнате с ковром на стене — той самой, где провела несколько ночей, рыдая из-за Димы.       Хотя, с другой стороны, тётя Олеся уезжала не так уж далеко — в Латвию. Значит, мы с мамой ещё поедем к ней. Пусть уже в другую страну, но всё же.       В колледже без Кристины было ужасно пусто. Каждый кабинет, каждый коридор, даже столовая — всё напоминало о ней, о том времени, что мы провели вместе.       Дима мне больше не звонил. Я представила его… спящим где-то днём. После клуба или ресторана. Может быть, с Владом. А может — с кем-то ещё. С девушкой, которая заснула на его груди.       Меня мгновенно передёрнуло. Фантазии были слишком живыми. Слишком возможными. И от этого — особенно неприятными.       И… какое мне вообще дело, с кем он, где и зачем? Разве не лучше, что он, пусть и ненадолго, забыл про меня? Шёл уже второй день, как мы не виделись. Да, именно шёл — я вдруг поймала себя на том, что считаю дни нашей разлуки. Замерла посреди лестницы… а потом поспешно ускорила шаг, будто убегая от этого признания.       Кристина, тётя Олеся, экзамены — что угодно, лишь бы не думать о нём.       Но стоило выйти на крыльцо после занятий — и я увидела его машину. Всё на том же месте, будто и не уезжал. Я сразу изменила свой маршрут. Вместо остановки — прямо к нему.

А разве у меня был выбор? Бежать в другую сторону — странно. А идти к Диме — страшно. Но я всё равно пошла.

      Он заметил меня сквозь тонированное стекло ещё на полпути и вышел из машины. Открыл дверь. На лице — чёрные очки, хотя не было солнца. Пасмурно, серо.       — А ты не мог хотя бы написать? — сдержанно бросила я, усаживаясь в уже слишком знакомый салон.       — Я тоже рад тебя видеть, детка, — Дима снял очки, устраиваясь за рулём. Под его глазом — свежая царапина. Её раньше точно не было.       Невольно я начала рассматривать его дальше. Выглядел он… неважно. Будто не спал.       Но я лишь отметила это про себя — спрашивать не решилась. Не смела.       — А мы куда? — осторожно спросила я, когда машина тронулась. — Тётя Олеся приезжает, мне нужно быть дома к пяти. Честно, я не вру.       Руль резко дёрнулся, и мы свернули на другую дорогу.       Я ещё не успела пристегнуться и ударилась коленом о бардачок.       — Я и так везу тебя домой. Чего сразу хныкать? — раздражённо бросил он. — Ремень застегни.       Я поспешно пристегнулась, потирая ушиб.       — Спасибо… — пробормотала я, чувствуя себя неловко.

Он ведь, возможно, просто хотел позаботиться. Приехал за мной. А я — опять искала подвох даже в этом.

      — А чего ты так на меня уставилась? — поинтересовался Дима, не отрывая взгляда от дороги, но уловив, как я снова косилась на шрам под его глазом. — Неужели соскучилась?       Я поспешно отвернулась, заправила волосы за уши.       — Просто… ну... у тебя что-то на лице. Странное. — выдавила я.       Дима, будто не желая давать мне шанса на продолжение, достал из бардачка тёмные очки. Снова спрятал за ними и глаза, и свежий след.       — Не твоё дело, — резко оборвал он.       Я замолчала, растерянно сжав губы. Знала ведь, что мне не стоило ничего подмечать. Пялиться. Но внутри всё равно кольнуло — обидно. Кажется, Дима и вправду считал, что я никогда не могу понять, почувствовать, посочувствовать — без его разрешения. Без его объяснений.       Теперь я уже была уверена: Дима провёл ночь «весело». Выпил, возможно, рухнул где-то — вот и поранился.       — Может, на тебя напала... кошка? В тёмном переулке? — не удержалась я от комментария.       — Может быть, — отозвался он коротко, не поворачивая головы.       — А, может… не стоит ходить по барам? — выпалила я слишком резко. Даже сама не поняла зачем.       Дима чуть заметно усмехнулся уголком губ — и эта улыбка почему-то показалась неприятной. В ней было что-то чужое. Ему, кажется, было не по себе. Или просто раздражали мои глупые вопросы.       — Не отстанешь, пока не узнаешь правду, да? — произнёс он наконец. Голос — низкий, ровный, но в нём прозвучала та особая злость, что обычно пряталась до поры. — Мы ведь уже выяснили, Сонечка… — он сделал короткую паузу, — что правду ты переносишь хуже всего. Крайне болезненно. — Он выдохнул и добавил почти без выражения: — Но ладно. Вчера ночью, возле клуба, на меня накинулась одна из подружек Леры. Ты её знаешь. И клуб — тоже.       Я распахнула глаза и резко повернулась к нему:       — Что значит «накинулась»?       — То и значит, — ответил он, не повышая голоса, но в каждой интонации скользила раздражённая усталость. — Поджидала меня у выхода. Захотела отомстить за свою подругу.       — Но… за что? — я запнулась. — Лера ведь в ту ночь просто уехала домой…       — Ну да, уехала, — Дима чуть усмехнулся, не моргнув. — Только домой не вернулась. Пропала. А её поехавшая подружка решила, что виноват я.       Мне показалось, что в груди что-то обрушилось. Пальцы похолодели, словно их окунули в лёд.       — И что теперь делать?.. — спросила я одними губами.       — Ничего. Потому что я здесь ни при чём. — Пауза. — Ну, если очень хочешь — можешь поплакать. Только уже дома. Не сейчас. Сейчас я не в настроении слушать твои всхлипы.       У меня внутри всё сжалось. Его слова звучали невыносимо цинично. В семье Леры — горе. Она исчезла. А последним, с кем её видели, действительно был Дима. Всё складывалось в слишком очевидную картину… И самое страшное было в том, что он даже не пытался её размыть.       Ему было безразлично всё — и Лера, и её исчезновение, и сам факт того, что он может быть причастен.       — Она ведь была с твоим водителем. Может, спроси его? Ну… ты должен хоть как-то помочь, — произнесла я, чувствуя, как голос срывается.       Дима снял очки и резко повернулся ко мне.       — Никогда не говори мне, что я должен, — его голос стал низким, угрожающим. Очки со звуком ударились о панель и отлетели в сторону. — Я никому ничего не должен. Даже тебе.       — Но, может, Лера в опасности! — не выдержала я, хотя он уже был зол. — Может, ещё можно что-то сделать…       Машина резко остановилась. Только теперь я заметила, что мы уже у моего дома.       Дима потянулся — движение короткое, без предупреждения — и схватил меня за плечи. Рывок. Я оказалась слишком близко.

Его пальцы вжались в кожу, слишком сильно, неосторожно. А взгляд — тёмный, почти чёрный — прожигал насквозь.

      — Может, ты уже заткнёшься?! — сказал он громче, чем следовало.       Воздуха вдруг не стало. Я всхлипнула, не в силах сдержаться.       Слёзы покатились сами собой.       — Но зачем… такое безразличие? К чужой жизни… к людям… — прошептала я.       — Каждый сам отвечает за себя, — отрезал он. — А тебе лучше перестать учить меня жить.       Губы его дёрнулись в усмешке, но глаза остались мёртвыми.       После этого он резко отпустил меня, словно обжёгся. Одним движением разблокировал двери:       — Уходи. Пока я не передумал.       Я судорожно рванула за ручку и выбралась наружу.       — Ты… ты монстр, — выдохнула я, почти беззвучно.       Он услышал.       Но не ответил.       Машина мягко тронулась, и, набирая скорость, растворилась в темноте улицы.