Закрой глаза — будет страшно

      Соня не видела меня неделю. По крайней мере в глаза мне не заглядывала. А я её видел и на неё смотрел. Не выдержав собственного бурного неведения, что стало уже походить на наваждение, я бегло посетил кафетерий, что возле её колледжа находится, там она и была. Сидела за столом с понурым видом — без слёз не взглянешь — жевала без всякого аппетита шоколадный кекс. Она совсем одна сидела, не считая её горестной компании — стесняющего только её секрета. Настолько неловкого, что даже ноги у неё оказались скрещены, хоть и спрятаны были под замызганной скатертью. А раньше она сидела поровней, куда опрятней, чем теперь. Хотелось бы тогда верить, что так ясно выражено она страдала от того, что я её оставил, но вряд ли это было так. Ведь я никогда Соню не покидал и был рядом, а встречи со мной она сама не искала — и это точно.

Ещё бы, девочка так и думала: зачем мне умирать, если я родилась для того, чтобы жить?

Свою смерть она видела именно с моим лицом.

      Припарковав авто, я не так далеко встал от окна, за которым она распрекрасно мне виднелась. Я не трусил выходить наружу, а просто знал, что струсит именно она. Что подскочит с мета, подавиться ещё своей выпечкой и мы не сумеем найти подходящей темы для разговора, кроме её инфантильной фобии. При нашей следующей встрече я планировал обсудить с ней что угодно, только не события, которые произошли в моем доме. В комнате, ставшей от этого нашей общей. И чтобы всё вышло именно так, я намеревался появиться с опозданием и главное, чтобы внезапно. Озвучь я Соне конкретную дату и время, она бы обязательно тогда просидела всю ночь без сна, набивая свою голову вопросами о том зле, с которым ей пришлось делить тесную кровать. А как только бы пришла к ответам — поумнела и никогда меня не простила.       Я не мог допустить, чтобы она со мной не считалась до конца своей жизни, основываясь только на одном единственном дне. Это неравномерное, ошибочное вычисление, которое я бы не осмелился оставлять на Сониной, пускай и чистой совести, с её пробелами в математике.       В ту же минуту, всё в той же машине напротив кафе, я догадался о простом: подарить Соне живой подарок. Купить ей щенка. Соня — девочка несложная, без претензий к жизни и завышенных запросов, и я знал, что такой поступок станет безошибочным выбором. Она будет в восторге. Девочки ведь сходят с ума по котятам, щенкам, всему самому безобидному, словно заранее чувствуя, как всё остальное в этом мире непременно их обидит. А это маленькое существо будет тянуться к Соне, любить её безусловно, без ожиданий и упрёков. И главное — всегда будет рядом. Даст ей то, чего я сам не мог.       Успела ли Соня за время нашего знакомства поменять свои взгляды? Посчитает, может, мой ей подарок недостаточным или глупым? Нет. Всё в ней говорило о том, что она так и не переросла абсолютно ничего, кроме своих вещей: зимних курток там, джинсов и нескольких футболок — но даже не всех. Соня не умела ни сопротивляться, ни по-настоящему защищаться, и она не посмеет отказаться от собаки, а значит, и от меня. Её мир всё таким же плоским оставался — словно картонный домик зыбким. Маленький пудель идеально подходил на роль жильца в нём.       Я, попутно, представил и её реакцию: щенок, пушистый, почти игрушечный, с кудряшками. Её глаза загорятся от удивления, а руки её сразу потянутся к нему. Она засмеётся — не робко, не вынужденно, а искренне. Так, как я давно не видел и не слышал.       — Подарок, который ей подойдёт. — сказал я себе, мысленно сводя все детали к единственно возможному выводу.       Ведь карликовый пудель являлся её проекцией. Непреднамеренной и трогательной. Создание без острых когтей и убийственных клыков, наоборот — нуждающееся в защите. Он был копией своей хозяйки: безмолвный, покорный, полностью зависящий от того, кто подаст ему еду с руки.       Не теряя времени, я начал искать нужные объявления на телефоне, пока Соня всё так же сосредоточенно пыталась справиться со своим шоколадным кексом. Это давало мне уверенность, что у меня есть как минимум минут сорок, прежде чем она заметит мои манёвры — если, конечно, я не успею отъехать раньше.

«Щенки карликового пуделя, редкий окрас.»

«Идеальный друг для всей семьи, миниатюрный пудель.»

«Щенки пуделя, вырастут максимум до 30 см.»

      Последнее описание мне подошло. Эта собака никогда не вырастет — она останется одинаковой навсегда. Как и Соня, если в моих руках. Я подарю ей это существо, а она примет его точно так же, как принимает всё остальное. Без вопросов, без размышлений. И я уже видел этот момент перед глазами. Как щенок будет топать маленькими лапками, смешно подпрыгивать, пытаясь забраться к ней на колени. Соня засмеётся, поднимет его, прижмёт к себе. Щенок будет благодарить её, неумело вылизывая пальцы, а она, возможно, впервые за долгое время почувствует себя счастливой.       Я завёл машину и медленно выехал на дорогу.

***

      Где я и Соня окажемся, а точнее, где именно она окажется сразу после больницы, мне долго думать не пришлось. У меня дома. Теперь только у меня. С момента, как родители уехали в Испанию, я с ними не связывался, но знал, что они не решатся вернуться слишком быстро, и хозяином буду я. А раз я хозяин, Соне ничего не будет угрожать. Ей нечего станет страшиться.       Лично мне, последний раз было страшно, когда я, двигаясь на полной скорости в своём авто, чуть было не влетел в дорожный знак. Я успел вовремя вывернуть руль, но только в самый последний момент я это сделал. А до этого был намерен как-нибудь впечатляющим образом покалечиться, чтобы повыразительней. Я просто решил, что, пока Соня всё ещё находилась в больнице, только в таком случае, а именно испытав ко мне жалость, она согласится на то, чтобы со мной быть. Вместе. В доме у меня. Я, может, был готов лишиться руки даже — ведь уже потерял голову — только бы не услышать её отказа или упрямого молчания в ответ. Ведь я, что должен был ей предложить в день её неизбежной выписки? Бери подушку и поехали? Или соврать, что повезу до дома, к папочке её, и в итоге свернуть с дороги не туда? А как насчёт радикальных мер: двери там заблокировать, закрыть после Соню в чулане?

Есть вещи, которые нельзя изменить. И всё то, что было между мной и Соней — тысяча этих самых вещей.

      В общем, я отказался от запланированной аварии. Рассудил, что если со мной что-то случится, если это будет страшная случайность, умру не я, а Соня. Потому что она останется без средств к существованию. Никому она не окажется нужна больше, кроме меня.       — Ты куда хочешь? — спросил я у неё за день до выписки.       — А куда можно? — не поняла вопроса она.       Стоя напротив неё, я смотрел на её макушку, опустив голову. Соня сидела на кровати, мало о чем подозревая. По какой-то неведомой причине я до сих пор не виделся Соне ненадежным человеком. Что уж говорить о её ко мне скептицизме и настороженности в целом, как черте характера. Вряд ли она догадывалась, что мы ко мне поедем, в дом родительский, где главный теперь я. Пока Соня спала, я ведь заглянул в её телефон, в переписку с её отцом. Он ждал свою дочку и даже планировал её забрать, но точно ещё не знал. Машина у него совсем плохая стала, постоянно глохла, но он сам — заткнуться не мог. Всё ей написывал.       — Можно ко мне. — выдал я и тут же замолк, провёл рукой по волосам, смущаясь так, будто приглашал её на свидание впервые в жизни. Странное чувство — стыд, которого во мне на самом деле было слишком много. От него я так и не смог избавиться, просто терпел.       — Ну давай… — сговорчиво, может, даже слишком непринуждённо пожала плечами Соня, сразу соглашаясь.       То есть ей это ничего не стоило — просто взять и дать положительный ответ, не задумываясь. А я, чтобы добиться этого её «да», был готов на катастрофу любого масштаба. Хоть оказаться с ней в соседней палате, если бы пришлось.

И вдруг я понял, как мало на самом деле знаю Соню. И что это я один перед ней робею.

***

      Дом без матери и отца ощущался совсем иначе. Особенно теперь, когда по нему бродила Соня. Да, сама по себе, без спроса, потому что ей было позволено всё. Мной. Я был готов отдать ей и любой предмет в доме — тот, на котором она задержала бы взгляд хоть на мгновение дольше обычного. Даже если бы она ничего не просила и не открывала губ. Отдал бы, лишь бы только она никогда больше не ушла. Правда, если Соня слишком долго смотрела куда-то за окном, я после закрывал штору, когда она отходила и уже этого не видела. Мне казалось, что иначе ей может что-то приглянуться там, за пределами этих стен, и тогда она уйдёт.       Паранойя? Наверное. Но кто бы от неё избавился, если человек, за которого вы несете ответственность, многократно пытался сбежать? Я и не знал, что именно могу сказать или сделать не так. Что-то, что заставит её поступить точно так же снова — исчезнуть. И это было не потому, что я себя не контролировал, просто то, что казалось мне мелочью, минимальной грубостью, для Сони могло стать веским и великим поводом считать, что рядом со мной оставаться не стоит.       — А ты звонил своим родителям? — спросила она за ужином. Мы оба сидели напротив друг друга, стук приборов и чашек был единственным звуком. — А как там, в Испании? Что там есть?       — Ага, мы каждый день на созвоне. — соврал я без малейшего колебания. — Они передавали тебе привет. А в Испании есть… Храм Святого Семейства. Слыхала? — я сделал паузу, чтобы удержаться от саркастического комментария. — В общем, подходящее место для моей семьи. Мы с тобой как-нибудь съездим туда.       Слышать родителей я не хотел. Их голоса уже давно вызывали только раздражение. Но зачем пугать Соню своими обидами и злопамятностью? Она, кажется, и забыла уже, как моя мать её траванула. Или решила забыть.       — А я папе звонила. — неожиданно выдала Соня. — Он спрашивает, когда я вернусь домой.       Вилка выскользнула из моей руки, а нож, обличая меня истинного, остался крепко зажатым в пальцах. Это безмолвно говорило о моей готовности защищаться, сражаться и напасть на любого, кто бы посмел уговорить Соню от меня уйти. И она тоже заметила это намерение — слишком длинная пауза повисла между нами, слишком заметно расширились её глаза, когда её взгляд скользнул к ножу. Инструменту, который я смог бы использовать на её папаше, если бы только её не любил.       — И что ты ему сказала? — удерживая голос ровным, я поднял вилку обратно и продолжил есть. — Пригласи его к нам в гости.       — Да ничего особенного. Я просто сказала, что с тобой. Он же и так знал, хотя был немного против… Но мне легко удалось его переубедить. — Соня подняла взгляд от тарелки на меня. — Ты ведь очень помог мне в больнице, и папа очень благодарен за это.       — Если он понял, зачем тогда спрашивает одно и то же без конца? — не выдержал я, перебивая её монотонный голос.

Мои слова сорвались немного грубее, чем я планировал, а мой тон чуть повысился. И Соня тут же нахмурилась, в её взгляде мелькнула опаска. Свои столовые приборы она отложила в сторону.

      — Ну… это же мой папа. Он просто переживает.       — Что-то я этого не заметил. — я снова не дал ей договорить, чувствуя, что меня уже не остановить. — За две недели он приехал навестить тебя три раза. А счёт за больницу оплатил полностью я. И, скажу тебе по секрету, в тот момент никакого сопротивления он не проявил. Не стал ни на чём настаивать.       — Зачем ты так говоришь? — Соня смутилась, её плечи опустились. — У него машина сломалась, а больница… мы можем отдать тебе деньги.

И тут меня накрыла ярость. Мы? Что это за мы? Она и её отец? Мы — это я и Соня. Только мы. Но она упрямо продолжала разделять нас, не в силах полностью отделиться от своих родителей. Сепарироваться.

      — Нет. — сдерживая себя из последних сил, я натянул улыбку, отчаянно пытаясь сделать её непринуждённой, хотя провал был неизбежен. — Дело не в этом, Сонечка. Всё, что моё — уже давно твоё. Наше. И поэтому нашим родителям незачем вмешиваться, вот и всё. — только мои слова уже задели её, и это было очевидно. Соня замерла, её взгляд стал отстранённым, словно она впервые меня видела и совсем не знала. Она пялилась, не моргая, надеясь отыскать во мне хоть что-то, что снова её успокоит. — Ну так что? — добавил я, чувствуя, как тишина начинает давить на нас обоих. — Поедем завтра за Джесси? Её стоит забрать, детка.       Соня мне кивнула, но есть перестала. Позже, тем же вечером, она первой отправилась спать. К тому моменту мы жили вместе уже неделю, только именно тогда я впервые понял: в её душе поселилось крупное сомнение. Сомнение в собственной зрелости и к ней же готовности. И я слышал, как в ту ночь, Соня долго ворочалась в постели. Её дыхание, обычно ровное и тихое, стало прерывистым. Я стоял у двери её спальни, прислушиваясь. Хотел войти, сказать, что всё будет хорошо, что я всё уладил и всегда смогу уладить, но вместо этого только сжал дверной косяк, чувствуя, как растёт раздражение. Её сомнения меня не просто нервировали — они пугали. Я видел ведь, как легко она может ускользнуть, как мысли о доме, об отце или даже о том, чтобы вернуться к прежней жизни так и не оставили её детского сердца.

И вдруг я осознал, что больше никогда не успокоюсь. До тех пор, пока не уничтожу всё, что может её у меня отнять.