Закрой глаза — будет страшно

      Наступили выходные. Утро субботы, если быть точнее. Лично для меня, какой день недели в очередной раз сменившись миновал, роли не играло — мне одинаково безразлично — но я желал какого-нибудь значимого события для Сони. По своему доброму принципу и чтобы немного её приручить.       Поэтому ко мне пришла мысль: организовать нечто пусть не особенное, но простое и для неё понятное, что-то совершенно обыденное. Такое, что она сможет воспринять сразу, моментально испытав радость именно из-за заурядности этого события. Без лишних усилий, бездумно, ничего не делая — всё сделаю я.       Проблема к этому благому стремлению у меня возникла только одна: у меня не было никаких друзей. У Сони же не имелось даже хороших знакомых. А в мои планы входило собрать именно компанию из людей. Если повезёт, то разговорчивых и не занудных. Чтобы поиграть с ними в настольную игру, провести время во дворе, на улице, может даже выпить. Почему нет? Идея растворить в кока-коле Сони немного виски не казалась мне преступной. По крайней мере, она была наименее аморальной из всех тех идей, что я на её счёт вынашивал. Тем утром мне пришлось повозиться с контактами в телефоне, чтобы найти подходящих кандидатов к себе в дом. В итоге собрались трое, каждый из них оказался парнем, и только у одного была девушка. Все четверо согласились прийти.       — А что ты здесь делаешь? — внезапно, обучено беззвучно, возле кладовки, внутри которой, словно черт из табакерки находился я, возникла любопытная чудо-игрушка Соня.       В тот момент я как раз искал на полках складные стулья, чтобы выставить их на улицу. Соня уже давно проснулась, но всё утро, от чего-то провозилась в кровати, прячась в простынях, а потом ещё, не спеша, завтракала на кухне: монотонно отделяя орехи от скорлупы и корочку от хлеба. Это была у неё такая игра. Выходит, только-только она очнулась, нашлась и, похоже, ей стало всё таки интересно, где я нахожусь в доме.       Как минимум, мне хотелось верить, что ей стало без меня немного тоскливо. За её независимость я не переживал, так как заранее не оставил в доме арахиса — аллергия не должна была её поразить — а за остальное я волнений не испытывал.       Со вчерашнего дня единственным, что меня беспокоило, была неизбежная просьба Сони отпустить её домой, к папе. Я предполагал, что она обязательно начнет проситься к своему отцу, ведь и раньше уже намекала на эту возможность, пыталась у меня её выпрашивать. Как? Всё чаще затевала этот разговор, причём затяжно, дотошно повторяя одно и то же, с каким-то упрямым однообразием это делала, а взгляд свой опускала — то на свои ноги, то на мои, лишь бы не смотреть мне в лицо. Я знал и то, что на моё предложение пригласить отца в мой дом она не согласится, а если отправится к нему без меня — что, скорее всего, так и будет — то там и останется. С ним. Именно это фатальное для меня обстоятельство и стало основной причиной, почему я затеял всё что угодно, только бы не заказывать Соне такси до её дома.       — Хочешь помочь? — выдал я в ответ, решив и её тоже чем-нибудь занять.

Совместная деятельность сближает. А если ты занят делом, даже бессмысленным, из головы исчезнут глупые мысли, вроде рвения вернуться к родителям, которых уже давно стоило перерасти.

      — Ну давай, а что делать нужно? — без лишних раздумий согласилась она.       И я к Соне тогда полностью развернулся. Захотелось посмотреть просто, а не лишь додумывать, насколько искренне только что, она сказала мне то, что она сказала. Притворялась может, соглашаясь, чтобы мне угодить. Этим очаровав — сбить меня с толку. А в действительности, и думала только, как бы поскорее уйти.       Зачем бы, иначе, она да меня пошла? Сама. У неё ведь нет просто симпатичной для этого причины. Нет ни наличных денег, ни банковской карты — ничего, что могло бы позволить ей оплатить поездку, которую она, возможно, уже тайно от меня планировала. После больницы мы вернулись ко мне лишь с теми немногими вещами, что были в её палате, не заезжая никуда больше. И вот теперь Соня вдруг стала пригодна быть моей помощницей, сделать всё что угодно, лишь бы потом уговорить меня на то, что я и не думал одобрять.       — Зайди. — после затянувшейся паузы, я сглотнул и кивнул в её сторону, приглашая войти в кладовку. Соня сразу зашла. До этого она стояла за порогом, не делая ни шага вперёд, пока я не сказал. — Возьми вот эти подушки и отнеси их на веранду. К нам придут гости, наши друзья. А вечером ты и я посмотрим фильм.       Я говорил ёмко и прямолинейно. По делу — только о том, что предстояло сделать. С расчетом, что Соня тогда не станет выискивать во всём происходящем скрытый смысл. Пытался и сам поверить в то, что говорил, чтобы звучать поубедительней, а не коварно. Единственное, что во мне откровенно отсутствовало — это энтузиазм. Изобразить его я не мог, как бы ни старался. Но даже без него мне удалось подобрать нужные слова, чтобы создать подходящую атмосферу — нашу с Соней общность. Друзья наши, фильм тоже наш. Любимый. Какой именно фильм? Понятия не имею. Какой-нибудь. Тот, что будет идти по телевизору или тот, что мы выберем вечером. Вот он и станет любимым.       Соня замолчала и задумалась. Какая-то мысль промелькнула у неё в голове, но она проглотила её быстро и ловко, будто всё поняла и так. Следом она поправила хвостик на голове, слегка почесав макушку. А я застыл на месте, ожидая её ответа.       — Классно. — наконец выдала она. — А кто это, друзья?       Я окончательно тогда расслабился и снова повернулся к полкам, беря для неё одну единственную подушку.       — Наши лучшие. Самые лучшие, Соня. — произнёс я с лёгкой улыбкой, которую она всё равно не заметила.

***

      Было довольно прохладно. После обеда никто так и не вышел во двор. Соня, правда, очень хотела выйти на улицу, может перетрудилась излишне, таская подушки. Или же ей оказалось банально обидно, что делала она это всё по итогу бестолку — от этого может и рвалась из дома вон — с упрямством ребёнка.       — Завтра погуляем. — уже во второй раз стягивая с её плеч куртку, наобещал ей я. — Привезли пиццу, разве ты не проголодалась? Поговори с Лёшей. Он умеет делать карточные фокусы. Иди же, он тебе покажет. — я аккуратно подтолкнул её к шагу. На путь к нужному клоуну.       Соня ещё приболела, как мне показалось, и я желал удержать её поближе к любому теплу, тем более человеческому. Можно тогда и, чтобы без меня неподалеку. А Лёша, один из пришедших, был когда-то моим однокурсником, мы вместе с ним учились. Я неплохо его знал — это он меня плохо — как и все остальные гости. И мне он виделся самым подходящим собеседником для Сони. Лёша мог поддержать абсолютно любую тему, даже самую тривиальную. Он болтал без умолку, а обо мне, при случае, мог рассказать только лучшее. Если подобное, как-то сумело бы реанимировать мой устоявшийся, кошмарный и мучительный портрет, крепко застывший в глазах Сони.

Стала бы она думать обо мне безупречнее, скажи ей Лёша, что у меня, на самом деле, имеется отличное чувство юмора? Вряд ли. Сделать обо мне более обоснованный вывод — я уже помог Соне сам. Без шуток.

      — А ты кем работаешь? — поинтересовался Лёша у Сони.       Он пил водку с апельсиновым соком. Соня же, следуя моей рекомендации, села с ним на диван. Не рядом, а на противоположной стороне софы. Я — вполуха стал подслушивать их разговор. Не с самого начала, а когда остановился у них за спиной. Зная, что ответы Сони будут бесполезными, как и вопросы Лёши к ней, я не испытывал фанатичного желания вслушиваться в их диалог.       — Никем. — ответила беспечно Соня. — А ты кем?       — Помогаю здесь и там важным людям. Я ведь учился с Димой на факультете политологии, и вот, я хотел стать тайным агентом — и я им стал. — так же размыто, как, наверное, и всё перед его глазами от выпитого коктейля, незатейливо вещал Лёша.       — И что ты делаешь? — продолжила заинтересованная Соня, безропотно поддерживая беседу. Она говорила ласково, и я поэтому был уверен: Соня нисколько не сомневается во всей той чепухе, которой делился с ней мой знакомый.       — Ну, например, я встаю у чьего-то дома, паркую возле машину и так каждый день. День и ночь. Спустя какое-то время, обычно непродолжительное, нужный человек начинает это замечать — авто у своего дома. И... больше ничего делать не нужно — он у тебя на крючке. Ведь лучше всегда додумать, на всякий случай начать опасаться. А если станешь с слишком большой уверенностью предполагать неверное — что тебе всё только кажется — в конце тебя будет ожидать нехороший сюрприз.

***

      Оказавшись внутри комнаты, я стал набирать ванную — это была ванная комната. Сначала я попытался настроить нужную температуру вручную, её подгадывая, покручивая ручки на кране, но ничего не выходило. Я тогда включил только холодную воду, а после — только горячую и держал свою руку в этой воде, что меняла градус с каждой секундой, пока она не достигла нужного мне градуса и глубины. Мне требовалась температура, как у любого человека: тридцать шесть или тридцать семь. Но у Сони была температура тридцать восемь, она точно простыла. Такой и стала, поэтому, подготовленная ей мною вода.       После я позвал её, и она пришла. До этого Соня находилась внизу, была увлечена телевизором — тем самым фильмом, который мы с ней так и не досмотрели. Наверное, поглощена кино она оказалась не сильно, ведь, несмотря ни на что, на целый этаж, что нас разделял, услышала мой голос. Я окликнул её негромко, и она разобрала это с первого раза.       Появившись, Соня ещё что-то жевала, стоя в дверях, и, вроде бы, не намеревалась принимать водные процедуры. Так — чтобы сразу. Но чего-то она точно теперь ждала. Пришла ещё лишь только потому, что я её позвал, и она не подозревала меня ни в чём.

Если бы имела сомнения — не пришла. И она бы ничего не жевала. Соня могла притвориться и глухой. Иногда она свято верила в то, что умеет мне врать.

      — Что, вместе что-ли? — было единственным ко мне вопросом, который слетел с её губ. Её пытливые глаза остановились на ванной, что прямо за мной.       Поинтересовалась она обеспокоенно, и я намеренно тогда затянул с ответом.       — Нет. Тебя только искупаем.       И я не был уверен, но вроде бы это принесло ей облегчение. Странно на самом деле, ведь ей предстояло залезать в воду голышом. И если меня это смущало по-хорошему, то по-хорошему её должно было смущать это по-плохому. Может, Соня и не очень-то всё поняла, она могла посчитать, что я из ванной выйду. Но быстро, сразу следом, смекнула, что не выйду — и тогда она просто на месте, также как и я, замерла.       — Вода остынет. — поторопил её я, скрещивая на своей груди руки.       А потом, я взял с прикрученной к стене полки бутылку с пеной и к Соне спиной развернулся, став заливать жидкость с запахом клубника-кокос в воду. Услышал тут же, краем уха, как что-то упало тихо на пол, с неё спало. Раздеться она поторопилась, не догадываясь, что ей можно было и не спешить вовсе — я занял ведь себя специально, я даже старался выглядеть небрежно, долго возился с крышкой, которую попросту мог и сломать. Я и не помышлял поворачиваться.       Она как-то очень быстро, шустро запрыгнула в воду и вся моментально утонула в пене. Я сел рядом, на плитку у самой ванной, возле неё. Почему-то Соня не расплела свои волосы, а весь день она трогала макушку, и я сдернул тогда резинку с её головы сам, распуская ей хвост. Этого не ожидая, Соня тут же покрыла голову руками, открыв тем самым вид на свою грудь. Она запереживала, дёрнулась — застав и меня врасплох.       — Что не так, детка? — спросил я с удивлением, начав и опасаться.       Только она не ответила, а я, этого не дожидаясь, уже склонился к ней, отодвинув её руки в сторону. И я больше ничего не спрашивал, но Соня, вроде бы, и так мне разрешила это сделать. Ведь ничего против не сказала, а значит что позволила. Я осторожно провел по её волосам пальцами, рассматривая её голову. Там, где левее, полукругом, явно виднелось меньше волос. Так, словно незначительный их клок выпал.       — Не знаю. — наконец сказала мне Соня. — Это ещё в больнице началось. Или раньше… я не помню. Если что, я папе тоже ничего об этом не говорила. Мне его жалко, куда он со мной пойдет? Это само пройдет.       Считая моё сердце глубоко равнодушным, Соня почему-то скрыла от меня с ней происходящее. Или, может быть, она стеснялась мне сказать. Но я вновь провел по её волосам пальцами и ей улыбнулся, чтобы она не продолжала считать ни один из своих выводов верным.       Дальше я помыл ей голову шампунем. Шею, лицо и плечи мылом. И я мало на неё глядел. Мне было нечего разглядывать под пеной, что её покрывала. Мне было нечего найти на её теле, чего я не знал. Делая всё, я вообще не выражал никакого к ней влечения — ни физического, что стало бы ей заметно, очевидно, ни словами, которые могли бы смутить. Я мог её смутить, если бы только захотел. Я бы это сделал, долго не думая. Но во мне этого не было — ни тяги, ни влечения. В этом всём не имелось никакого сексуального подтекста и даже романтического.

Может быть только это было чем-то больным, но не заразным и не для кого не смертельным.

      Я после помог ей выйти из ванной, завернул её в полотенце. И здесь уже мог быть менее асексуальный жест с моей стороны, ведь я поцеловал её в лоб. Соня сразу побежала в комнату, и мне даже предвиделось, что радостно. Слишком быстро — она явно убегала. Так, словно она неплохо отделалась — я не знал. Склонялся к мысли, что да, наверное неплохо.       Потом я закрыл за ней дверь и, раздевшись, не меняя пенной воды в ванной, погрузился в неё с головой. Я утонул в Соне. И это, может быть, что было дальше, был вовсе уже не платонический акт. Только Соня в нём не участвовала. Я всё сделал сам.