Закрой глаза — будет страшно

      Мне пришёл имейл с приглашением на какой-то концерт. Обычная рассылка, вот только мероприятие явно не подходило для моего возраста — и было совершенно непонятно, как я вообще попал в их базу.       Красочная digital-брошюра обещала выступления каких-то незнакомых мне артистов и настаивала на дресс-коде для входа. В качестве ориентира была даже нарисована девочка с ярко-зелёными волосами, в розовой юбке и коротком топе.       Сначала мне стало смешно, а потом — жутковато. И я просто закрыл ноутбук.       Тем более что было совсем не до писем — внизу меня ждала Соня. После того, как внезапный визит полицейского миновал, вместе со всеми возможными последствиями и её хаотичным испугом, я пообещал ей разговор.       Даже не совсем разговор — я жаждал услышать от неё честный монолог, для начала.       — Что пошло не так? — это я первым начал говорить напрямую. — Почему ты решила, что можешь просто уехать? Не сказать мне ни слова? Не спросить, что я думаю, не попросить помощи, если твой отец вдруг понял, что тебе она срочно необходима, настолько, что — клиника, госпитализация? Ты правда считала, что мне вообще не стоит знать?       До этого Соня стояла в коридоре, а потом медленно опустилась в кресло. Молчала долго — будто и сама не до конца понимала, как всё так получилось. Или просто не хотела вспоминать. А потом, не спеша, заговорила:       — «Я же тоже этого хотела. Разве нет?»       Так я и думала, после того как ты ушёл. Сначала — первый час, а после ещё пару. А потом, уже вечером, когда нужно было идти к себе, ложиться спать… я вдруг почувствовала странную неловкость — опасалась лечь в кровать. Будто ты там остался. И дело было не в том, что я вдруг поняла: нет, я ничего не хотела тогда, на кровати перед чтением книг. А потому что… мы ведь никогда не спим вместе.       И прошла первая ночь, которая должна была быть без тебя — но ты был. И именно из-за этого мне понадобился ещё один день дома. Который я у тебя и попросила.       — Тебе не кажется, что ты и Дима не так давно знакомы, чтобы уже начинать жить вместе?       Именно с этого вопроса началось моё утро дома. До этого папа и слова о тебе не сказал. Я тоже молчала. Просто думала. Я всё ждала, когда наконец окажусь в постели опять. Чтобы проверить — исчезнешь ли ты.

Из моей головы. Из-под простыней.

      — Мы давно знакомы. — сорвалось у меня тогда. — Ты разве не помнишь? Я и Дима встречались ещё в детстве. У тебя на дне рождения.       На самом деле, я вовсе не была уверена, что папа ошибается. И правда, мы с тобой никогда заранее не договаривались делить один дом. Но что-то во мне всё равно хотело нас с тобой отстаивать. Будто всё происходящее — это ошибка, а значит, нужно хоть какое-то оправдание. И если уж никак не исправить, то хотя бы объяснить, сделать допустимым.       Папа посмотрел на меня тогда так, будто я его обманула. За завтраком повисла тишина.       — Разве это считается? — он не стал задавать уточняющих вопросов, просто продолжил мою попытку построить теорию о близости между людьми, которые решают быть вместе. — Отсчёт начинается с момента, когда человек находится в здравом, взрослом состоянии ума.       Я пожала плечами:       — Считается. Дима сказал, что это была судьба.       Дима, я правда хотела, чтобы папа смягчился. Но, кажется, после этих моих слов он возненавидел тебя ещё сильнее — окончательно. Он выглядел так, словно хотел нас обоих осудить — громко, с обвинением. Особенно тебя. Но просто промолчал.       И в тот день мы ведь собирались поехать в магазин вместе. Всё было нормально. Почти. Но из дома так и не вышли. Папе не понравилось, как я оделась. Точнее… я просто не захотела надевать шапку. А зачем она мне, если мы на машине? Только он всё продолжал настаивать, как будто своим упрямством мог повернуть время вспять. Вернуть меня в ту прежнюю версию — ту самую, послушную дочь, которой я когда-то для него была. Но он не мог. Он уже сам не справлялся. И тогда он просто взял с полки шапку — это было всё, что у него осталось — и хотел натянуть её мне на голову. Только вот в самый последний момент папа вдруг остановился.       Он сразу заметил. Ну, ту мою проблему с волосами. Что их всё сильнее не хватает.       Наверное, если бы я и сама понимала, почему так, почему это вообще происходит со мной — у папы не возникли бы в голове самые страшные предположения, какие только могут прийти родителю.       Он решил всё сразу. Без уточнений, без размышлений.       Он решил, что виноват ты.       И не в каком-то моральном смысле — мой отец вообще с трудом воспринимает такие вещи, как ментальные травмы или то, что психика может влиять на тело. Нет, он решил буквально. Решил, что ты меня ударил.       — Это что? — спросил он сначала. А я… слишком долго ему не отвечала. Просто пожала плечами — и тем самым позволила ему самому додумать всё остальное. — Ты упала? Порезалась? Тут как будто зажило уже, но волосы не растут.       — Да это просто… — выдохнула я, не зная, что сказать.       И вот тогда всё началось.       — Ты ведь не забыла, кем я проработал всю свою жизнь? — выдал он, глядя на меня в упор. — Если ты думаешь, что я не смогу по деталям воспроизвести каждый возможный сценарий, что мог произойти между тобой и Димой — ты сильно ошибаешься.       Он схватил меня за локоть. Не грубо, но совсем не так, как делал это раньше. Я испугалась. По-настоящему. И на секунду — всего на миг — его лицо показалось мне твоим, Дима.       — Он тебя толкнул, да? Был пьян, вы поссорились. Ты упала, ударилась головой. Не сказала никому. А кому скажешь? И, разумеется, в больницу он тебя не повёз, этот выродок. Вот и заросло как попало.       — Нет, папа. — прошептала я.       Слёзы сами начали катиться по щекам. И именно в этот момент он окончательно решил, что я вру.       — А что тогда? Отвечай.       И… мне не осталось больше ничего. Совсем ничего. Кроме как сказать то, что я сама считала единственным правильным, единственно честным.       — Это началось после… после отравления. Когда я лежала в больнице. — я заикалась, едва подбирала слова. Мне было страшно. И ещё страшнее — от того, что мы с папой никогда не говорили вот так: по-настоящему, по-взрослому. — Пока я там лежала, я ведь всё вспоминала. Всё, что происходило за последние полгода. Мы с Димой… мы ведь начали встречаться. Я была очень взволнована... И иногда бывает так, что ты цепляешься за первые, трудные чувства. И даже если они пугают тебя, ты продолжаешь в них жить. Потому что не знаешь, как иначе, и не понимаешь, как бывает по-другому. И Дима, он… он не всегда знал, что со мной можно, а что нельзя. Иногда он делал мне неприятно. Делал то, чего я не хотела. То, что было против моей воли. То, против чего я не успевала… не могла сказать «нет». И даже потом, когда… когда вроде всё было нормально, это не отпускало меня. Я не могла забыть. Мне всё время было плохо. Стыдно. Я не знала, кому это можно сказать. И вот теперь — говорю тебе. Только… только не рассказывай маме. Пожалуйста.       И на этих словах во мне будто что-то замкнулось. Ты ведь когда-то сказал мне — не рассказывай папе. А теперь я сказала ему — не рассказывай маме. И стало так жутко: будто между нами и взрослыми возникла цепочка молчания. В которой всё ужасное можно проговорить — но только наполовину, только через шепот и закрытые двери.

Где правда просто передаётся по кругу, как нежелательные знания, нехорошая память.

      Ну а потом — всё. Папа решил, что меня нужно увезти из города. Что мы уедем вместе. Через своего знакомого он быстро нашёл клинику неподалёку. Он сразу поверил. Услышал меня — и этого оказалось достаточно. И я снова не смогла сказать «нет». Потому что почувствовала: мне и самой это нужно.       А ты был бы против, Дима — я знала это. Поэтому и боялась тебе сказать. Не хотела даже произносить вслух, что, несмотря на твою просьбу… если она всё ещё хоть что-то для тебя значит… я всё-таки рассказала обо всём папе.       И только уже когда я была в поезде, мне вдруг захотелось тебе позвонить. Очень сильно. Настолько сильно, что я просто задыхалась от этих слов, которые так и не сказала тебе. Но папа забрал мой телефон — и больше не отдавал. Он, наверное, знал, что я всё испорчу. Что поступлю «неправильно». И оказался прав.       Я ещё помню, как он ушёл обедать, а я осталась — не пошла. И тогда я постучала в соседнее купе. Там была женщина и я попросила у неё телефон. Сказала — всего один звонок. Но когда она протянула мне его, я вдруг резко поняла, что… больше не знаю твой номер. Ни одной цифры. Всё стёрлось.

И тогда я подумала — а если я не помню наизусть твой номер, значит ли это, что я тебя не люблю?

      Оказавшись в клинике, первую ночь я так и не сомкнула глаз. Там всё пахло сном, которого никогда не будет. Я лежала на спине, почему-то сравнивала тебя и моего папу, водила глазами по потолку, рисуя на нём ваши лица — одно поверх другого. А потом, в какой-то момент, услышала, как зашуршали простыни на соседней кровати.       — А ты как сюда попала, кстати? — спросила девочка, и в темноте её голос прозвучал настолько обезличенно, будто она спрашивала, какая у меня любимая еда. — Тебя тоже изнасиловали, и ты хотела себя убить?       Сначала я ей не ответила. Даже не вздохнула. Я опешила. Мне стало тошно — как будто её слова были железной перекладиной — больно ударившей меня в живот. И всё внутри меня действительно отозвалось. Скрючило. С её речью, казалось, смертельно опасно соприкасаться. И я знала ещё: она не шутила. Я сразу поняла — то, что она сказала, было её правдой.       — Нет. У меня просто болит голова, вот и всё. Родители сказали, что так будет лучше. Побыть здесь один день. — выдавила из себя выдумку я.       Она, кажется, не заметила моей фальши. Или решила сделать вид, что не заметила.       — Я просто спросила... — пробормотала она и повернулась к стене. — Тут почти все так попадают. Думаю, я права.       После этого в палате стало совсем тихо. Даже тише, чем было. И я продолжила смотреть ей в спину, в эти беспокойно выпирающие лопатки под её майкой, думая — наверное, она просто больше не удивляется. Не спрашивает по многу раз «зачем». И я вдруг стала опасаться — от мысли, что, может быть, скоро и я стану такой. Как она.

Вообще-то, я хотела сказать: «Нет. Он меня не изнасиловал. Он мечтал меня изнасиловать. И это… другое».

      Только какая, в сущности, разница, если всё равно — я оказалась там. В той палате. Вместе с ней.       Наверное, я и правда стала такой. То есть, какой-то не такой. Потому что когда увидела тебя — ну, когда ты пришёл в клинику — я сначала подумала, что брежу. Что тебя не может быть, а если ты и есть, то ты должен немедленно исчезнуть. Уйти.       И нет, мне не стало лучше. Просто к тому моменту я наконец решила: мне необязательно тебе звонить. Необязательно выискивать твой номер из тумана подсознания, который, скорее всего, моя память специально стёрла. Чтобы защититься.       Вот и когда ты заговорил — я всё ещё не верила. А когда ты попытался меня коснуться, когда всё же коснулся… я не смогла сдержать то, что так долго держала в себе. Ту реакцию, наверное, которую я должна была проявить ещё тогда, в тот первый момент, когда всё случилось между нами впервые.

Когда твои прикосновения закончились кровью на простыне.

      А там, в лестничном пролёте, всё закончилось всего лишь кровью на моём ухе. Я ударилась, да. И мне было больно, но не так страшно, как в тот день. И знаешь, я бы изувечила себя как угодно, сколько угодно раз — лишь бы это никогда не происходило, так, как оно произошло.

Ты ведь тоже жалеешь, Дима? Что тогда так поступил?

      А уже после, когда я вернулась в палату, ко мне подошёл врач. Начал задавать вопросы — кто ты? Почему приходил? Что между нами?       И я взяла и сказала:       — Никто он. — сразу. Без паузы, будто заранее решила. А потом — не выдержала. Добавила: — Он мой лучший друг.       Но было уже поздно. Они мне не поверили. И… я ведь правда не считала нужным рассказывать им всё. Это не их дело. Они ничего не знают и ничего не поймут. Но всё равно — те слова, даже если они были наполовину ложью… нет, даже не поэтому. А потому что я-то знала: это не правда. Ты — не никто. В груди будто что-то провалилось. От слов о том, что ты никто — образовалась дыра.

Я не могла называть тебя так. Вот и сделала тебя другом.

      — Ты что, сбежать пыталась? — снова прицепилась ко мне соседка, повернувшись со своей койки.       Она сразу заметила моё забинтованное ухо, заплаканные глаза и то, как я скомкала в руках простынь.       — Нет. — отрезала я. — Я просто смотрела в окно.       — Там решётки. Зачем смотреть?       — Меня навещали.       — И что? Хотела увидеть?       — Нет. Хотела убедиться, что он уходит.       Слушая Соню долго, почти безостановочно, на этот раз я не выдержал — остановил её. Я хотел прервать её ещё в начале. И в середине тоже. И после. Но каждый раз — сдерживался. Потому что знал: ей нужно всё это выговорить.       А теперь — мне нужно было, чтобы она знала:       — Я никуда тогда не ушёл. — сказал я. — Я сидел в машине, прямо у твоих окон. Но ты не включила свет.       Соня подняла голову. Её глаза блестели — не просто от слёз, а от того, что эти слёзы стояли там давно.       — Я ведь до сих пор думаю, что всё это из-за тебя. И не потому что мне поставили кучу диагнозов. А потому что кроме тебя — в моей голове нет больше ничего. И это ненормально. И мне не всегда нравится это чувство. Иногда — оно пугает. А ещё… ещё я думаю, что тебе это нравится. И... Что ты никогда не попросишь прощения. Ни за что.       Тогда я подошёл ближе. Совсем. Опустился на колени перед ней, как перед кем-то, кого давно загнал в угол. Пальцами коснулся её бедра — и, склонившись, поцеловал его сквозь ткань джинсов. Ласково. Так, словно это могло хоть что-то исправить.       — Прости. — выдохнул я, не отрываясь. — Для меня тогда тоже всё было впервые. Я просто… слишком хорошо умею делать вид, будто мне не страшно. Убеждать себя. Заставлять себя. Заставлять других. Это всё, что я умею. Всё, что во мне есть. И по-другому у меня не получается.       Её рука дрогнула. Маленькая ладонь упала мне на голову — сначала неуверенно, а потом провела дрожащими пальчиками по волосам. Как будто я был не тем, кого она боялась, а тем, кого ей всё ещё было жаль.       — А Марго? А другие девушки? — её голос сорвался. — Ты их не обижал? Среди них не было такой, кто… кто была первой?       Я застыл. Медленно поймал её тонкую ладонь — дрожащую — и аккуратно отстранил. Поднял на неё глаза:       — Нет. Я встретил тебя — и после этого больше никого не встречал. Потом просто… всё шло своим чередом. Во взрослой жизни ты не выбираешь, Соня. Ты не считаешь. Я и не считал. Не задумывался о чьих-то чувствах. Мне бы хоть раз свои понять. — я ненадолго замолчал. — А если ты про близость… мне никогда не приходилось кого-то уговаривать. Все сами. Соглашались на всё. Или даже меня упрашивали.       — Я не про это! — быстро перебила она, почти в испуге, накрыв мои слова своими.

Я замолк.

      Лицо Сони снова стало отстранённым, как будто она ушла внутрь себя. Эта тема… Она была не для неё. До сих пор. И теперь. Похоже — навсегда.       — А как мне тогда ещё себя оправдать в твоих глазах, детка? — выдохнул я, глядя на неё. — Я ведь не могу поместить тебя в свою голову… ты бы там не выжила и дня. — я сделал паузу. — Может, всё-таки выйдем на улицу? Теперь моя очередь — рассказывать тебе про арест. И про всё то, что было потом. — я встал, протянул ей руку. Она немного помедлила, но всё же встала тоже. — Уверен, ты бы смеялась до слёз, если бы меня всё-таки посадили. — добавил я.       Соня вдруг действительно засмеялась. Тихо. По-настоящему. Как будто впервые за долгое время. И я запомнил этот звук.       — Нет. Не правда. — тихо возразила она.       — Ну, знаешь, не ври. — усмехнулся я в ответ. — Мне бы, впрочем, было всё равно. Отвертелся бы как-нибудь, а потом всё равно за тобой пришёл. Представляешь, как неловко тебе было бы? Выйти замуж за настоящего преступника.       Соня замерла. Побледнела, словно в моих словах для неё было нечто большее. Самое большое.       — Что? Всё так. Где, кстати, то кольцо? — я оглядел её руки. — Хотя… не важно. Давай выберем тебе новое? Сегодня же. И мне тоже.