Закрой глаза — будет страшно

      Я вёл её за руку. Держал не крепко — больше удерживал, чем сопровождал. Достаточно убедительно, чтобы Соня не отскочила, если вдруг решит передумать. Если в самый последний момент — когда я уже достану пластиковую карту — откажется от покупки.       Откажется от меня. А значит — и от нас.       Была бы на её месте любая другая — не Соня — мои опасения оказались бы беспочвенными. Все девочки ведь любят подарки. Особенно те, что подороже. Особенно те, что блестят. Которые рассказывают о покровительстве. Настолько многообещающие, как кольцо.       Всё, что клянётся быть вечным — завораживает. Такие вещи кажутся хоть чего-то стоящими. Но для Сони всё это, я знал, не значило ровным счётом ничего. По крайней мере, не так много.       Я ведь почти был уверен: ей до сих пор было безразлично, если она весь остаток жизни проходит, скажем, с электронными часами на запястье. С тем самым розовым резиновым браслетом — вместо «Ролекс». А подарил бы я ей «Ролекс» — она бы просто сказала, клянусь: «Спасибо», и… убрала их в ящик.

Неосознанно подальше. Но с осознанной благодарностью.

      Вот почему я и хватанул её за руку. За её ручку — всё ещё голую на подарки. На всякий случай.       Подозревала ли Соня вообще — если глобально — к чему я её вёл? Что это такое и насколько безвозвратно — стать моей на бумаге? Подписаться сначала в загсе, потом у адвоката, и… много чего ещё ей придётся подписать.       И нет, настолько связывающие обстоятельства я обозначил бы не потому, что переживал: как однажды мы непременно расстанемся с громким, сокрушительным скандалом. Мне наплевать на конфликты. Я их не планирую. Я вообще не тот, кто ссорится. Просто я тот, кто делает так, чтобы уйти было невозможно.

Потому она и не сможет уйти. В этом и есть весь фокус.

      Соня станет моей — официально. В глазах государства, церкви и всех тех, кто решит сунуть нос в наши дела, усомнившись в дозволенности нашей связи. И куда тогда денется хорошо одетая девочка, которой было предоставлено всё: дом, тёплая постель, безбедное существование — если она однажды решит, что может жить без меня? Как она объяснит, почему отвергла мужа, который кормил её с серебряной ложечки и, что уж скрывать, почти безответно любил?       Я ведь обязуюсь устроить всё именно так. И даже если она когда-нибудь станет безобразно рыдать, рассказывая о чём-то слишком личном, сама Соня будет выглядеть опрятно. Слишком хорошо, может даже избалованно — настолько, что её вряд ли кто воспримет как настоящую жертву домашнего насилия.       Хотя я этого и не планировал. Я вообще никогда не предусматриваю зла без смысла. Я не выхожу из себя беспредметно.       В общем, доказать, что ей чего-то не хватило — или наоборот, что моя опека оказалась невыносимой — станет сложновато. Бумага будет говорить против неё, как и её привилегированное положение. Этот документ зазвучит куда убедительнее, чем всё то, что Соня сможет неясно сказать.       И, когда я в последний раз проверял — вроде бы миром всё ещё правили мужчины, а богатых по-прежнему ненавидели. Что изменит одна капризная, пусть даже очень очаровательная, девочка? Она что — расплачется об этом? Пускай.       На улице было пасмурно, в моей машине — прохладно, а внутри магазина оказалось слишком много света. Тёплого. И зеркал — с перебором, я бы так сказал. Казалось, глаза были повсюду. Смотрели на меня — на то, что я не побрился с утра. Смотрели на Соню. А вот её, похоже, во мне не смущало ничего. Может, и смущало — я наверняка вызывал у неё беспокойство, какое-то постоянное, трепетное волнение — но явно не своей щетиной. Она сжимала мою руку — вернее, уже почти выпускала. Её ладонь медленно спадала, цепляясь только за мой указательный палец.

Ювелирный магазин, конечно. Самый банальный шаг на пути к рассеянности и аду.

      — Что-то конкретное интересует?       Продавщица нам улыбалась. Но устремилась взглядом не на меня, а на Соню. То есть — промахнулась. Очень непрофессионально с её стороны.

Разумеется, интересует. Кольца. Обручальные. Также, как, между прочим, интересует и другое: как ввинтить в этот тонкий пальчик кольцо так, чтобы оно срослось с костью.

      — Кольца. Только без камней. — произнёс я спокойно. — Просто. — пауза. Я чуть подтолкнул Соню вперёд, к витрине. — Для неё вот. А потом подберём что-нибудь для меня.

Да. Просто. Потому что она — просто девочка. А я — просто мужчина. Всё действительно настолько просто.

      И это не про сексизм, это иерархия мира: кто-то сверху, кто-то снизу, и всё как надо.       Я поставил Соню вплотную к витрине, сам встал за её спиной — так, чтобы продавцы сразу поняли, кого нужно обслуживать, а она — что ей положено выбрать. Соня ведь застыла, будто вкопанная, а когда вынесли первый лоток с кольцами, потянулась к ним неуверенно. Тянулась ещё, не зная, какое именно возьмёт первым — а я уже знал. Конечно, не выдал ни звуком, ни взглядом своей проницательности, но отметил это ещё до того, как её пальцы коснулись нужного.

Для меня она — прозрачная. Как и стекло витрины, за которым ей сегодня позволили что-то вообще захотеть.

      Таким вот образом, сперва безучастно, я и стоял, лишь наблюдая. Тихо, вежливо. Так, как ведут себя приличные мужчины, когда играют в относительную нормальность. Те самые, что уже сделали с глубоко обиженной и несчастной что-то достаточно неприличное, чтобы теперь привести её в ювелирный. Всё выглядело почти благородно. Как жест компенсации.       — Это вот. — Соня вскинула на меня голову, чуть повернулась. — Берём?       Смотрела снизу вверх, ждала — моего разрешения, согласия. Продавец напротив тоже замолчал. Видимо, так было принято: жених решает, невеста спрашивает. Всё по правилам. Тривиально до зевоты. И как же мне, в сущности, всё это было безразлично.       Но я всё равно кивнул. Позволил. Пусть думают, что у нас — как у людей. Пусть и Соня так думает. Особенно Соня.

Потому что потом, Соня, я поведу тебя венчаться. В церковь. Ты — в белом. Я — рядом. Богу в глотку стану костью. Вот тогда и посмотрим, чьё ты создание.

      Да, моё маниакальное желание присвоить её не просто телом, а сущностью — преобладало. Одержимость не ограниченная плотью. Поэтому кольцо себе я выбрал почти не глядя. Оно ничего не значило. Просто замыкало обряд. Главное уже случилось, а потом мы ушли.       Обратно в машине Соня молчала. Держала коробочку двумя руками, бережно, как будто там лежало не украшение, а что-то живое. Я медленно выехал со стоянки, бросив на неё короткий взгляд. Вид у неё был… светлый. Успокоившийся.       — Знаешь, мы с тобой сегодня сделали большое дело. — сказал я с подчеркнуто тёплой интонацией. — Это шаг. Важный шаг. — я улыбнулся ей, чуть приглушённо, как делают взрослые, когда разговаривают с детьми. Например, после визита к врачу для сезонной инъекции. — Всё ведь и начинается с мелочей. Кольцо сегодня — завтра церковь. Ты в белом, я рядом. И всё правильно. Всё по любви. Правда?       Соня замерла. Наверное, не до конца понимая — или же представляя предложенный мной сценарий впервые. В её глазах мелькнуло что-то вроде замешательства. А потом она оживилась, кивнула, заглянула мне в лицо. Заговорила — почти взахлёб, почти счастливо:       — Да… я, я даже не думала, что это будет так просто… и красиво. А ты, ты когда сказал про… церковь, Дима. Ты имел в виду, что…       Резко зазвонил телефон. Я сразу перевёл взгляд на экран, лежащий у меня на колене. Фокус с Сони исчез.       — Не задавай вопросов, детка. Мы всё уже решили. — сказал я вполголоса. Подмигнул.       Через секунду уже прижал телефон к уху. А Соня замолчала, так и не дождавшись продолжения. Я потянулся к панели и прибавил звук радио. Чтобы ей не было скучно, чтобы голос не мешал.

***

      Когда мы вернулись, в доме было чисто и пахло кондиционером для белья. Служба уборки приходила — я вызывал их заранее, пока нас не было. Они и запустили стиральную машину. А после ушли, как и договаривались, не дожидаясь ни режима сушки, ни хозяев. Оплата, в любом случае, всегда — вперёд.       И в этом не было снобизма. Просто дом большой, работы в нём много, а поддерживать порядок некому. Я — содержу Соню, а Соня — обслуживает меня.       По привычке, а может, и с перепугу, Соня сразу пошла в свою комнату — к себе поспешила. Она явно пребывала в каком-то эмоциональном потрясении, в понятном лишь ей одной, новом восприятии действительности. Потому что поплелась она, утащив с собой оба кольца. И своё, и моё прихватила.       Ещё она забрала наверх остатки десерта — ванильного торта в коробке на вынос, который мы забрали из ресторана, где ужинали. Хотя его всё-таки стоило убрать в холодильник. Зимой ведь неплохо топят — капризный крем, как минимум, растает за ночь. А как максимум — Соня доест его утром и отравится.       В общем, мне она ничего не отдала. И не то чтобы я настаивал — я был вполне сыт. Да и пришёл к себе домой. Всё у меня было: в каждом ящике, на каждом углу — моё имущество. А у Сони… ничего. Комната, что раньше была гостевой, по сути оставалась пустой. Но теперь она её обживала — понемногу появлялись её вещи. Из нового: торт. Кольца.       Только это — её последний вечер в той спальне. Так что, может, она и напрасно старалась. Но я не останавливал — за этим было приятно наблюдать. Словно за дитём, которое строит домик из веток на пороге чужого замка.       Ещё немного, для приличия, я посидел внизу. Прислушиваясь — как она поднимается на второй этаж, как осторожно закрывает за собой дверь. И только потом сам пошёл наверх. Постучал — негромко, просто чтобы дать понять: я здесь. Без ожидания немедленного ответа.       — Неси сюда свою подушку, Соня. — сказал я через дверь.       Произнёс мягко, почти с игрой. Не предложил — уведомил. Без нажима.       И уйти я ещё не успел, а она уже открыла. Появилась в дверном проёме с подушкой, крепко прижатой к груди. На лице — то самое, знакомое мне выражение: неуверенность, вперемешку с готовностью. Ни «зачем», ни «почему» не прозвучало. Только лёгкая, молчаливая растерянность — как у друга, которого позвали с другого конца двора погулять, просто так, без объяснений, а он уже согласен.       — А одеяло тоже брать? — спросила она. Один-единственный вопрос, будто на всякий случай.       — Нет. — я сдержал улыбку. — Поделим одно. Так уж и быть.       Я бы мог ей признаться, что и подушка её мне к чёрту не сдалась. Но мне был нужен предлог — безопасный, формальный. Такой, за который она могла бы уцепиться, не пугаясь собственной слабости.       И идея оказалась вполне действенной. Соня сразу поняла: ей предстоит лечь в другую кровать. Может, не сразу осознала — в чью именно. А может, просто гнала прочь ту самую догадку, что тревожила её сильнее всего, отгоняя сон.       И я уже всё сказал. И она всё верно услышала. Всё так же, почти играючи, я снял с происходящего любой налёт очевидной серьёзности.

Всё, что почти сходит за игру — с Соней выходит лучше всего. Так было всегда.

      Потом — шаги. Мои уверенные. Её — нет. Другая дверь. И другой воздух. Мой.       — Ну, давай. — я хлопнул ладонью по кровати рядом с собой. — Удобно, правда?       Мы уже были у меня. В спальне, где всё было так, как я люблю: плотно закрытые шторы в любое время дня, запахи — те самые, успокаивающие. Стерильные. Остальное только мешает отдыху.       Я сел — и только потом она. С задержкой. До этого я всё выжидал: когда Соня самостоятельно поймёт, что теперь и эта комната принадлежит ей. Или, точнее, что она принадлежит мне — вместе с этой комнатой. Но она всё стояла. А потом всё же села. Будто что-то внутри сопротивлялось самому выводу, долго и упрямо. А в какой-то момент, кажется, она вообще решила отказаться от любых выводов.       — Не стесняйся. Ложись. — сказал я, всё так же ласково, но уже уверенно. Может быть, даже настоятельно. Кто-то ведь должен был контролировать, взять ситуацию в руки. Соня всё ещё колебалась, вот и я решил немного помочь. Взял следом и её запястье, оказывая нужную поддержку. — Ну что ты? Привыкай. — я улыбнулся. — Теперь я твой мужчина.       Она ничего не смогла мне ответить. И я знал, что её слова вовсе необязательны, и если она молчит, значит, я всё делаю правильно.       Тогда я немного наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, но что-то привлекло моё внимание. Я заметил, как она сжимает что-то в своей ладошке.       — Разожми руку. — произнёс я. — Покажи мне, что там. — моя ладонь легла поверх её — спокойно, тяжело. — Что это?       — Там... — выдохнула она, не глядя. — Просто… я… взяла их. Почему-то.       Колеблясь, Соня всё же приоткрыла пальцы. Я сам разжал её кулак — неторопливо настаивая. Внутри лежали кольца. Маленькое — её. Второе — моё. Оба были тёплые. Даже горячие — будто она всё это время держала их крепко, с тем усилием, которое только могла выдать. Словно думала, что если отпустит — они исчезнут.

Вместе со смыслом. Вместе со мной. С тем, что я сказал, что они значат.

      Кольца буквально пропитались её нервозностью.       — Ах вот как... Значит, ты их взяла с собой, детка. Потому что хочешь, чтобы всё сделал я, верно? Я сделаю. Я всё сделаю. — произнёс я немного иронично, глядя на неё. — Правильно. — я взял своё. Потом — её. — Так и поступим.       Она совсем протянула ко мне руку — молча. И я надел кольцо на её палец. Аккуратно. Не спеша. Как положено. Соня, конечно, пыталась выглядеть спокойной, даже дышать перестала. Но я понимал: она смущалась самой мысли о том, как сильно ей этого всего хочется.       И только после, когда я решил, что окончательно получил на это право, я отнял у неё и подушку тоже. Уложил её — рядом с собой. На свою подушку уложил, её осталась на полу. Всё — как и планировалось с самого начала, о котором она, правда, ничего не знала.       Соня безропотно легла на спину. Я — рядом с ней. Взял её пальцы в свои — не грубо, а показывая. Направил её руку туда, куда хотел: к себе на живот. Положил. Прижал сверху ладонью — чтобы не убирала. Пока не привыкнет.       — Вот так. Так лучше всего. — сказал я. — Не против?       — Нет. — слишком быстро ответила она. — А ты?       Я ей ничего не ответил. Её вопрос был лишь бессмысленным продолжением диалога, который сейчас был ни к чему. И она не выдернулась.       Пальцы у Сони были тёплые, но судорожные. Лежали у меня намного ниже груди, на коже, под моей футболкой. Да, это почти ничего — но мне показалось, что весь фокус моего тела был сосредоточен именно в этой точке. И тепло, словно импульс, пошло вниз.       Глубже, дальше. Ниже.

И да — я мгновенно почувствовал, как у меня начинает разгораться внизу живота. В паху. Тяжело и глухо.

      Её рука оставалась неподвижной, а вот моё тело — нет. И мне пришлось вдохнуть, неглубоко, только чтобы удержать себя: не двинуться, не сказать лишнего. Не сейчас. Но я сразу уловил, как у неё чуть дрогнули пальцы. Возможно — всё-таки почувствовала. Конечно, почувствовала. Она не могла не заметить: её ладонь лежала прямо там, где от моего спокойствия уже мало что осталось.       И тогда она замерла. Не убрала руку — просто… напряглась. Застыла, как перед бегством. Соня не подняла глаз, не задала ни одного вопроса. Не подала ни малейшего вида, как в ней что-то испугалось. Или, может, только попыталось это сделать.       А что ещё можно было ожидать? Ей ведь никто раньше не растолковал, что это нормально — быть тронутой и вызвать в мужчине нечто осязаемое. Что так и выглядит желание. Неудобное, весомое, честное. И я не спешил ничего объяснять, я молчал. Дышал носом, тихо, ровно. Чтобы не выдать себя больше, чем уже выдал.       — А ты сделаешь на завтрак блинчики? — внезапно спросила она.       — Сделаю. — пообещал я.       Завтрак… Да, именно об этом она и подумала. О каком-то далёком утре. Ведь оно — в будущем, а я — здесь, в настоящем. Меня лучше обходить, заменять на любую безопасную мысль.       И в этом — был не просто её возраст. В этом была вся разница между нами: в восприятии, в опыте. В том, как устроена наша психика.